Возлюбленный мой читатель, очень тяжело мне без твоей помощи.
Унываю...

+79216459607

О ПОЛЬЗЕ ХОРОШЕГО ВОСПИТАНИЯ

А кто-нибудь еще пьет чай из блюдца? Я в детстве пил из блюдца, это было нормально. Удобно, наливаешь, блюдце широкое, чай быстро остывает. Наверное, до армии пил из блюдца, или раньше перестал. Однажды мы с мамой увидели в музее художника Бродского на площади Искусств акварель Кустодиева "Извозчики". Там извозчики пили чай из блюдца, и мама с тех пор хихикала надо мной, что я пью чай "а-ля извозчик". После армии точно уже, кажется, не пил из блюдца ни разу. Дети мои вообще ни разу не пили. Уже появилась возможность покупать воду питьевую, и их мама уже просто разбавляла им чай холодной водой. Да, у Митьки с Ванькой уже нету опыта чая из блюдца, совсем нету. Если была кружка без блюдца, мама говорила мне, пей из ложечки. И дуй. Дуй на горячее, так быстрее остынет. И, главное, не хлюпай. А горячим чаем как можно не хлюпать? Втягиваешь его хоть из чашки, хоть из блюдца, хоть из ложечки - все равно хлюпаешь.

Мама моя приехала в Ленинград в 1966 году из провинции, из Омска. И папина питерская родня с нормальным петербургским снобизмом смотрела на нее, как она говорит, как ведет себя. И мама во мне воспитывала какой-то свой взгляд на поведение ленинградского ребенка.

Вот, хлюпать нельзя, это я сказал. Были еще правила, чего нельзя делать за столом.

Нельзя класть или ставить локти на стол. Это все я вам рассказываю, наверняка, знакомые вам правила, но у нас это были какие-то очень строгие правила. Мама очень внимательно следила, чтобы я их выполнял. И так локти нельзя на стол.

Нельзя потягиваться за столом и зевать.

Нельзя разговаривать, когда жуешь.

Нельзя помогать накладывать еду в ложку пальцем - только хлебом.

Конечно, нельзя есть без хлеба. Будешь есть без хлеба не наешься.

Откусывать хлеб от куска - плохо. Надо отламывать от него кусочки и отправлять их в рот.

Тарелку нельзя облизывать. Только хлебушком или булкой. А лучше даже отломить кусочек хлеба и повозить его по дну тарелки вилкой.

Нельзя пить суп через край тарелки, когда тебе уже надоело добирать остатки бульона ложкой. Мама строго за этим следила.

Однажды к нам пришла мамина приятельница, тетя Катя, которая у нас считалась мерилом хорошего поведения и вообще интеллигентности. И мы ели суп. Я терпеливо заливал в рот бульон ложкой, ложка за ложкой. И вдруг тетя Катя, та самая, рафинированная интеллигентка, берет руками тарелку, поднимает ее и говорит мне:

- А теперь, Илюша, я покажу тебе, как не надо делать никогда.

И допивает остатки бульона через край.

Для меня был шок. Границы дозволенного сдвигались.

Да, кстати, суп в рот надо было закладывать острым концом ложки, а не пить его оттуда с краю, иначе получалось хлюпанье.

Нельзя шкрябать чайной ложкой по дну чашки, когда размешиваешь сахар.

Нельзя есть пирожное без ложечки, только ложечкой.

Нельзя облизывать пальцы.

Сидеть за столом надо было прямо, не сутулиться, не разваливаться, сидеть на краешке стула. Примерно на одной трети стула - не глубже, спина прямая. Руки, опираются запястьями о край стола, и возле тарелки лежат только кисти.

Через весь стол тянуться нельзя. Надо попросить передать тебе, если что-то нужно.

Говорить надо всегда "пожалуйста" и "будьте добры".

Нельзя хлюпать носом и втягивать в себя сопли. Нельзя говорить слово "сопли", оно неприличное. Нужно говорить "насморк".

