Чорт догадал меня родиться в России с душою и талантом.
АСП

У кого что любимое про ПУШКИНА.
А у меня, например, вот это:

"Выпив, настежь растворила она свой рот и всем показала: "видите - четырех зубов не хватает?" - "да где же зубы-то эти?" - "а кто их знает, где они. Я женщина грамотная, а вот хожу без зубов. Он мне их выбил за Пушкина. А я слышу - у вас тут такой литературный разговор, дай, думаю, и я к ним присяду, выпью и расскажу заодно, как мне за Пушкина разбили голову и выбили четыре передних зуба..."
И она принялась рассказывать, и чудовищен был стиль ее рассказа...
- Все с Пушкина и началось. К нам прислали комсорга Евтюшкина, он все щипался и читал стихи, а раз как-то ухватил меня за икры и спрашивает: "Мой чудный взгляд тебя томил?" - я говорю: "Ну, допустим, томил...", а он опять за икры: "В душе мой голос раздавался?" Тут он схватил меня в охапку и куда-то поволок. А когда уже выволок - я ходила все дни сама не своя, все твердила: "Пушкин - Евтюшкин - томил - раздавался". "Раздавался - томил - Евтюшкин - Пушкин". А потом опять: "Пушкин - Евтюшкин..."
Да, с этого дня все шло так хорошо, целых полгода я с ним на сеновале бога гневила, все шло хорошо! А потом этот Пушкин опять все напортил!.. Я ведь как Жанна д'Арк. Та тоже - нет, чтобы коров пасти и жать хлеба - так она села на лошадь и поскакала в Орлеан, на свою попу приключений искать. Вот так и я - как немножко напьюсь, так сразу к нему подступаю: "А кто за тебя детишек будет воспитывать? Пушкин, что ли?" а он огрызается: "Да каких там еще детишек? Ведь детишек-то нет! Причем же тут Пушкин?" а я ему на это: "когда они будут, детишки, поздно будет Пушкина вспоминать!"
И так всякий раз - стоило мне немножко напиться.
- Кто за тебя, - говорю, - детишек?.. Пушкин, что ли?.. - а он - прямо весь бесится: "Уйди, Дарья, - кричит, - уйди! Перестань высекать огонь из души человека!" Я его ненавидела в эти минуты, так ненавидела, что в глазах у меня голова кружилась. А потом - все-таки ничего, опять любила, так любила, что по ночам просыпалась от этого...
И вот как-то однажды я уж совсем перепилась. Подлетаю к нему и ору: "Пушкин, что ли, за тебя детишек воспитывать будет? А? Пушкин?" он, как услышал о Пушкине, весь почернел и затрясся: "пей, напивайся, но Пушкина не трогай! Детишек не трогай! Пей все, пей мою кровь, но господа бога твоего не искушай!" а я в это время на больничном сидела, сотрясение мозгов и заворот кишок, а на юге в то время осень была, и я ему вот что тогда заорала: "Уходи от меня, душегуб, совсем от меня уходи! Обойдусь! Месяцок поблядую и под поезд брошусь! А потом пойду в монастырь и схиму приму! Ты придешь ко мне прощенья просить, а я выйду во всем черном, обаятельная такая, и тебе всю морду поцарапаю, собственным своим кукишем! Уходи!" а потом кричу: "ты хоть душу-то любишь во мне? Душу - любишь?" а он весь трясется и чернеет: "сердцем, - орет, - сердцем - да, сердцем люблю твою душу, но душою - нет, не люблю!"
И как-то дико, по-оперному рассмеялся, схватил меня, проломил мне череп и уехал во Владимир-на-Клязьме. Зачем уехал? К кому уехал? Мое недоумение разделила вся Европа. А бабушка моя, глухонемая, с печи мне говорит: "Вот видишь, как далеко зашла ты, Дашенька, в поисках своего "я"!"
Да! А через месяц он вернулся. А я в это время пьяная была в дым, я как увидела его, упала на стол, засмеялась, засучила ногами: "ага! - закричала. - умотал во Владимир-на-Клязьме! А кто за тебя детишек..." а он - не говоря ни слова - подошел, выбил мне четыре передних зуба и уехал в Ростов-на-Дону, по путевке комсомола... Дело к обмороку, милый. Налей-ка еще чуток... "
В.Ерофеев

- Мне эти джинсы не только малы, но и велики.

