однажды она была со старым, пошла в ванную, тот лежал, и сумочка у нее упала с края стола. Тот встал, полез поднимать выпавшие вещи и наткнулся на календарик. А там только две буквы рассыпаны по всему календарю. А он был сообразительный, он букву своего имени быстро сопоставил с теми днями, когда он был вместе с Татьяной.
Но он ничего ей не сказал. Просто послал охранника поприглядывать за ней и выяснил, куда и к кому она еще ходит. А потом поехал к этому молодому и бедному и все ему рассказал. И они оба ее бросили. Враз. И буквально сразу же оказалось, что она беременна. Действительно, беременна. Считала, что от старого. Она бегала и к тому и к другому. Плакала. И они оба, представляете, ее послали. И ее и ребенка. Ничего у них не шевельнулось.
Приехала ее мать и забрала Таньку обратно домой, в Сибирь.
Там она родила девочку. Вырастила ее. Замужем так и не была. Недавно мне рассказали, что уже пару лет воспитывает внучку.
А с Серегой несколько лет назад мы нашли друг друга в социальных сетях. Но почти не общаемся. Ему ужасно не нравится, что я много пишу на православные темы. Он по-прежнему уверен, что я предаю свои национальные еврейские корни.
Как я съездил тогда из Таллина в Ригу?
Я приехал утром в общем вагоне, занял предусмотрительно не багажную, а спальную верхнюю полку, выспался.
Позвонил ей. Она сказала:
- Ой, как здорово, что ты приехал, а у нас мой двоюродный брат гостит, мы собираемся в Сигулду. Поедешь? Жди нас на вокзале.
Мы приехали в Сигулду. Кто был в Сигулде, тот знает, что такое Сигулда. Был конец июня. Было зелено. Цвел жасмин. Ее брат был веселый смешливый старшеклассник. Я шутил, веселил его, не надеясь развеселить ее. Она была в длинном бирюзовом свободном платье, до пят. Мы гуляли, там был родник и пещера. У пещеры лежал огромный рыжий лохматый сенбернар, скрестив передние лапы. Я сорвал ветку жасмина и протянул ей. Она поднесла ее к лицу, сказала:
- Спасибо.
Это было обычное спасибо.
Потом мы сидели в ресторанчике, столики были на улице, под деревьями, кругом – все тот же жасмин, в глиняных кружках там разносили вино.
Я сказал, чтобы не молчать:
- За будущего рядового Советской Армии!
Мы чокнулись кружками, она сказала:
- Возвращайся, - и добавила зачем-то, - Я тут прочитала, что Сейшельские острова были когда-то центром Гондваны. Все материки расползлись, а эти три острова остались на месте.
Я поглядел на ее брата, потом на нее:
- Можно я буду тебе писать из армии? – помолчал, - Надо же мне кому-то писать…
Она подняла глаза и посмотрела на меня твердо и спокойно:
- Конечно, пиши. Часто отвечать не выйдет, но когда-нибудь отвечу.
А я побоялся посмотреть ей в глаза.
Потом, из армии уже, я написал ей вот такое стихотворение.
Все в Сигулде – леса, песок и солнце.
Все в Сигулде, под этим небом рваным.
На донышках жасминовых колодцев
Три острова оставлены Гондваной.
Все в Сигулде все в живости жасмина.
Все в этой бирюзе почти до пят.
Скрестившись строго и наивно,
У родника собачьи лапы спят.
Все в Сигулде. Все так же в ней скрестились
Рука с рукой и глиняные кубки
К земле так низко опустились,
И трех цветков коснулись губы.
Все в Сигулде, все в жестах недалеких,
Все та же неразмеренность в словах,
И тени лиц надменно одиноких,
Забытых на Сейшельских островах.
Она не любила меня.

УПЦ ушла. Ушла насовсем. Но Патриарх не волнуется. Он знает, что она будет возвращаться обратно в РПЦ, но уже отдельными епархиями, совпадающими границами с теми украинскими областями, которые Российская армия будет вводить в состав РФ.
Патриарх не волнуется, он верит в Путина и Шойгу.