В конце еды нужно обязательно сказать "спасибо". На "спасибо", сказанное после еды, надо отвечать "на здоровье", никакое не "пожалуйста". Я и сейчас, даже если еду едим готовую, я после еды не встану из-за стола, не сказав "спасибо".

Ну и дети должны обязательно после еды спросить:

- Можно выйти из-за стола?

То есть обычно одной фразой:

- Спасибо. Можно выйти из-за стола?

Еще в конце 90-х с Митькой я пытался внедрять это правило. То есть мне было непонятно, как ребенок может покинуть обеденный стол, не спросив разрешения. Ничего уже у меня не вышло.

Вообще ребенок должен был есть, что ему положили. Никто никогда не спрашивал:

- Что ты будешь?

Или, например:

- А ты суп будешь?

Или:

- А что ты будешь, кашу или яичницу?

Никто никого никогда не спрашивал. Что положили, то и ешь. Причем до конца. Историю про "Общество чистых тарелок" все, думаю, читали.

Или вот это прекрасное из жизни моих уже детей:

- А ты какие, Митенька, наденешь сегодня в садик шорты? Синие или оранжевые?

Я свирепел враз:

- Да какие дадут, пускай такие и надевает!

Ну так и было, что дали, в том и пошел. В моем детстве. Я не говорю, в хорошем или в плохом, в моем.

Нельзя было ничего брать без спроса, особенно угощения и сладости, или сласти, не знаю, как правильно. В вазочке лежат конфеты. Ты не можешь просто подойти и взять конфету. Или лежат мандарины. Ты не можешь просто подойти и взять мандарин. Ты должен спросить взрослого. Просто так нельзя. Это дома. В гостях что-то взять нельзя категорически. Нужно спросить у мамы сначала, можно ли тебе спросить у хозяев, удобно ли тебе спросить у хозяев, можно ли тебе взять конфету из вазочки.

А в моем случае нельзя было и этого. У нас считалось, что любая такая просьба означала "попрошайничать". А попрошайничать плохо, потому что мама сама знает, что тебе нужно. И если тебе нужна будет конфета, она сама тебе предложит. А попрошайничать - ужасно.

Если тебя кто-то чем-то угощает, тебе нужно посмотреть на маму и взглядом спросить у нее, можно ли тебе брать угощение. Иначе это неприлично и нескромно. А надо обязательно быть скромным. Если мамы рядом нет, надо сказать:

- Спасибо, я не хочу.

Даже если хочешь или даже если очень хочешь:

- Спасибо, я не хочу.

Нельзя перебивать взрослых.

Нельзя влезать со своими репликами во взрослые разговоры. Если хочешь что-то сказать, дослушай, пока взрослый закончит говорить, тогда спроси разрешения сказать или задать вопрос.

Категорически невозможно делать взрослым замечание.

Нельзя говорить "дяденька" и "тетенька". Нужно говорить "мужчина" и "женщина".

Нельзя говорить хочу "писать" или "какать". Нужно говорить "можно мне в уборную по маленькому или по большому".

Одну мою ровесницу ее бабушка долго учила:

- Светочка. если ты захочешь какать, а у нас будут гости, то ты должна сказать "Бабушка, я хочу сливу.

Когда пришли гости, Светочка вошла в комнату и, увидев на столе вазу с фруктами, сказала:

- Бабушка, я хочу сливу. И какать.

Нельзя громко смеяться.

Нельзя жестикулировать. Если сидишь не за столом, то руки положи на колени. И пусть они там и лежат.

Нельзя о присутствующих говорить при них в третьем лице.

Нельзя показывать пальцем. Этот запрет был настолько строгим и столько раз я получал от мамы по вытянутому вперед указательному пальцу, что потом много лет я на все показывал только средним пальцем.