В моей ленте столько фоток из путешествий!
Турция, Греция, Грузия, Италия, Германия, Франция, Америка, Испания...
Я очень этому радуюсь.
Потому что жизнь жительствует, она все равно жительствует, прорастает.
Богу Слава!

САЛАТ ДУШЕВНЫЙ
Я называю это - "салат душевный".
Все очень просто. Узбекские или азербайджянские помидоры. Огурец салатного сорта Зозуля. Укропчик, можно кинзу. Я очень люблю вместо традиционной травы положить рукколы, она дает особую, нездешнюю пряность. Сметана. Можно йогурт, кто худеет.
И вот тут главное.
Что делает обычный салат салатом душевным - соленый огурчик. Соли в салат не кладем, а режем соленый огурчик и вот тогда уже сметану или йогурт.
Думаю, я Америки не открыл, просто хотел поделиться, что вот эти свежие овощи с травой и сметаной - несоленые совершенно - и среди этой пресной почти безвкусной мешанины вдруг на языке, как жемчужинки вкуса - кусочки соленого огурца.
Да. Салат душевный.

Не место, где он живет, спасает человека, а произволение. Адам, праотец наш, и в раю пал, а Лот праведный и в Содоме себя сохранил.
(Св. Ефрем Сирин)

С этими обретениями всечестных глав пророка и предтечи. Как-то неудобно даже. Теряют, находят, снова теряют, снова находят. В итоге, нашли, кажется, целых три. И поклоняются совешенно равночестно, сразу трем головам. Может, это как раз по числу обретений?
Какое все это имеет к нам сегодняшним отношение?
Лавка древностей.
Церковь застыла в коллекционировании исторических диковинок.

Про голубое лобби все слышали.
Я тоже.
Причем рассказы семинаристов из разных российских семинарий:
- Вот этот, мы знали, что он голубой, - теперь епископ. И вот про этого знали - тоже епископ. И про этого знали - тоже епископ.

Но вот только про двоих у меня есть рассказы свидетелей из серии "Епископ и мальчики".
Вот как раз про этого, ну вы знаете, рассказывал один батюшка:
- Выгнали его, ну ты помнишь, и назначили к нам епископом, в нашу епархию. Мы ждем. И тут владыка N, который его выгнал, мне звонит и говорит "Сына убирай из алтаря, он его просто так не пропустит".
Ну я и убрал. Да он и не долго у нас служил.
Ну и вторая история. Ее мне друг рассказывал из российской глубинки:
Старчик наш отец Никита говорит:
- Отвези-ка ты меня в епархию к митрополиту. Только сына своего к нему не подпускай, не надо, держи возле себя.
А я тогда неразумный еще был, не придал значения словам.
А тут приезжаем, митрополит со старчиком нашим так вежливо. И со мной так обходительно. А потом у Вовке, к сыну моему подсел. И говорит с ним ласково, так ласково. Что, мол. а не хочешь ли поалтарничать? А в иподиаконы?
А потом гляжу: за жопу его берет. Вовку моего за жопу.
А Вовка-то и не соображает, 14 лет ему всего. И мацает Вовку за жопу.
В глазах у меня потемнело, я вскочил. Щас двину ему. Плевать, что митрополит.
А старчик-то наш отец Никита схватил меня резко и говорит:
- Вовочка, иди ко мне. Или ко мне, мой хороший. Ехать нам надо, владыко, совсем забыл, что ехать нам надо срочно. Вы уж простите.
Меня держит и Вовку тащит.
И мне:
- Чего сидишь, поехали скорее.
Подхватил Вовку моего и бегом с ним даже без благословения.
Его тогда уже все юродивым считали, ему можно было и без благословения.