ПРЕДВИДЕНИЕ ПАТРИАРХА
Очевидно же, что премудрый наш Патриарх, предвидя уход УПЦ, заранее старался компенсировать потери за счет приема в РПЦ африканских приходов.

Владимир Легойда.
Поскольку в адрес Русской Православной Церкви не поступало обращений от Украинской Православной Церкви, мы не можем реагировать на информацию, получаемую нами из прессы и из интернета.
Мы молимся о сохранении единства Русской Православной Церкви. Молимся о скорейшем наступлении мира и о прекращении кровопролития.
Украинская Православная Церковь находится в очень тяжелом положении и испытывает давление с различных сторон: со стороны властей, раскольников, националистически настроенных представителей определенной части общественности, со стороны средств массовой информации.
В ситуации, когда внешние силы пытаются разрушить единство Русской Православной Церкви, было бы с нашей стороны в высшей степени безответственно входить в детальное комментирование решений, принимаемых в самоуправляемой Украинской Православной Церкви.

- Вы сначала друг с другом помиритесь, подружитесь, да хотя бы уважительно начните разговаривать, а потом проповедуйте нам мир и любовь.
Из комментария читателя об отношениях ПЦУ и УПЦ.

И правда, ну что бы им не начать нормально хотя бы общаться.
Нет, прошел собор одной деноминации - про другую деноминацию через губу, с претензиями. На следующий день собор другой деноминации - тот же тон, презрительный.
Что их разделяет? Догматика, то есть вероучение? Нет. Они верят в одно и то же. Одни и те же учебные заведения закончили. По одним книжкам учились, святые те же самые. Обряды те же.
Так что ж их разделяет?
Власть.
Власть не могут поделить.
Прихожан не могут поделить.
Первенство свое не могут поделить.
Влияние свое, в том числе и на политиков, не могут поделить.
Деньги не могут поделить.
Казалось бы, беда в стране, люди гибнут, кровь рекой, сиротство, беженство. И конца и края, как говорится.
Но нет, продолжается дележка:
- Мы настоящие, а вот они ненастоящие!
Стыдно это и больно.
Казалось бы, чего проще - статус кво. Все.
Не обязательно объединяться даже.
Вы правильные.
И мы правильные.
Все правильные.
Все одному Христу служим. У всех одна паства страдающая.
Пускай все ходят в любые православные храмы, причащаются и участвуют в таинствах, где хотят. Такой вот мир.
И не надо про то, что "разделился Христос". У вас не Христос разделился, а иерархия не может договориться, ужиться друг с другом не может. Власть и денежные потоки поделить не может.
Ну посмотрите вы на какую-нибудь Германию. Там и Сербская, и Вселенская, и Румынская, и Русская, аж в трех лицах, и не удивлюсь, если антиохийцы с александрийцами тоже присутствуют. Ну и замечательно.
Ну забудьте вы уже эти слова из очень-очень прошлой жизни "каноническая территория".
Ну будет у вас в Украине две Украинские Церкви. И что?
Если враждовать и проклинать друг друга из-за этого не станете, то вот Христос и не разделится. Христос будет радоваться.
Ну да, административно вы будете не едины. Но в Любви, а значит и во Христе, будете едины. И народ Божий будет един в вас.
Кто-нибудь из православных христиан поставит уже Любовь и Единство выше этих странных текстов, написанных полторы тысячи лет назад и не имеющих к нынешней жизни никакого отношения, которые зовут сторонники вражды "святыми правилами и канонами"?
Вот скажите, кого и когда эти каноны объединяли?
Никого и никогда. Они всегда служили разделению. И продолжают служить.
Двум соседям-врагам, выбившим друг другу по глазу, легче помириться, чем православным епископам, вздымающим к небу книги канонов и правил.
Это больно все, ужасно больно.