Ну да, ногти грызть нельзя, но я грыз, как только мама ни боролась с этой привычкой. Мазала мне руки горчицей, выстригала их до мяса. Била меня на даче по рукам крапивой. Ничего не помогало. И все прошло само в начале 8 класса, когда я влюбился и стал работать над своим имиджем. И с тех пор не грызу.

В школе здороваться нужно было с каждым взрослым, который проходит мимо тебя по коридору. Знаешь ты его или не знаешь. Просто наклонить голову.

Взрослым всегда только "Вы". Мои братья и родной и двоюродные по папе старше меня все на 25-30 лет, я им "выкал". Даже своему родному брату Боре.

Я говорил "Вы" своим омским бабушке с дедом. Им это ужасно нравилось. Все остальные их внуки им "тыкали", я самый старший - "выкал" до самой их смерти. Выкал я и всем маминым омским и деревенским братьям. Для них это было в диковинку. Помню, дядя Коля, когда я ему что-то объяснял на "Вы", крутил вокруг себя головой, не понимая, кого я еще кроме него имею в виду.

Немножечко про еду.

Бутерброды были у нас с маслом. Под колбасу и под сыр мазали сливочное масло. Я честно, не помню, когда я последний раз мазал маслом булку или хлеб. Может, лет тридцать назад.

И яичницу и картошку и все-все-все жарили у нас на сливочном масле, постное было неочищенное и с осадком. Я помню вкус яичницы на сливочном масле. О, моя диета!

И еще вспоминаю детские деликатесы.

Если ничего вкусненького дома нет и мама ничегоне испекла. Булку с маслом посыпать сахаром. И угощение еще более высокого класса - на булку с маслом нарезать шоколадную конфету - это уже было настоящее пирожное. Или на ту же булку с маслом - положить и размазать ложечку варенья.

Но варенье, банку варенья, которая стоит в буфете, ты не можешь брать без маминого разрешения.

И все же мы как-то выросли. Со всеми этими "можно " и "нельзя". И ничего такие получились. И как-то даже состоялись.

А дети наши выросли уже вообще без всех этих "можно " и "нельзя". И тоже получились замечательные.

Чем больше живу, тем больше сомневаюсь в важности хоть какого-то воспитания. Кажется, только опыт и пример. Только твой личный пережитый опыт и пример жизни твоих родителей - вот что воспитывает. Их отношение к тебе. Их отношение к другим. Их отношение друг к другу. Любовь, в конце концов - это воспитывает. А все остальное - так, слова.

Один мой практичный друг говорит мне так:

- Если твое писательство тебя не кормит, так нечего тебе тогда и писать.

Я с ним не спорил и не соглашался целых четыре года. Потому что четыре года мое писательство меня кормило. Я был нужен, вы меня читали, ну и поддерживали, кто чем мог. С прошлого месяца мое писательство перестало меня кормить, как раньше, а с этого - совершенно. Я без упрека. Ну нету у трех миллионов русских православных и у 20 тысяч моих читателей возможности поддерживать независимого православного писателя, публициста и блогера, ну, значит, нету.

Всем трудно, я понимаю, что всем сейчас очень трудно. Все что-то ищут, меняют, перестраиваются. Так и писатель. Кто сказал, что писатель должен всегда оставаться писателем? Незаменимых нет. Полно народу, кто напишет здесь о Церкви, о ее проблемах, о православии не хуже, чем я. Ну вот и пускай пишут.

Ушел думать, как жить дальше.