ПИСАТЕЛЬ
Мама была еще жива, и я ездил к ней за город, в пансионат. У мамы была деменция.
Она летом и осенью 2020 дважды перенесла ковид, дважды подхваченный в больницах, куда ее увозили с сердечной недостаточностью. От этих ковидов она совершенно ослабла, перестала сама ходить и сознание ее спряталось уже куда-то далеко-далеко. Мы с сестрой поместили ее в городской филиал нашего замечательного пансионата, чтобы была поближе к больницам, последняя ее госпитализация из области далась всем нам в ноябре 6-часовым ожиданием Скорой Помощи. И вот там, в городе, за зиму она и ослабла. Ее привязывали даже к креслу, чтобы она сама не встала вдруг и не упала и ничего себе не сломала.
А в конце апреля решили, отвезем-ка мы ее снова за город. И вот чудо чудное. Там был карантин в связи с новой волной ковида, мы не видели ее месяца полтора, а тут начали снова пускать и мы с сестрой поехали.
Мама увидела нас и обрадовалась, попыталась сразу же сама встать с дивана и кинуться к нам!
Мама ходит!!!
Мама разговаривает!!!
Мама реагирует на какие-то воспоминания!!!
Живой, немного отстраненный человек. Удивительно.
Мы ходили с ней по территории, мимо газонов и тоненьких еще туй. Мы нюхали сирень. Она уставала, мы садились на скамеечку, разговаривали, потом еще гуляли.
А я знаете, как раз только издал свои два сборника рассказов и обсуждал с Машей, сколько мне нужно бесплатных книжек раздать самым-самым близким друзьям и родне. И говорю, когда уже всех перечислили:
- Знаешь, кому я хотел бы подарить свои книги? Конечно же, маме. Но куда ей? Она ничего не поймет уже.
И я выбросил эту мысль прочь.
И тут, нагулявшись, я схватился и побежал в машину за книгой.
Мама сидела на скамейке. Я присел рядом и дал ей книгу в руки.
- Можешь прочитать заголовок?
Мама без очков прочитала:
- Илья Аронович Забежинский, - и с удивлением посмотрела на меня.
- Я тут книгу написал, - говорю.
Мама снова прочитала вслух:
- Илья Аронович Забежинский. Ты что, писатель?
Потом мы еще погуляли, пришло время ужинать, надо было идти в домик, где она живет, да и устала она.
- Я книгу заберу или оставить?
Мама решительно сказала:
- Оставить.
И так и пошла в домик с моей книгой в руках.
- Вряд ли, конечно, она будет ее читать, думал я, - Но на тумбочку у кровати положит. И будет в руки брать и читать вслух:
- Илья Аронович Забежинский.
И приговаривать:
- Писатель.