Это просто размышления
СПАСАЕМСЯ ЛИ МЫ
(часть первая)
Я все время думаю о Спасении.
Православная традиция нам про это говорит как о «синергии». Синергия – значит «соработничество». Бог не один нас спасает, а вместе с нами. Мы соработничаем Богу в деле нашего Спасения, то есть не Бог один, и не я один, мы спасаем меня вместе или по краткой формуле «Бог спасает нас не без нас». И кто первый или кто второй в этом деле – мы не знаем.
То ли наше сердце нашей волей открывается к Богу, а Он в это сердце входит, и от того оно еще больше открывается, а Он еще больше входит и т.д. То ли Бог сначала открывает нам наше сердце, потом мы начинаем двигаться к Нему, а Он становится к нам еще ближе, и мы сами стремимся еще ближе к Нему быть.
Вот такое непрестанное взаимодействие без начала и конца.
Но в котором есть вечное стремление Бога нас спасти.
И непрестанное наше упорство не участвовать в этом спасении.
И постоянное наше желание уйти от Бога в другую сторону.
И смиренное непреходящее желание Бога содействовать нашему возвращению.
По мне, так это учение весьма красивое, я даже попытался его сформулировать в таком дихотомическом афоризме:
«Бог спасает всех, кто хочет спастись.
Бог спасает только тех, кто хочет спастись».
Одно только не дает мне покоя.
Все больше кажется мне, что именно от этого учения проистекает наше православное убеждение в собственной исключительности и спасенности и всего остального мира погибели.
Все красиво, вроде бы. Ты, человек, сам ответственен за свое Спасение.
Без тебя никто тебя не спасет.
Без твоего выбора никто тебя насильно к Себе не приведет.
Без твоего покаяния никто тебя не простит.
Если ты сам не станешь молиться, не услышишь, ответа Бога.
Если не будешь сам поститься, не поможешь Богу очистить тебя от страстей.
Если сам не будешь пытаться хотя бы бороться с грехом, ну, например, с жадностью, то и Бог Сам не сделает тебя щедрым.
Бог давно уже протягивает тебе Свою руку, но чтобы за нее схватиться, тебе нужно протянуть навстречу свою.
Мы потому православные и имеем хоть малый шанс на Спасение, потому что потрудились на этом пути, вот в этом непрестанном взаимодействии с Богом. А остальные не потрудились.
У нас, православных, совершенно четкое убеждение в ответственности человека за свой верный или неверный выбор. Мало того, мы говорим всегда о личной нравственной ответственности человека за этот выбор. Бог, мы знаем из Евангелия, не отвергнет тех, кто не знал и оттого не старался. Бог отвергнет именно тех, кто знал, но все равно не старался.
И вот получается, раз мы в Церкви, в Церкви единственной, православной, ведь Бог без человека Сам никуда его не приводит, значит, мы старались, а те, кто вне, не старались. Потому что если бы они старались, то и Бог привел бы их в Свою Церковь. Понимаете?
Наши святые – образец старания. Святым может стать только тот, кто старается. Все жития святых полны подвигами. Подвиг – это всегда личное участие человека, его личный выбор и потом поступок. Как бы мы ни открещивались от понимания святости, как заслуги, которое мы приписываем католикам, в наших житиях и проповедях о святых с амвона понятие заслуг прочитывается в каждом слове. Будьте как наши святые. А что это значит? Делайте их дела.
Мы даже Матери Божьей пишем в личное дело заслуги. Вот она же сделала выбор, сказала «Се раба Господня, да будет по глаголу твоему». Или вот Она же не побоялась бесчестья, не побоялась слухов и осуждения, забеременеть без мужа, это ей в подвиг зачтется. Будьте все, как Матерь Божья.
Наше учение о спасении пронизано духом заслуг.
Даже, когда Игнатий выводит из монашеского опыта, что подвиг и добрые дела нужны для того, чтобы увидеть свою беспомощность, свою немощь и прийти к истинному познанию самого себя, то есть к смирению. Он не уходит никуда от необходимости личного подвига, личного выбора, личного доброго дела. У Игнатия на поверку выходит такой противоречивый логический замкнутый круг. Добрые дела не приносят никакой пользы. Попытка исполнить заповеди Христовы ведут к неудаче. Но они показывают тебе, человек, кто ты такой. Ты