+7-921-645-96-07

А я не чувствую никакой своей ответственности за войну.
Вот вообще никакой.
Я ее не начинал, никогда ее не поддерживал, солдат на нее не посылал.
Я не веду с ней борьбу. Кому-то, может, кажется, что веду, это не так.
Я живу как живу. Стараюсь быть честным, не всегда получается.
Да я и с Патриархом не веду борьбу, и с церковными проблемами...
Я вообще не борец. Я абсолютно мирный уступчивый человек.
Но я пишу, и многие к этому относятся как к борьбе.
А это не борьба.
В том смысле, что у меня нет миссии, что-либо переменить, вот вообще никакой миссии.
Я нормальный здравомыслящий человек, чтобы понимать, что ничего я ни в чем не поменяю. Никто меня не послушает и в себе или в своей деятельности не переменит.
Просто я пишу, что думаю. Я акын. Вот тут заболело - написал. Вот тут порадовало - тоже написал.
И единственная борьба, наверное, которую я веду, это чтобы мне сохранять возможность писать и говорить, что думаю.
Как? Просто продолжаю писать.
Впрочем, некоторую миссию я все же вижу в том, про что и как я пишу. Она проста.
Чтобы люди, лишенные голоса или не знающие, как высказаться самим, вдруг прочитали мысли, сходные с их мыслями. И почувствовали, что они не одиноки.
Батюшки, которым нельзя слова острого сказать.
Миряне, которые не решаются сказать вслух про то, что видят, и от чего у них болит.
Просто люди, которым нужны единомышленники.
Единомышленник - заезженное слово. А ведь это про тех, кто мыслит как ты. Как я. Как мы.
Одиночество человека бывает особенно ужасным именно оттого, что рядом с ним мало кто мыслит как он. Ты не один. Но ты один. Не с кем слова сказать, некому открыть свои мысли. Не от кого услышать, что он думает так же. Это очень важно, мне кажется.
Самые теплые и важные слова, комментарии и личные письма - про это.
Спасибо Вам, дорогой И.А., как же радостно Вас читать, ведь я думаю так же.
Это в вечном моем сомнении, зря я тут пишу чего-то, пером скриплю, давлю пальцами на клавиши, или не зря, свидетельствует, что не зря.
И мне хочется как-то просто обратиться к своему читателю, обычному человеку.
Не слушайте никого.
Вы ни в чем не виноваты.
Никакой, нахрен, ответственности.
Взбесившиеся ублюдки захватили власть в нашей стране. Это ужасно. От нашего имени они несут и сеют смерть. Но они сколько угодно могут пытаться замазать и нас вот этой невинной человеческой кровью: украинских женщин и детей, которых они убивают, украинских солдат, которых они убивают и заставляют убивать, наших русских солдат, которых они заставляют убивать и погибать самим.
Но это делаете не вы и не я. Это делают они. Это на них Суд Божий и человеческий.
А мы просто люди.
Мы просто живем: любим, страдаем, плачем. Радуемся. Даже в эти трудные дни - Господь дает причины для радости.
Будем как-то и дальше жить. Будем любить, страдать и плакать. По великой Божьей милости.
По Божьей милости.

А вот как, интересно, соотносится антиваксерство и поддержка (...)?
Надо бы исследовать.
Оценили 3 человека

Какой еще человеческий вид деятельности предполагает, что нужно изо дня в день, из года в год, повторять одни и те же заученные тексты, ходить по помещению в одном и том же порядке, входить, выходить, переходить, следить куда можно ходить, куда нельзя, спиной или лицом куда можно стоять, а куда нельзя, когда можно сидеть, а когда стоять, петь одни и те же песнопения, открывать и закрывать двери между помещениями всегда в одном и том же месте одних и тех же текстов, среди бела дня зажигать и выносить свечу, заносить и гасить свечу, движением рук изображать невидимый крест, совершать разные манипуляции с металлической баночкой на цепочке, в которой тлеет уголь и ароматические кусочки смолы, иногда брать большую кисточку, макать ее в воду и обрызгивать этой кисточкой водой других людей. Макать маленькую кисточку в масло и всегда в середине определенных текстов и действий мазать лбы людей этим маслом и и этой кисточкой.
Причем твой профессионализм будет определяться не тем, насколько удачно или неудачно ты вносишь какие-то творческие изменения в эти все процессы, наоборот, чем неукоснительнее и строже ты во всех этих движениях и текстах соблюдаешь один и тот же порядок, не сбиваешься, не путаешься, ничего не меняешь, тем тебя больше хвалят и поощряют.
Ну вы понимаете, о чем я.