Соскучились по летним поездкам? Хотите на море? Мне кажется, без скромности, это лучшее чтение для тихого летнего вечера. Не поленитесь.
ПРО ХАЧИКОВ
Шел 72-й год. Мне было пять лет. Я был тонкий, щуплый, прозрачный. Ребра торчали во все стороны. Я плохо ел. Болел часто. Округлые контуры впалого живота, тонкая шея, рахитичные ноги буквой «Х» – типичный ленинградский ребенок. Мама приняла решение везти меня на Юг.
Папа привез нас на вокзал. Посадил в поезд, чемодан притащил и засунул под лавку. Сел, посидел, поцеловал меня. Сказал, вздохнув:
- Держись сына!
И еще раз поцеловал. И колючей щекой прижался к моей щеке. И мне захотелось плакать. Но мне нельзя было плакать. Мама сердилась, когда я плакал. И я не стал. Я потерся только щекой об его щеку и зажмурился. А когда глаза открыл, папы не было. Он стоял на улице и махал нам через стекло и чего-то говорил, но не было слышно. А мама ему тоже махала и рукой показывала, что все, иди. А он не понимал и все кивал и спрашивал, чего она говорит? И вообще, ничего не было слышно.
Еще в купе был высокий военный. Он бросил свою фуражку на верхнюю полку и сказал:
- Давайте я окно открою?
Но окно не открылось
И мама сказала:
- Мы все здесь умрем от жары и духоты.
И вдруг подскочила:
- Я не помню, утюг я выключила?
И стала кричать папе через стекло:
- Утюг! Утюг!
И показывала, как будто она гладит. А папа ничего не понимал и смеялся за стеклом, потому что у нее смешно это выходило про утюг. А потом был страшный скрип, и поезд тронулся. И мама сказала «ой». И все в купе сказали «ой». И все начали махать в окно. И мама стала махать. И я тоже. И папа замахал и побежал за вагоном. Но недолго бежал. Поезд прибавил ходу, и папы уже не было видно. А мама сказала:
- Ну вот. Давай стелить постель.
Мы ехали в поезде. В купе пахло влажным крахмальным бельем, подкисшими помидорами и чесночной домашней курицей. Пахло немного потом и несвежей одеждой. И еще во всем поезде стоял тот сладко-соленый металлический железнодорожный запах, знакомый каждому, кто хоть раз ездил на советских поездах.
Мы ехали. Ели курицу. Ели помидоры. Ели вареные яйца. Я извелся и ныл. Мама сердилась, совала мне книжку. Книжку я читал, но нетерпеливо, и все ждал, когда приедем. Дяденька военный, который ехал на верхней полке, предложил вывести меня на перрон на большой станции. Мама сердилась. Говорила, что мы отстанем. Дяденька не спорил, вышел покурить и купил мне лимонад «Буратино». Мама сердилась. Говорила, что это лишнее. Что мы и сами самостоятельные. Вышла со мной на перрон и сама купила мне лимонад.
А на станции… На станции стояли загорелые толстые тетки – они все были толстые и загорелые – в цветастых ситцевых сарафанах и продавали жареную картошку, печеную курицу, соленые огурцы, жареные пирожки. Ведрами они продавали сливы, продавали груши, продавали вишню, продавали персики, продавали алые помидоры. Продавали красный лук длинными толстыми косами. Продавали тоненький длинный жгучий красный перец, вперемежку с зеленым, такими же толстыми вязанками, что и лук. С арбузами и дынями от вагона к вагону бегали черноусые горбатоносые смуглые дядьки. И дяденька военный, который стоял возле вагона и курил, сказал про них, что они хачики. Остановил одного и купил у него арбуз. И когда платил деньги, сказал ему почему-то:
- Ну что, Ара, хороший у тебя арбуз? Сладкий?
А я хотел спросить, почему «Ара», но было не до того.
В воздухе расплывался разноречный гулкий гомон, мягкий южный говор, он висел в горячем воздухе, окружал тебя, увлекал, как музыка. И запах плыл от всего этого изобилия дурманящий.
Как это передать, как пахнут попки у только что сорванных помидор? Вы переворачиваете помидор, а там стебелек и остренькие черешчатые зеленые листочки, и вы прямо носом зарываетесь в них, и дышите, и не можете надышаться. Или разноцветный южный сладкий перец в огромных сетках, совсем спелый, может быть даже слишком спелый? Или кастрюля с малосольными маленькими, уже немного бледными от рассола огурчиками, откуда торчат листья смородины, дуба и вишни и зонтики укропа?
Ах, если купить у тетки в ситцевом в горошек сарафане рассыпчатую

