САПЕРНАЯ ЛОПАТКА
Когда еще он за ней ухаживал и пришел помочь что-то по дому, передвинуть с места на место большой тяжелый шкаф и вынести на помойку бабушкину швейную машинку, то в чулане заметил складную саперную лопатку в чехле.
- Отличная вещь. Зачем тебе?
- Да так… Нужна иногда…
Потом, когда она уже переезжала к нему, и он помогал укладывать вещи, он снова наткнулся на лопатку.
- Слушай, я может, возьму ее в машину, впереди зима? Вдруг надо будет какой-то твердый сугроб откопать?
- Нет, пускай останется. Она мне нужна здесь.
Потом прошел, наверное, уже год. Или меньше. Или больше. Она лежала головой на его теплом плече. И терлась щекой об него. А иногда тянулась губами к нему и целовала. То в край подбородка, то скользила губами по виску. И снова терлась щекой о плечо.
Потом подняла голову:
- Давай заведем мышей?
- Кого?
- Мышей. Декоративных таких, у меня когда-то были мыши. Знаешь, какие они? Как дети.
- А без мышей?
- Ой, ты не понимаешь, они такие милые. Их можно в руки брать. И гладить. И целоваться с ними. И еще с ними можно разговаривать.
- С мышами?
- Ты просто не пробовал.
- Давай ты лучше будешь целоваться со мной.
И потянул ее к себе.
- Подожди… - она отстранилась и стала серьезной и оттого смешной, - Вот послушай. Мышь, она…
Она приподнялась и вдруг забегала по нему пальчиками:
- Вот, например, я бы брала ее и выпускала по тебе побегать! Побегать… Побегать… Вот так, маленькими лапками побегать по тебе…
- Все-все-все, щекотно.
Она хохотала.
- Ты просто не привык. А вот когда к ним привыкаешь…
- Вот именно. Когда к ним привыкаешь… А потом они же умирают? У меня умирали собаки и коты. Когда умирают мыши? Через два года? Через три?
- Ну да. Они мало живут, - она снова стала серьезной, - Но они такие милые.
- Ну вот. Мало живут. Собаки умирают через восемь – десять лет, коты через двенадцать, иногда до двадцати живут. И каждый раз это кошмар, это трагедия. Но с ними хотя бы это пару раз в твоей жизни происходит. А тут… Каждый год, каждые два года. Надо же еще их как-то хоронить…
- Ну, мышей можно отдавать в ветклинику. Они, правда, берут дорого за кремацию, - она снова легла щекой на его плечо.
- Дорого – это сколько?
- Пятьсот рублей.
- Пятьсот?
- Когда мало получаешь, пятьсот рублей – это много, - помолчала.
- Помнишь саперную лопатку? Я когда мышей держала, посчитала, что мне выгодней самой их хоронить, и купила лопатку. Вот откуда она. А однажды у меня была такая история…
Она попыталась зарыться головой где-то между его подбородком и грудью, словно в норку.
- У меня была одна мышь. Я ее очень любила. Мы с ней были как две подружки. Я с ней разговаривала. И она все-все понимала. Короче, мы с ней дружили очень сильно. А потом она заболела. У нее была опухоль головного мозга. Я раньше спокойно усыпляла таких мышей, чтобы они не страдали. Потому что представляешь, как они мучаются с опухолью мозга. Но ее я не могла усыпить. Мы с ней были как одно. Самые родные на свете. Я ее лечила, я ей уколы делала, а потом у нее началась сердечная недостаточность. И лапки начали отниматься. И она умерла.
Голос у нее задрожал, но она справилась.
- А это была зима. И у меня денег не было. Не было пятисот рублей, чтобы ее кремировать. И похоронить я ее сама не могла, было очень холодно, и земля вся промерзла. Были везде сугробы и твердый лед. И я не знала, что делать.
Она вылезла из «норки» и посмотрела на него.
- Не понимала, что делать. Нет, можно было просто на помойку вынести. Но я не могла. Я очень ее любила…
- И что ты сделала?
- Что я сделала? Что я сделала… Я завернула ее в маленькое полотенчико. Взяла картонную коробку от мороженого. Закрыла ее в эту коробку. И положила в холодильник, в морозилку.
- В морозилку?
- В морозилку. А куда еще?
- И что… - он подбирал слова, - Так вот и жила? В морозилке у тебя лежали продукты и мертвая мышь?