МИР НАОБОРОТ
Помню, Ваньке было лет пять, и он стал меня спрашивать, почему я в лифт вхожу первым, а также, из лифта почему его первым выпускаю.
- Видишь ли, Ваня, - отвечал я, - Во-первых, потому что такие правила. А во-вторых, правила такие, потому что если двери вдруг случайно закроются, то безопасней будет, если ты окажешься один, без меня, на лестничной площадке, где вокруг будут люди, а не запертым в одиночку в лифте.
Ваня посмотрел на меня с сомнением и сказал:
- Ты что, папа, и правда считаешь, что мне одному среди людей безопаснее, чем запертому от них в лифте?

Если вы захотите поздравить автора с праздником Святой Троицы, автор будет очень рад.
Купит себе бутылочку коньяка, например.
Сыра с плесенью.
Вкусных сочных азербайджанских помидоров, таких, знаете, с пимпочкой.
Огурчиков сорта зозуля.
Замаринует шашлык.
А еще бутылочку портвейна купит на десерт.
И пирожные "картошка" производства "Север", который до войны, до той войны, назывался "Норд".
Возьмет Машу, кота Тузика и, может быть, даже выедет в этом прекрасном сочетании на природу.
С праздником вас всех, дорогие мои, с Днем Рождения нашей Церкви!

+79216459607

А что, те дни, когда апостолы совершали Евхаристию (пребывали в общении и преломлении хлеба) до сошествия на них Святого Духа, или на тайной вечери, когда Иисус сам преломлял хлеб и благословлял вино, это была еще не настоящая Евхаристия? Они тогда еще не становились Церковью?
Просто интересуюсь.

А вместе с огненными языками спустились к ним с Небес 12 антиминсов, и на каждом подпись...

Если вы захотите поздравить автора с праздником Святой Троицы, автор будет очень рад.
Купит себе бутылочку коньяка, например.
Сыра с плесенью.
Вкусных сочных азербайджанских помидоров, таких, знаете, с пимпочкой.
Огурчиков сорта зозуля.
Замаринует шашлык.
А еще бутылочку портвейна купит на десерт.
И пирожные "картошка" производства "Север", который до войны, до той войны, назывался "Норд".
Возьмет Машу, кота Тузика и, может быть, даже выедет в этом прекрасном сочетании на природу.
С праздником вас всех, дорогие мои, с Днем Рождения нашей Церкви!

+7-921-645-96-07

Был у нас преподаватель, который страшно сердился, когда слышал этот штамп про День Рождения Церкви на Троицу.
- Ну, да, а до этого Дух Святой на земле не действовал. И Авраам с Моисеем не Духом Святым водились, и Исайя, и Илия, и царь Давид... И в Церкви они все не состояли... И тут Дух Святой сошел на апостолов, и их туда сразу же приняли. Да, исполнение Церкви, Ее полнота стали возможны, полнота Ее Божественного замысла для человека - только в Иисусе Христе. Но Церковь была, Она предвечна, Сама Троица - Предвечная Церковь. Ну а на Земле... Адам и Ева, находясь в непосредственном богообщении, лицом к лицу с Богом - разве не были в Церкви? Мы говорим, мы в Церкви. А Адам и Ева - в Райском саду, вместе с Богом - и они не в Церкви. Или Моисей Боговидец - тоже не в Церкви... Не кажется странным?