ра

ю

ра

ссыпчатую р

азварную молодую картошку, посыпанную укропчиком, откусить от той горячей, обжигающей десну картофелины и тут же отгрызть от маленького хрусткого, отдающего чесноком и смородиной холодного огурчика…
А мама тащила меня мимо, мимо цветастых разноголосых теток, к ларькам, продираясь через ряды, через потные тела, волокла меня за руку, спотыкаясь об их мешки, корзины, подносы, коробки, котомки и котюли. Возле ларька с лимонадом она остановилась, долго изучала его через стекло и со словами:
- Нет, мы не будем это покупать, мы просто отравимся, и все, - и уже мне, прячущему глаза, - А к тому же мы еще и отстанем от поезда, - потащила меня обратно в вагон.
Но уже через несколько шагов передумала, посмотрела на меня с тоской, вздохнула и потащила к ларьку обратно. И все-таки купила «Буратино». И потащила меня уже назад, к вагону, приговаривая:
- Горе ты мое. Ой, горе ты мое…
И так и тащила. Мимо теток. Мимо жареной картошки. Мимо вязанок перца и лука. Мимо кастрюль с огурцами. И я все так же спотыкался об их коробки, котомки и котюли.
Тетенька проводница возле железной двери вагона уже махала желтым флажком. Дяденька военный спокойно прохаживался. Поезд лязгнул и тронулся. Мама взвизгнула и побежала, не выпуская моей руки. Я побежал за ней. Поезд вздрогнул и остановился. Дяденька военный подхватил и подсадил нас легко на высокую ступеньку, прыгнул сам, за ним уверенно – запрыгнула проводница.
- Не зевайте мамаша, - устало и спокойно сказала она, - Если чаю нужно, подходите, титан нагрелся.
От большого крашенного неровной бежевой краской титана пыхало жаром и горько пахло черной угольной горячей пылью.
- Не зевайте, мамаша, - повторила проводница, - А то чай весь разберут. Следующий кипяток будет вечером, - и добавила громко на весь вагон, - Не стойте, не стойте, туалеты открою через десять минут.
Мама так же, как она тащила меня за руку вслед за поездом, проволокла меня по коридору, где я, не поспевая за ней, ногами собирал тряпошную полосатую дорожку, и втолкнула в купе.
- Что ты вечно придумаешь, - в сердцах сказала мама и упала на лавку, - Какой-то лимонад! Господи, как я устала! Я измучилась с тобой! – и сунула мне книжку, - Дай мне, пожалуйста, отдохнуть. Пять минут, дай мне отдохнуть!
- А я вам чайку принес. Горяченького. Горячий чай хорошо от жары помогает, - сказал дяденька военный и опустил на стол со звоном три стакана в темных серебряных подстаканниках.
- Господи! – воскликнула мама, - Господи! Этому будет конец?
Я взял книжку и вышел в коридор. За мной выскочил дяденька военный и осторожно задвинул за собой дверь в купе.
- Ну что, пацан, устала мамка? Устала… Ничего, скоро приедете, всего часов пятнадцать осталось.
Я откинул от стенки полукруглый стульчик и сел на него. Но читать не стал. Стал смотреть в окно. Поезд трогался потихоньку от станции. Поплыли мимо толстые цветастые тетки. Вязанки перца. Горбоносые дядьки с арбузами. И дяденька военный сказал:
- Вот ведь, хачики… Все вокруг захватили. Никакого покоя от них нет. Гляди-гляди! – он стал показывать мне пальцем в окне, - Вон гляди, ара арбуз уронил! Ага! Получи! Не будешь спекулировать!
Станцию проехали, и пошли мелькать белые низенькие домишки, лошадь возле забора, высокие деревья, пестрый шлагбаум, очередь из грузовиков на переезд, поля с высокими зеленоватыми пушистыми кисточками и желтыми яркими с черными сердечками подсолнухами. Дяденька военный наклонился ко мне и сказал:
- Ну, что, Илюха, скучно тебе? А ты послушай, как колеса разговаривают. Не разбираешь? Я, маленький был, тоже ездил, как ты, и слушал.
- Как они разговаривают? Просто чу-чу, чу-чу. И все. И опять чу-чу, чу-чу.
- Да нет же, Илюха. Ты внимательно послушай:
- Чу-чу, чу-чу.
Чу-чу, чу-чу.
Куда-куда
Илюша едет?
Чу-чу, чу-чу.
Чу-чу, чу-чу.
Куда-куда
Илюша едет?
Слышишь?
Мы сидели и слушали. Он на корточках возле меня, а я на стуле. И было тихо. И только вагон полязгивал. И колеса стучали. Подстаканники в купе за дверью позвякивали друг о друга. И подсолнухи мелькали за окном.
****
Мы с мамой жили в маленьком домике в маленькой деревне, которую все называли «станица». Я бывал уже в Сибири у