- Ну да.
- И долго?
Она снова легла к нему на плечо и уползла в «норку».
- Долго. До сих пор там лежит. Уже два года прошло.
- У тебя в морозилке лежит дохлая мышь?!!
И она ответила медленно и твердо:
- Да, у меня в холодильнике лежит мертвая мышь. Ну, я не думала, что она будет так долго лежать. Я хотела ее похоронить весной. Но на пустыре, где я закапывала других мышей, начали строить дом. Они пригнали экскаватор и вырыли там котлован и, значит, тех моих мышей тоже выкопали. И куда-то увезли. Или просто выбросили. И теперь я не знаю, где мне ее похоронить. Я не хочу, чтобы ее тоже выкапывали. Ну что ты? Что ты так смотришь? Это очень серьезно.
Она отстранилась от него, легла и отвернулась.
Он лежал, прямой, широкоплечий, лежал на спине. Она - рядом, свернувшись маленьким клубочком, изогнутой спиной к нему. Острые позвонки торчали из-под кожи по кругу. Он смотрел над собой, она в окно. Или в стену под окном.
Он повернулся к ней. Прильнул и стал целовать ее в спину. В шею, потом ниже. Целовал ее плечи, лопаточки. Целовал ей каждый торчащий позвоночек.
- Поедем, - сказал он и прижал ее всю к себе.
- Куда?
- Поедем, возьмем лопатку, заберем мышь и похороним ее.
- Где?
- Поедем в лес, похороним ее в лесу.
- Правда? - она ловко и юрко повернулась к нему, - Да?

С большого шоссе они свернули на проселок. Попетляли между деревень, потом по грунтовой дороге доехали до леса. Вышли.
У него в руке была маленькая саперная лопатка, она несла коробку из-под мороженого, в которой лежала мертвая мышь. Было начало июня. От тепла заиндевевшая коробка покрылась капельками воды. Она другой рукой протирала эти капельки, но они появлялись снова.
Справа был песчаный карьер, заполненный водой, над ним кружилась одинокая белая чайка, падала на воду и снова поднималась вверх. Иногда она кричала.
Они свернули от карьера в сосны. Немного прошли.
- Ну что, здесь?
- Здесь?
Была лесная полянка, на полянке был пень. Стояли сосны. Между соснами и пнем был зеленый мох.
- Мне нравится, - сказала она.
Он опустился на корточки и стал копать ямку. Ему было не очень удобно, и она спросила:
- Тяжело?
- Да нет, корни немного попадаются, но лопатка хорошая, острая. Сейчас закончу. Как тебе?
- Может, вот этот край сделать поровнее? – спросила она.
- А по глубине?
- По глубине, думаю, нормально.
Она тоже опустилась на корточки. Он обтесал лопаткой края ямки и протянул к ней руку. Она отдала ему коробку с мертвой мышью. Он взял коробку обеими руками и медленно опустил ее в ямку.
Она молчала, и он молчал. Она сидела рядом с ним на корточках. Он взял ее за руку и пожал ее. И просунул пальцы между ее пальцами. И снова сжал их.
Еще помолчали.
- Закапываю?
Она кивнула:
- Давай вместе.
И она стала сама маленькими ладошками сдвигать вынутую землю назад в ямку. Комочки земли падали глухо на картонную крышку коробки из-под мороженого. Он ей помогал. И его большие ладони быстро-быстро сгребли обратно всю землю и весь мох, и получился маленький темный холмик.
Они встали. Взялись за руки и пошли к карьеру. Под широкой сосной они сели на край карьера и свесили ноги. И смотрели на воду и на кружащую над ней чайку. И сидели, и болтали ногами. И смеялись. И бросали вниз маленькие комочки затвердевшего песка.
Светило солнце. И может быть, даже в ветвях над ними жужжал уже какой-нибудь первый июньский жук.

+7-921-645-96-07

МОЯ МИЛИЦИЯ МЕНЯ БЕРЕЖЕТ

Давали как-то в Мариинке "Царскую невесту".
А в это время наша доблестная полиция доблестно охраняла мой покой и сон. Они просто не знали, что я не спал...