Что делать, если твоя мать - убийца?
Да хотя бы это просто осознать нужно.
Ты же осознаешь все, что с ней связано - тепло, ласку, шлепки, подзатыльники, окрики, нежность. И то, как кормила, заботилась, растила. И то, как вредничала, мешала, не давала собой быть. Но и как на ноги поставила и сказала:
- Теперь ходи сам.
И вдруг она - убийца.
То есть твоей нежности к ней, твоей тоски по детству, по ее руке, пахнущей молоком, ничто не перечеркнет. Это надо понять. То, что ты понимаешь, что она убийца - не отменяет того, что она мать. И твоей любви к ней тоже не отменяет.
Да, она убийца. Но на свет-то ты без нее не появился бы. И стал тем, кем стал, тоже с ней. Благодаря ей. И вопреки ей. Но с ней. Она как была твоей матерью, так и осталась.
Это я про Родину, конечно же.
Я как-то пережил свое чувство Родины. Вот совсем не понимаю, про что это. Про Бога хоть немножечко понимаю, а про Родину совсем ничего. В том смысле, что не тинькает внутри. Детство вспоминаю - тинькает. Покойничков своих - тоже комок в горле. Родные места...
А вот это вот все про Родину...
Но многим трудно, я вижу, трудно.
- Ну не может же так быть, чтобы моя страна вдруг оказалась виновата. Чтобы мои братья пошли убивать. Чтобы моя страна была несправедлива. Чтобы моя армия вела себя так жестока. Чтобы во главе моего государства стояли убийцы и преступники.
Кажется, что если это так. то все, не на что опереться, почва уходит из-под ног. Как жить? А значит, и не может такого быть. Моя мать не может быть убийцей.
Да все может быть. Все.
И моя может. И твоя. И ты можешь. И я.
Есть и другая крайность:
- Если моя мать - убийца, то все, она мне не мать. Пойду другую мать искать.
Зачем? Я не очень понимаю. Как же она не мать. Раз ты так о ней рассуждаешь, то тем более мать она тебе.
Но просто и тем и другим это можно совмещать. Это нормально совмещать любовь и жалость к человеку и осознание ужасов, которые он творит.
Это вот эта христианская тонкая грань - любить человека и одновременно ненавидеть зло, которое он творит.
Наверное, так и с Родиной. Как жить среди людей, которые поддерживают эту резню? Ну, поддерживают. Их вот эти настроения - не люби, а их самих - да как же их не любить. Да и страну свою тоже. Если любишь - люби. А что она творит - отвергай.
Помните, как сказано
- Иакова возлюбил. Исава возненавидел.
То есть как Бог. Любит Он нас всякими. А зла нашего не терпит.
Нас любит. А зло, которое мы творим, ненавидит.
Вот и нам бы так.

Как-то сегодня вдруг дошло до меня, что Пятидесятница - это анти-пост.
То есть 7 недель до Пасхи, 7 недель Великого поста заканчиваются Пасхой.
А потом следующие 7 недель после Пасхи заканчиваются Троицей или Пятидесятницей.
Но поскольку Пятидесятница все-таки появилась значительно раньше всех наших уложений о посте, то скорее, пост - это анти-Пятидесятница.
Как-то так.

А в кафе крутят песни про Россию:

В мире сходятся и расходятся.
А здесь женятся по любви.
И глядит с икон Богородица.
И поют по утрам соловьи.