родственников в деревнях. Это были деревни и назывались они «деревни». Почему эта деревня называлась «станица», я не мог понять. Приехали мы дикарями на поезде до какой-то станции. Оттуда на автобусе в городок на море.
Нужно было найти жилье. Папа говорил нам поехать в санаторий. Но мама папу не послушалась. В санаторий не поехала. Сказала, сами жилье найдем. Поэтому злилась. Чемодан у нас был неподъемным. Папа, который оказался прав, остался в Ленинграде. Тащить чемодан было некому. Искать жилье с чемоданом было невозможно. Мама посадила меня на чемодан на автовокзале. Увидев мои готовые задрожать губы, велела:
- Сиди, жди. Встанешь с места, потеряешься, и я тебя никогда не найду. Вернусь через час.
Ее очень долго не было. Может быть, два часа. Может быть, два дня. Очень долго. Я сидел в тени на площади, под каким-то деревом, но было жарко. Я утирался панамой. Пил теплую воду из стеклянной бутылки, которую мне оставила мама. И ужасно хотел писать.
Писать было никак, потому что нельзя было оставить чемодан.
Автобусы перестали уже ездить, люди перестали ходить, смеркалось.
Мамы не было, и писать хотелось нестерпимо. Вероятность того, что мама все же никогда уже не придет, а мне придется писать в штаны, была невероятно велика.
Я заплакал. Нет, я не орал, все же я был уже достаточно взрослый – пять лет, как-никак. Но оснований не плакать не было никаких. Все было за то, чтобы заплакать.
В это время ко мне и к моему чемодану подошел взрослый парень. У него были черные треники и клетчатая рубашка с большим воротником. Рукава были закатаны выше локтя. Руки в пятнах от машинного масла. Он спросил немного певуче, с акцентом:
- Э-э-э, мальчик. Чего ты плачешь?
И хотя я ужасно боялся всяких незнакомцев, но здесь мне уже некуда было деваться. И я выдавил сквозь слезы:
- Писать ужасно хочу. А мама ушла…
- Э-э-э, ты беги, давай, вон за те деревья. А я тут твой чемодан посторожу. Беги, не бойся!
И я побежал. Когда я вернулся, возле чемодана стояла мама и ругалась на парня, зачем он стоит возле нашего чемодана.
Мама меня увидела и сказала:
- Ну, где ты ходишь? У тебя чуть чемодан не украли.
А парень гордо так сказал с акцентом:
- Я не крал ваш чемодан. Я не вор, - он, когда говорил, то руками размахивал. А мама взглянула на его ладони в черных масляных пятнах, и он сразу перестал размахивать, и руки за спину спрятал. И еще раз повторил, - Я не вор.
А мама не слушала его и сказала:
- Я не знаю, Илья, зачем мы сюда приехали. Это все какое-то несчастье. Я не нашла нам никакого жилья. Люди тут неприветливые. Все уже сдали. Никто нас пускать не хочет. И чемодан, вон, тоже чуть не украли. Где мы теперь будем ночевать? Прямо тут, среди бандитов?
А мальчик сказал:
- Ой. Вам что, жить негде? А мы комнату пока еще одну не сдали. Если хотите, поедемте к нам.
- А вы далеко от моря живете? - подозрительно спросила мама.
- Мы недалеко, - сказал мальчик, - Но какая вам разница? Вам же жить негде.
А мама почему-то сказала:
- Мы не нищие, - и хотела рассердиться. Но потом передумала и даже улыбнулась мальчику, - Ну, где ты живешь? У вас и правда комната есть? Ну, веди тогда.
И мама в одной руке потащила чемодан и не разрешала мальчику помочь. А другой рукой потащила за руку меня. Мама всегда считала, что меня надо тащить. Как будто я тоже чемодан. А парень сказал:
- Не надо никуда тащить. У меня машина «Рафик». Я вас отвезу. Это недалеко. Есть маленькая станица. Мы там живем. А на море вы будете ездить на автобусе – пятнадцать минут.
- Как пятнадцать минут, - остановилась мама, - Это нам не подходит!
- Походит – не подходит, - добродушно проговорил парень, - Вам же все равно ночевать сегодня негде. Завтра еще поищете. А может, - он улыбнулся, - может, вам понравится. У нас тихо. Отдыхающих немного, много зелени, молоко свежее, и фрукты дешевле – сады у всех.
- Фрукты? - вскинулась мама, - Молоко? - посмотрела на меня, и опустила руки, - Что с вами делать? Чемодан хоть поможете дотащить?
- Да я же и сам Вам все время предлагаю, - весело подхватил парень чемодан и понес его к машине.
Мы ехали и ехали. Наверное, не очень долго. А мама подозрительно