осознаешь свое ничтожество и только тогда ты истинно принимаешь Христа как Спасителя.
Кто нам об этом свидетельствует?
Святые.
А в чем их святость?
Они совершали подвиги, то есть добрые дела. И через них они приобрели опыт своей никчемности и, в итоге, смирение. И становятся способными воспринять Христа как Спасителя.
Бог не сам дает им Себя, им нужно самим подвизаться. Они соучаствуют, то есть та же синергия. И то же понимание, что нужно подвизаться, нужно трудиться. Без этого Бог ничего не сделает. А значит, не трудящийся – не спасается.
Мы – в когорте трудящихся, значит, мы спасаемся, в нее можно войти, только если ты сам трудишься, но есть те, кто не в когорте, значит, они и не трудились, и они не спасутся.
В этом, кажется, корень православного кичения перед всем остальным миром.
Если я верующий и в церковь хожу, свечки ставлю, пощусь, правило читаю, службы выстаиваю, исповедаюсь и причащаюсь, а моя жена, сын, друг, сосед, начальник, европеец, американец, китаец, папуас…. Они все неверующие. Но мы-то знаем, что Бог открылся всем, всем руку Свою протянул, и от тебя только, человек зависит, взять ее или не взять. То выходит, что я взял. Плохо взял, неуверенно, но взял. А они почему не среди тех, кто взял? Ну, хорошо, смиримся до зела, среди тех, кто хотя бы думает, чтобы взять эту протянутую нам Божественную руку? Почему они не с нами?
Они не захотели!
Спасибо Тебе, Боже, что мы такие, как мы, и не такие как они!
(продолжение следует)

Ну вот видите, Крымский и Донецкий митрополиты уже заявили, что остаются под Патриархом Кириллом.
Границы УПЦ будут определяться не канонами, а границами оккупированных и не оккупированных войсками РФ областей Украины. То есть теми, которые войдут в РФ и которые не войдут. Если все войдут, то и никакой независимой УПЦ не будет. Думаю, и представителям ПЦУ в "освобожденных" областях/епархиях придется определяться и выбирать, и боюсь, выбор этот будет не в пользу Томоса о независимости.

ПОПОВСКИЕ РАЗГОВОРЫ
- Помню, мне один благодарный муж выставил бутылку коньяка за то, что я объяснил его благочестивой жене, что не надо воздерживаться три дня до и три дня после причастия.
- Всего лишь бутылку? Мне за это целый храм построили.

А что если наш Патриарх просто придуривает? Ну, подвиг юродства, слыхали про такой?
На самом деле, он мудрый, но очень несчастный человек, вынужден соглашаться с властями, спасает Церковь. И про Русский мир все понимает и про (...). Все понимает, а сказать не может.
А мы его тут и так и этак, клюем, высмеиваем, обличаем....
А потом он умрет, все раскроется, мощи найдут нетленными, и нам будет очень стыдно?