СВАДЬБА В МАСЛЯНОВКЕ
Мы приехали с мамой в Омск в январе на свадьбу маминого младшего брата, был 1972 год. Моя бабушка была родом из Масляновки - это латышская деревня недалеко от города, там половина нашей родни жила. Свадьбу гуляли в двухкомнатной городской квартире на Маркса. Человек тридцать городских и еще столько же из деревни приехало.
Вот вещи, которые поразили меня пятилетнего ленинградского ребенка.
На четвертый этаж мужики втащили трехсотлитровую деревянную бочку с пивом. Кровати вынесли к соседям, столы стояли везде, в обеих комнатах, в коридоре. Из деревни привезли кур, уток и гусей во множестве, тушу зарезанного поросенка. Он висел на кухне, от него время от времени чего-то отрезали. Полтора десятка женщин несколько дней солили сало, лепили пельмени, крутили котлеты, варили холодец, запекали колбасу. Гости после ЗАГСа залезли на свои места и, мне казалось, из-за стола не выходили. Они ели, пили, засыпали прямо на месте, сползая под стол или лицом на столе, снова просыпались, снова пили, ели, снова засыпали. По всей квартире на полу валялись пальто и шубы. Их было некуда повесить, ну и гости могли на них свалиться и поспать в любом месте. Через них просто перешагивали. Так три дня гуляли. На четвертый день все разъехались по домам отсыпаться, а на пятый договорились, что мы, городские, поедем в деревню, в Масляновку, догуливать. Поехали, по-моему, уже без молодых.
Там, в Масляновке, жила у бабушки вдова ее старшего брата, латышка баба Франя. У бабы Франи было три сына, моей мамы двоюродные братья. Со средним, с дядей Колей, мама с детства дружила, дружил и я.
У дяди Коли было две вещи, которых не было у нас с мамой в Ленинграде: мотоцикл с коляской и ружье охотничье. На мотоцикле мы с ним ездили летом за грибами и ягодами. Он женщин посадит: одну за собой на седло, двух – в коляску, ведра и корзины куда-то привяжет, а меня сажал перед собой, на бензобак, и я вместе с ним за руль держался. Сейчас была зима, мотоцикл стоял в сарае.
Мы приехали, человек тридцать городских – дед автобус заказал. И там тоже деревенских человек тридцать родни собралось. Где там баба Франя всех рассаживала в своем белом мазаном доме, непонятно. Летом-то ясно, летом в огороде, где картошкой все было засажено, когда важный случай, прямо посреди картошки ставили столы рядами, и там вся деревня гуляла. А вот зимой…
Помню эту еду.
Грибы соленые. Творог тоже соленый. Сметана. Горы наваренной картошки. Сотни нажаренных котлет из кабанчика. Сало. Хлеб из автолавки. Пироги и шаньги, конечно: рыбники, курники, плюшки…
И вот мы приехали, все пьют, гуляют, гармошка, конечно, частушки матерные. Вдруг гармонист пропал. Все бегают, ищут гармониста, все пьяные. Гармониста нет, а петь охота. Я сижу на крыльце, на мне шуба, шапка меховая. Дед тащит меня в дом, дает мне гармошку:
- Всё! Тихо! У меня внук из Питера, там на пианине учится играть. Давай, Илюшка, играй, - надевает на меня лямки, я сгибаюсь под этой гармошкой, - Давай Илья! Что? Не можешь?
Кто-то из дядьев пытается моими пальчиками давить на клавиши.
- Не можешь? Видали, как их там, в Питере, учат-то? На гармошке даже не может. Давай хотя бы простую. Смотри, - он пытается напеть, - Пе-ту-шок. Ну? Пе-ту-шо-о-о-к.
Дядька давит моими пальцами на какие-то кнопки, растягивает мехи, гармошка ревет.
- Во! – радуется дед, - могёт внучок! Это вам Питер! Это не деревня вам! – гордо оглядывает всех.
Кто-то из женщин подскакивает, уводит меня, все бросаются пить дальше.
Потом вдруг шорох.
- Шур-шур-шур-шур…
Все вокруг что-то носят, прячут, я слышу, два слова повторяются:
- Самогонка… Участковый…
Заходит милиционер в форменном полушубке. Баба Франя зовет его за стол. Слышу:
- При исполнении… Есть вопрос…
Она уводит его на кухню.
Я сижу в сенях на сундуке, покрытом лоскутным ковриком, из кухни слышу:
- По какому поводу собрались?
- Так свадьбу, товарищ лейтенант, догуливаем, Зойки, золовки моей, сына женили.
- Что пьете? Покажите, – пауза, - Что? Две бутылки водки на 60 человек? А почему все пьяные? Что? Уже всю выпили? Пустые бутылки сможете показать? Кассовый чек? Где