смо

тр

тельно смот

рела на парня. А он улыбался и говорил.
- Вот еще немного, и все. И мы уже приедем.
И каждый раз, когда она глядела на него, он поднимал свою руку в масляных пятнах и говорил:
- Все. Уже сейчас приедем.
И тогда мы поворачивали с улицы на улицу, и опять с улицы на улицу, и в конце еще одной улицы был забор, и мы остановились.
- Значит так, - сказал мальчик, - меня зовут Самвэл. Это дом моих друзей. У них комната пустая – у вас вообще комнаты нет. Вам надо – им тоже надо. Я вижу вас на вокзале и думаю, Самвэл, почему не поможешь хорошим людям? Вот и помогаю. Хозяева на работе пока, придут поздно. Я вас в комнату проведу. Там будете их ждать, - и вытащил чемодан из машины, - Они хорошие люди. Вы хорошие люди. Мы тоже хорошие люди. Вам понравится. Проходите.
И мы вошли во двор.
Во дворе вообще было ничего не видно потому, что уже были сумерки. Много было деревьев, и был еще запах. Запах был такой, какой бывает только на юге. Запах лежащих на земле спелых фруктов.
А Самвэл услышал, что я нюхаю и сказал:
- Это так спелые персики пахнут. И слива. И еще айва. Знаешь айву? – я покрутил головой, - Маму попроси, она тебе компот сварит. Вкусно.
Мы шли через сад. А над головой была чернота. И в этой черноте горели звезды. Я столько звезд никогда раньше не видел. А папа мне говорил, что звезды – это такие планеты, и мы видим издалека их свет. И я даже остановился, запрокинул голову и увидел одну самую яркую звезду. И подумал, что эта звезда – планета Ленинград. Там папа зажег свет, сидит в кресле и читает газету «За рубежом», а на улицах горят фонари. И вот этот огонь я теперь и вижу.
А мама сказала:
- Горе ты мое. Куда ты смотришь? Все устали. Пойдем. Наглядишься еще.
И Самвэл мимо этих деревьев и мимо звезд провел нас в самый дальний конец сада, и там был маленький домик, комната, рукомойник и две железные кровати. А на кроватях были два покрывала, как сеточки, и две высокие подушки, как горка. И на окне тоже занавеска – такая же сеточка. И мама сказала Самвэлу спасибо, и что я буду спать, а она будет ждать хозяев. А Самвэл втащил в комнату наш чемодан. Оказывается, все это время он нес его за нами в темноте.
Вот тогда мама протянула ему руку и сказала:
- Спасибо. И простите за «вора».
А Самвэл посмотрел на свои ладони в пятнах, махнул неловко рукой и опять спрятал их за спину.
- Да, ладно. Не стоит. А хотите я вас как-нибудь на машине покатаю? Можем съездить, крепость старую посмотреть?
Я посмотрел на маму. А мама улыбнулась ему в ответ.
Самвэл ушел. Мама разобрала кровать, поцеловала меня, погасила свет и пошла на крыльцо. А я лежал теплой щекой на холодной подушке и слушал, как за стеной стрекочет огромный кузнечик всю нашу историю: про папу, про поезд, про звезды, про далекую планету Ленинград, про дяденьку военного, про старую крепость и про Самвэла, который делает хорошим людям хорошо.
*
В один прекрасный день там, на юге, я потерялся на пляже. Долго орал. А пока мама орала и плакала на другом конце пляжа (по тому же поводу), многочисленные представители новой исторической общности под названием «советский народ», утирали мне слезы, поправляли панамку, совали в руки сливы и персики. А одна толстая такая тетя с черными волосами и в черном купальнике сказала высокому смуглому тоненькому взрослому мальчику, который стоял рядом с ней:
- Арамчик, сбегай, принеси ему чебурек, пока мама найдется.
И вот Арамчик сбегал и принес мне настоящий горячий чебурек из тех, что продавали с лотков на краю пляжа крикливые темноусые дядьки в белых курточках и белых колпаках. А колпаки были у них, как у поваров. Дядьки жарили чебуреки прямо тут, на краю пляжа, на открытом огне в большущих таких сковородках. От них поднимался дым. И запах…
Надо сказать, что чебурек этот был вообще моей многонедельной мечтой. С самого приезда на Юг. Потому что, заходя уже на пляж, запах вот этот от них, кисловато-сладковатый, запах кинзы, бараньей начинки, жареного хрустящего теста и кукурузного масла. Вот этот запах!...
А мама мне всяко уже за эти недели нашего с ней оздоровления на юге отказывалась покупать чебуреки. Всяко. Потому что, мол, негигиенично. И, мол