Когда все выходы на бис уже были выйдены.
Когда руки уже распухли от хлопков.
Когда связки от бесконечного "Браво" саднили, как после выступления на митинге без микрофона.
Когда очередь в гардероб рассосалась.
Когда...
Я достал телефон, чтобы включить звук, и обнаружил за последние 20 минут 17 пропущенных вызовов.

Звонила моя мама.
Звонила моя младшая сестра Наташа.
Звонила наша няня тетя Нина.
Звонил Ваня - мой младший ребенок.
Звонил Митя - мой старший ребенок.
Не звонила только теща, и Слава Богу.
Клубок начали разматывать с няни, пожилая деревенская женщина, звонит только в случае экстрима:
- Илюша, срочно позвони Наташе, своей сестре, тебя ищет полиция.

Пи-пи-пи...
- Ага...
Следующая ниточка - моя мама. Человек после множественных инсультов. Решиться на звонок непросто, Бог его знает, что услышишь на том конце:
- Иленька, мальчик мой, где ты, тебя ищут все, Наташа звонила и спрашивала, когда я тебя видела последний раз.
- Мама, все хорошо, иду из театра. Буду разбираться.
Следующие - дети. Они звонили, потому что им звонила моя мама, чтобы узнать, где я, и они звонили мне, чтобы узнать это же самое.
- Папа, почему-то тебя ищет бабушка, потому что тебя ищет тетя Наташа, твоя сестра.
- Ага.
Хорошо, все живы-здоровы, теперь разобраться, что же нужно тете Наташе?
- Илюш, приходила полиция, я ничего не понимаю. Они пришли и задавали вопрос: где ты. Что-то не так с твоей машиной. Они нашли твою машину на улице Декабристов. И теперь ищут тебя.
- Ага, я понял, я побежал.
- Куда?
- Я вышел из Мариинки, теперь бегу к машине.

Ну и я, сами понимаете, припустил...

Машина стояла на месте. Ничего с ней не случилось. Цела и невредима. Только правое боковое пассажирское стекло было открыто. Почему я забыл его закрыть?
Сел.
Завелась.
Поехала...

- Наташ, а чо они хотели-то?

- Кто?

- Милиция.
- Они пришли. Сказали, что сначала позвонили прохожие, мол, на Декабристов, 48, открыта машина. Потом патрульная служба тоже обнаружила, что открыта машина. Потом ГИБДД тоже обнаружила, что открыта машина, и сообщила на пульт. Потом они пробили, где ты прописан и пришли к нам.
- Зачем?
- Сказать, что у тебя открыта машина.
- Ага. Спасибо. Спи спокойно.
Потом еще звонок маме:
- Все хорошо. Спи спокойно.
Потом звонок тете Нине:
- Тетя Нина, спите спокойно.
Потом еще детям, каждому по очереди:
- Спите спокойно.
Теще звонить не стал.

Пришел домой, и тоже на сердце мне так спокойно. Удивительно спокойно. Мы все теперь можем спать спокойно. Моя милиция меня бережет. Охраняет мой покой и сон.

Они просто не знали, что в опере я не сплю.
Только в кино.
На боевиках.
Когда стреляют.

АКАДЕМИК

Это было в 1979 году. Мне было почти 12 лет. Отмечалась 180-я годовщина со дня рождения Пушкина. В здании Академии наук, в большом зале, проходила юбилейная научная конференция. Бабушка моя приемная, Ирина Сергеевна Шумилова, писала тогда свой многолетний труд о неизвестной и главной потаенной любви Поэта. Писала она ее под руководством академика Алексеева.

Поэтому во время перерыва она взяла меня за руку и повела знакомить с Академиком, который как раз только что выступил с докладом. Мы подошли к сцене. Бабушка оглядела меня и сказала:

- Вынь, пожалуйста, руку из кармана и расстегни нижнюю пуговицу пиджака. Так, хорошо. Ну, с осанкой у тебя все в порядке.

Академик спускался из президиума. Бабушка поздоровалась с ним и подтолкнула меня вперед:

- Вот, Михаил Павлович, хочу давно уже представить Вам моего внука. 11 лет. Учится в английской школе. Пишет стихи.

Академик протянул мне свою мягкую руку и сказал:

- Ну что ж, молодой человек, стихи - дело хорошее. Возможно, пройдет еще 180 лет, и в этом же зале соберутся другие люди, другие ученые, на конференцию посвященную Вашему творчеству. Как Вас зовут?

- Илья Забежинский.

- Что ж, Конференция посвященная творчеству Ильи Забежинского. Почему бы нет?

- Я уверена, - горячо произнесла бабушка, - мир еще услышит это имя!

Академик очень мягко улыбнулся, поклонился и зашагал в буфет.

ПРО ПУШКИНА
Моя приемная бабушка лет двадцать писала исследование "Неизвестная любовь А.С.Пушкина".
Моя мама много лет водила экскурсии "Пушкин в Пушкинских Горах" и "Пушкин в Петербурге".
Я пытаюсь из нашего дома в Пушкинских Горах сделать мини-отель.
А недавно я рассказывал туристам о дуэли и смерти поэта на Мойке и услышал:
- Ну, Вы, прям, как там были.
Испокон веку я помню всех этих людей: академиков, доцентов, кандидатов, ученых, филологов, историков, краеведов,публицистов, методистов, экскурсоводов, водителей экскурсионных автобусов, продавцов книжных ларьков и магазинов, групповодов-организаторов, хранителей пушкинских рукописей, личных вещей, домов, усадеб, заповедников. Это прекрасные, интересные, необыкновенные люди, поверьте мне.
Каждый год, 6 июня они обязательно собираются вместе, подымают бокалы и содвигают их разом.
И первый, главный тост, он всегда один:
- Ну... За кормильца!

А что, наше богослужение, где все роли распределены, где слова написаны и изменения слов невозможны, где последовательность слов, движений, перемещений, прозы и песнопений определены раз и навсегда, шаг вправо-влево, сами знаете, что будет, где смыслы часто не ясны даже самим произносящим и поющим, вот это вот все действительно можно назвать СОБРАНИЕМ людей, верующих во Христа?
Не как бы собранием, не символом собрания, а собранием как таковым?

Чорт догадал меня родиться в России с душою и талантом.
АСП

У кого что любимое про ПУШКИНА.
А у меня, например, вот это:

"Выпив, настежь растворила она свой рот и всем показала: "видите - четырех зубов не хватает?" - "да где же зубы-то эти?" - "а кто их знает, где они. Я женщина грамотная, а вот хожу без зубов. Он мне их выбил за Пушкина. А я слышу - у вас тут такой литературный разговор, дай, думаю, и я к ним присяду, выпью и расскажу заодно, как мне за Пушкина разбили голову и выбили четыре передних зуба..."
И она принялась рассказывать, и чудовищен был стиль ее рассказа...
- Все с Пушкина и началось. К нам прислали комсорга Евтюшкина, он все щипался и читал стихи, а раз как-то ухватил меня за икры и спрашивает: "Мой чудный взгляд тебя томил?" - я говорю: "Ну, допустим, томил...", а он опять за икры: "В душе мой голос раздавался?" Тут он схватил меня в охапку и куда-то поволок. А когда уже выволок - я ходила все дни сама не своя, все твердила: "Пушкин - Евтюшкин - томил - раздавался". "Раздавался - томил - Евтюшкин - Пушкин". А потом опять: "Пушкин - Евтюшкин..."
Да, с этого дня все шло так хорошо, целых полгода я с ним на сеновале бога гневила, все шло хорошо! А потом этот Пушкин опять все напортил!.. Я ведь как Жанна д'Арк. Та тоже - нет, чтобы коров пасти и жать хлеба - так она села на лошадь и поскакала в Орлеан, на свою попу приключений искать. Вот так и я - как немножко напьюсь, так сразу к нему подступаю: "А кто за тебя детишек будет воспитывать? Пушкин, что ли?" а он огрызается: "Да каких там еще детишек? Ведь детишек-то нет! Причем же тут Пушкин?" а я ему на это: "когда они будут, детишки, поздно будет Пушкина вспоминать!"
И так всякий раз - стоило мне немножко напиться.
- Кто за тебя, - говорю, - детишек?.. Пушкин, что ли?.. - а он - прямо весь бесится: "Уйди, Дарья, - кричит, - уйди! Перестань высекать огонь из души человека!" Я его ненавидела в эти минуты, так ненавидела, что в глазах у меня голова кружилась. А потом - все-таки ничего, опять любила, так любила, что по ночам просыпалась от этого...
И вот как-то однажды я уж совсем перепилась. Подлетаю к нему и ору: "Пушкин, что ли, за тебя детишек воспитывать будет? А? Пушкин?" он, как услышал о Пушкине, весь почернел и затрясся: "пей, напивайся, но Пушкина не трогай! Детишек не трогай! Пей все, пей мою кровь, но господа бога твоего не искушай!" а я в это время на больничном сидела, сотрясение мозгов и заворот кишок, а на юге в то время осень была, и я ему вот что тогда заорала: "Уходи от меня, душегуб, совсем от меня уходи! Обойдусь! Месяцок поблядую и под поезд брошусь! А потом пойду в монастырь и схиму приму! Ты придешь ко мне прощенья просить, а я выйду во всем черном, обаятельная такая, и тебе всю морду поцарапаю, собственным своим кукишем! Уходи!" а потом кричу: "ты хоть душу-то любишь во мне? Душу - любишь?" а он весь трясется и чернеет: "сердцем, - орет, - сердцем - да, сердцем люблю твою душу, но душою - нет, не люблю!"
И как-то дико, по-оперному рассмеялся, схватил меня, проломил мне череп и уехал во Владимир-на-Клязьме. Зачем уехал? К кому уехал? Мое недоумение разделила вся Европа. А бабушка моя, глухонемая, с печи мне говорит: "Вот видишь, как далеко зашла ты, Дашенька, в поисках своего "я"!"
Да! А через месяц он вернулся. А я в это время пьяная была в дым, я как увидела его, упала на стол, засмеялась, засучила ногами: "ага! - закричала. - умотал во Владимир-на-Клязьме! А кто за тебя детишек..." а он - не говоря ни слова - подошел, выбил мне четыре передних зуба и уехал в Ростов-на-Дону, по путевке комсомола... Дело к обмороку, милый. Налей-ка еще чуток... "
В.Ерофеев