, неизвестно еще чего они туда внутрь кладут и на каком масле жарят. Да и, вообще, у меня было строгое детство. Мне не позволялось маму о чем-либо просить. Считалось, что мама и сама знает, чего мне в этой жизни нужно. Ну, так меня воспитывали. А что мне нужно чебуреков, она, похоже, не знала, иначе обязательно купила бы мне их.
А тут я стою, ору. Сопли и слюни по лицу размазываю. От сливы и персиков отказываюсь (опять же воспитание – не брать никогда ни у кого ничего чужого – если тебе надо, то мама сама об этом знает и сама купит). В общем, ору. Да.
Ну, и я не просто, разумеется, ору, не просто сопли и слюни. Я ору, потому что понимаю, что мама потеряна мною уже навсегда. Навсегда, без следа и бесповоротно. Возможно, она даже специально меня сюда, на Юг, привезла, чтобы здесь на пляже и бросить. И теперь меня поведут в милицию. И милиционер возьмет меня за руку и вот такого полуголого, с размазанными по лицу слюнями и соплями, отведет сразу же в детский дом. И я там буду жить теперь в этом детском доме, среди чужих детей всегда-а-а!
И мама меня никогда не заберет оттуда-а-а.
Потому что я плохо себя вел. Ужасно!
Я ужасно вел себя! В Ленинграде зимой я не хотел ходить в детский сад. И отказывался прошлой осенью есть тыквенную кашу. А еще я выдергивал резиночки из носков и отковыривал обои перед сном на стене возле кровати.
А еще, а еще …
Еще я нацарапал иголочкой на полированном обеденном столе, прямо напротив того места, где обычно сидит дядя Алик, я нацарапал там слово «дурак». И я расстроил дядю Алика.
И я плохо, уже совсем плохо вел себя в поезде, когда мы ехали сюда из Ленинграда. Потому что я все время канючил и спрашивал, когда мы уже приедем. А мама мне говорила, что если я снова буду канючить, она обязательно высадит меня из поезда. А я все равно канючил.
И вчера мама мне еще сказала, когда я трусил и не хотел учиться плавать на глубине. А я ужасно трусил, потому что был совершенно уверен, что немедленно утону, если она только отпустит меня там, на глубине. И я страшно орал тогда на весь пляж. И мама сказала, что если я еще хоть раз заору, то она меня уже точно сама утопит, чтобы я не был трус.
А потом, уже дома, мама сказала, что ей стыдно, что у нее такой сын-трус. И что лучше бы я не был такой слюнтяй и перестал бы, наконец, читать свои книжки. А пошел бы хоть иногда погулять на улицу с мальчишками. А я ей сказал, что я не могу гулять на улице с мальчишками. Потому что они там все разбойники. И они побьют меня. А мама сказала, что уж лучше бы я тоже стал разбойником, а не был бы такой тютей. И тогда я сказал, что хорошо, что я пойду на улицу и стану разбойником, и не буду тютей. И бросил книжку и пошел на улицу. И не встретил там никаких мальчишек. И пробрался назад в комнату и взял книжку. А мама вернулась, увидела, что я снова читаю, и грустно так на меня посмотрела и покачала головой.
И сегодня утром я опять плохо ел молоко с белым хлебом. Знаете, такая еда, тюря называется. В молоко крошат белый хлеб, ждут, когда он размокнет, и едят. И я не хотел его есть. И болтал ногами и задавал опять маме кучу ненужных вопросов. И она со мной вконец измучилась.
И вот после купания сегодня, когда я снова боялся утонуть, она пошла купить какую-то нужную вещь в киоске. А я встал с нашего полотенца, подметил, что рядом с нами лежит худенький такой дедушка в соломенной шляпе. И у дедушки вся грудь покрыта седыми такими кудрявыми волосами. Эти волосы я специально запомнил, чтобы потом не перепутать, какой дедушка. И отошел к морю посмотреть, как дяденьки в черных ластах и железной маске с трубкой ныряют с камней и вытаскивают из воды маленьких розовых крабиков. И складывают их в ведерки. А один дяденька поймал даже такую длинную-длинную рыбу и сказал, что это рыба-игла. И вспорол ей брюхо, почистил, посыпал солью и нанизал на леску, где у него уже болталось много-много других интересных рыб. И от этих рыб пахло морем.
И потом, когда мне надоело уже на это смотреть, я пошел назад… и вот… и я не нашел ни полотенца нашего… и дедушки с кудрявыми волосами не было… и мамы тоже не было… и никого знакомых не было… и я был один…
И