- Мне эти джинсы не только малы, но и велики.

В моей ленте столько фоток из путешествий!
Турция, Греция, Грузия, Италия, Германия, Франция, Америка, Испания...
Я очень этому радуюсь.
Потому что жизнь жительствует, она все равно жительствует, прорастает.
Богу Слава!

САЛАТ ДУШЕВНЫЙ
Я называю это - "салат душевный".
Все очень просто. Узбекские или азербайджянские помидоры. Огурец салатного сорта Зозуля. Укропчик, можно кинзу. Я очень люблю вместо традиционной травы положить рукколы, она дает особую, нездешнюю пряность. Сметана. Можно йогурт, кто худеет.
И вот тут главное.
Что делает обычный салат салатом душевным - соленый огурчик. Соли в салат не кладем, а режем соленый огурчик и вот тогда уже сметану или йогурт.
Думаю, я Америки не открыл, просто хотел поделиться, что вот эти свежие овощи с травой и сметаной - несоленые совершенно - и среди этой пресной почти безвкусной мешанины вдруг на языке, как жемчужинки вкуса - кусочки соленого огурца.
Да. Салат душевный.

Не место, где он живет, спасает человека, а произволение. Адам, праотец наш, и в раю пал, а Лот праведный и в Содоме себя сохранил.
(Св. Ефрем Сирин)

С этими обретениями всечестных глав пророка и предтечи. Как-то неудобно даже. Теряют, находят, снова теряют, снова находят. В итоге, нашли, кажется, целых три. И поклоняются совешенно равночестно, сразу трем головам. Может, это как раз по числу обретений?
Какое все это имеет к нам сегодняшним отношение?
Лавка древностей.
Церковь застыла в коллекционировании исторических диковинок.

Про голубое лобби все слышали.
Я тоже.
Причем рассказы семинаристов из разных российских семинарий:
- Вот этот, мы знали, что он голубой, - теперь епископ. И вот про этого знали - тоже епископ. И про этого знали - тоже епископ.

Но вот только про двоих у меня есть рассказы свидетелей из серии "Епископ и мальчики".
Вот как раз про этого, ну вы знаете, рассказывал один батюшка:
- Выгнали его, ну ты помнишь, и назначили к нам епископом, в нашу епархию. Мы ждем. И тут владыка N, который его выгнал, мне звонит и говорит "Сына убирай из алтаря, он его просто так не пропустит".
Ну я и убрал. Да он и не долго у нас служил.
Ну и вторая история. Ее мне друг рассказывал из российской глубинки:
Старчик наш отец Никита говорит:
- Отвези-ка ты меня в епархию к митрополиту. Только сына своего к нему не подпускай, не надо, держи возле себя.
А я тогда неразумный еще был, не придал значения словам.
А тут приезжаем, митрополит со старчиком нашим так вежливо. И со мной так обходительно. А потом у Вовке, к сыну моему подсел. И говорит с ним ласково, так ласково. Что, мол. а не хочешь ли поалтарничать? А в иподиаконы?
А потом гляжу: за жопу его берет. Вовку моего за жопу.
А Вовка-то и не соображает, 14 лет ему всего. И мацает Вовку за жопу.
В глазах у меня потемнело, я вскочил. Щас двину ему. Плевать, что митрополит.
А старчик-то наш отец Никита схватил меня резко и говорит:
- Вовочка, иди ко мне. Или ко мне, мой хороший. Ехать нам надо, владыко, совсем забыл, что ехать нам надо срочно. Вы уж простите.
Меня держит и Вовку тащит.
И мне:
- Чего сидишь, поехали скорее.
Подхватил Вовку моего и бегом с ним даже без благословения.
Его тогда уже все юродивым считали, ему можно было и без благословения.

ПИСАТЕЛЬ
Мама была еще жива, и я ездил к ней за город, в пансионат. У мамы была деменция.
Она летом и осенью 2020 дважды перенесла ковид, дважды подхваченный в больницах, куда ее увозили с сердечной недостаточностью. От этих ковидов она совершенно ослабла, перестала сама ходить и сознание ее спряталось уже куда-то далеко-далеко. Мы с сестрой поместили ее в городской филиал нашего замечательного пансионата, чтобы была поближе к больницам, последняя ее госпитализация из области далась всем нам в ноябре 6-часовым ожиданием Скорой Помощи. И вот там, в городе, за зиму она и ослабла. Ее привязывали даже к креслу, чтобы она сама не встала вдруг и не упала и ничего себе не сломала.
А в конце апреля решили, отвезем-ка мы ее снова за город. И вот чудо чудное. Там был карантин в связи с новой волной ковида, мы не видели ее месяца полтора, а тут начали снова пускать и мы с сестрой поехали.
Мама увидела нас и обрадовалась, попыталась сразу же сама встать с дивана и кинуться к нам!
Мама ходит!!!
Мама разговаривает!!!
Мама реагирует на какие-то воспоминания!!!
Живой, немного отстраненный человек. Удивительно.
Мы ходили с ней по территории, мимо газонов и тоненьких еще туй. Мы нюхали сирень. Она уставала, мы садились на скамеечку, разговаривали, потом еще гуляли.
А я знаете, как раз только издал свои два сборника рассказов и обсуждал с Машей, сколько мне нужно бесплатных книжек раздать самым-самым близким друзьям и родне. И говорю, когда уже всех перечислили:
- Знаешь, кому я хотел бы подарить свои книги? Конечно же, маме. Но куда ей? Она ничего не поймет уже.
И я выбросил эту мысль прочь.
И тут, нагулявшись, я схватился и побежал в машину за книгой.
Мама сидела на скамейке. Я присел рядом и дал ей книгу в руки.
- Можешь прочитать заголовок?
Мама без очков прочитала:
- Илья Аронович Забежинский, - и с удивлением посмотрела на меня.
- Я тут книгу написал, - говорю.
Мама снова прочитала вслух:
- Илья Аронович Забежинский. Ты что, писатель?
Потом мы еще погуляли, пришло время ужинать, надо было идти в домик, где она живет, да и устала она.
- Я книгу заберу или оставить?
Мама решительно сказала:
- Оставить.
И так и пошла в домик с моей книгой в руках.
- Вряд ли, конечно, она будет ее читать, думал я, - Но на тумбочку у кровати положит. И будет в руки брать и читать вслух:
- Илья Аронович Забежинский.
И приговаривать:
- Писатель.

Соскучились по летним поездкам? Хотите на море? Мне кажется, без скромности, это лучшее чтение для тихого летнего вечера. Не поленитесь.
ПРО ХАЧИКОВ
Шел 72-й год. Мне было пять лет. Я был тонкий, щуплый, прозрачный. Ребра торчали во все стороны. Я плохо ел. Болел часто. Округлые контуры впалого живота, тонкая шея, рахитичные ноги буквой «Х» – типичный ленинградский ребенок. Мама приняла решение везти меня на Юг.
Папа привез нас на вокзал. Посадил в поезд, чемодан притащил и засунул под лавку. Сел, посидел, поцеловал меня. Сказал, вздохнув:
- Держись сына!
И еще раз поцеловал. И колючей щекой прижался к моей щеке. И мне захотелось плакать. Но мне нельзя было плакать. Мама сердилась, когда я плакал. И я не стал. Я потерся только щекой об его щеку и зажмурился. А когда глаза открыл, папы не было. Он стоял на улице и махал нам через стекло и чего-то говорил, но не было слышно. А мама ему тоже махала и рукой показывала, что все, иди. А он не понимал и все кивал и спрашивал, чего она говорит? И вообще, ничего не было слышно.
Еще в купе был высокий военный. Он бросил свою фуражку на верхнюю полку и сказал:
- Давайте я окно открою?
Но окно не открылось
И мама сказала:
- Мы все здесь умрем от жары и духоты.
И вдруг подскочила:
- Я не помню, утюг я выключила?
И стала кричать папе через стекло:
- Утюг! Утюг!
И показывала, как будто она гладит. А папа ничего не понимал и смеялся за стеклом, потому что у нее смешно это выходило про утюг. А потом был страшный скрип, и поезд тронулся. И мама сказала «ой». И все в купе сказали «ой». И все начали махать в окно. И мама стала махать. И я тоже. И папа замахал и побежал за вагоном. Но недолго бежал. Поезд прибавил ходу, и папы уже не было видно. А мама сказала:
- Ну вот. Давай стелить постель.
Мы ехали в поезде. В купе пахло влажным крахмальным бельем, подкисшими помидорами и чесночной домашней курицей. Пахло немного потом и несвежей одеждой. И еще во всем поезде стоял тот сладко-соленый металлический железнодорожный запах, знакомый каждому, кто хоть раз ездил на советских поездах.
Мы ехали. Ели курицу. Ели помидоры. Ели вареные яйца. Я извелся и ныл. Мама сердилась, совала мне книжку. Книжку я читал, но нетерпеливо, и все ждал, когда приедем. Дяденька военный, который ехал на верхней полке, предложил вывести меня на перрон на большой станции. Мама сердилась. Говорила, что мы отстанем. Дяденька не спорил, вышел покурить и купил мне лимонад «Буратино». Мама сердилась. Говорила, что это лишнее. Что мы и сами самостоятельные. Вышла со мной на перрон и сама купила мне лимонад.
А на станции… На станции стояли загорелые толстые тетки – они все были толстые и загорелые – в цветастых ситцевых сарафанах и продавали жареную картошку, печеную курицу, соленые огурцы, жареные пирожки. Ведрами они продавали сливы, продавали груши, продавали вишню, продавали персики, продавали алые помидоры. Продавали красный лук длинными толстыми косами. Продавали тоненький длинный жгучий красный перец, вперемежку с зеленым, такими же толстыми вязанками, что и лук. С арбузами и дынями от вагона к вагону бегали черноусые горбатоносые смуглые дядьки. И дяденька военный, который стоял возле вагона и курил, сказал про них, что они хачики. Остановил одного и купил у него арбуз. И когда платил деньги, сказал ему почему-то:
- Ну что, Ара, хороший у тебя арбуз? Сладкий?
А я хотел спросить, почему «Ара», но было не до того.
В воздухе расплывался разноречный гулкий гомон, мягкий южный говор, он висел в горячем воздухе, окружал тебя, увлекал, как музыка. И запах плыл от всего этого изобилия дурманящий.
Как это передать, как пахнут попки у только что сорванных помидор? Вы переворачиваете помидор, а там стебелек и остренькие черешчатые зеленые листочки, и вы прямо носом зарываетесь в них, и дышите, и не можете надышаться. Или разноцветный южный сладкий перец в огромных сетках, совсем спелый, может быть даже слишком спелый? Или кастрюля с малосольными маленькими, уже немного бледными от рассола огурчиками, откуда торчат листья смородины, дуба и вишни и зонтики укропа?
Ах, если купить у тетки в ситцевом в горошек сарафане рассыпчатую

ра

ю

ра

ссыпчатую р