СПАСЕМСЯ ЛИ МЫ
(продолжение)
Игнатий, который исследовал все доступные ему в конце 19 века источники о монашеской духовной жизни, пишет:
«Святые оплакивали свои добродетели (добрые дела), как грехи».
То есть человек, который представляется нам достигшим высот добродетельности, праведности, щедрости, жертвенности, самоотвержения, отказа от своего ради других, видел во всем этом доброделании грязь греха. Который уничтожал все это дободелание напрочь. Не потому что притворялся, а потому что так и было.
Вот смотрите.
Помочь, вот так, в открытую, человеку, который в нужде, придти вовремя на помощь. Может быть, даже он не просит, а ты уже пришел. Не скрываясь. Плюнув на правую-левую руку. Тебе плохо? Тебе надо? На, возьми. И получить всю здоровенную от него порцию благодарности, теплоты, хвалы, превозношения, вот я какой. А на виду смущаться, опускать глаза. Твердить «Во славу Божию».
Кошмар просто.
Или помнить про левую руку, которая не знает про правую. В толпе, в бедном полупустом разваливающемся храме, в поднос, с которым обходит прихожан маленький сынок настоятеля, опустить пачку денежных знаков, в которой сумма с пятью нулями, среди нескольких десятирублевок и мелочи. Потом ехать домой и представлять, как они офигеют там, когда будут разбирать дневной сбор. Как будут гадать, кто он, этот добрый человек, этот ангел.
А это ты этот ангел. Это ты!
Какая гадость.
Или слушать по христианскому радио вопль позвонившей в эфир женщины:
- Мы пропадем, нашему ребенку не хватает денег на операцию, он погибнет!
И ты ту же набираешь своего водителя:
- Сережа, звони немедленно, сейчас привезу деньги, вот адрес. И ни в коем случае не говори, от кого.
И тут же в эфире слышишь:
-Ой, какой-то добрый человек только что позвонил и сказал, что деньги, всю сумму привезет.
И ты едешь, благодаришь Бога, что дал тебе возможность сделать хоть что-то доброе. А самого тебя пожирает самодовольство. Что ты и щедрый и, главное, скромный. Никто никогда не узнает, о твоем добре. И тебя распирает и от щедрости и от скромности одновременно.
Мерзость? Нет?
А через много лет в своем блоге ты пишешь про это уничиженно, что все твое это якобы добро ничего не стоит, в нем одно только превозношение. А тебя и теперь распирает:
- Вона, смотрите, какой я! И добра тайного вона сколько сделал, и сколько лет молчал, и теперь ни во что его не ставлю.
А это грех. Все это добро – грех. Оно и не добро вовсе. Все вообще, что я делаю – грех, пропитано грехом, нету жизни вообще, нету блага никакого во мне! Господи!
Я не понимаю, как я могу помочь Богу меня спасти, как я могу поучаствовать в своем Спасении. Во мне нет ни одного чистого дела, не помраченного грехом, ни одного самого чистого помысла, не заляпанного сверху греховным помыслом.
Мне верят, меня тянет врать.
Мне доверяют, мне хочется предать.
Меня любят, а я подозреваю подвох.
Мне дают заработать, а у меня мысли как украсть.
Моя чаша полна и полнее, чем у многих, но я завидую тем, у кого полнее, чем у меня.
Чистое бескорыстное чувство мне не знакомо, у меня во всем корысть.
Чистая искренняя любовь не известна мне. Я хочу себе, для себя, мне больше, чем другим, только мне и никому другому, весь мир для меня, я – мерило всех вещей.
Что я могу добавить Богу в деле моего Спасения?
«Может Бог из камней сих создать детей Аврамовых».
Каждый из нас такой камень и из каждого такого камня может Бог создать дитя Авраамово. Но если я – это камень, то какой от меня, камня, толк? И как же такой камень может в этом созидании поучаствовать? Мне кажется, никак. Камень он и есть камень.
Остается вопрос: кто же такие святые. Кто такие святые? Если нету подвигов, то есть всякий подвиг омрачен грехом, если нету добрых дел, они все грехом низведены в полную свою противоположность. То кто такие святые?
Только еще раз, дайте поверим самим святым. Они сами ставят свои дела и подвиги в ничто, в грех. И не от ложной скромности, а от того, что они и правда ничто, и правда грех. И они говорят нам, что ничего доброго в этой жизни не достигли и к Богу ни на шаг не приблизились, а наоборот, все дальше и дальше от

Него. И если они не врут, то нету никакой святости. Это люди придумали, выходит. Святые, чьи очи, нам кажется, не наши очи. Они не видят своей святости. С чего ж мы решили, что они святы и что святость человека возможна?
Я хочу сказать, что это даже не вопрос, можно ли кого-то называть святыми. Это вопрос наш, каждого из нас, можем ли мы как-то участвовать в деле своего спасения.
Юридическую теорию, то есть теорию заслуг, приобретенных добрыми делами, мы отвергаем. Нету и не может быть никаких у нас заслуг перед Господом.
Восточную нашу традиционную теорию, что доброделанием мы сотрудничаем с Богом и делаем себя более удобными для Спасения, тоже отвергаем. Сами святые об этом свидетельствуют, что ничего мы не делаем и удобнее не становимся.
Ну и выведенное Игнатием учение о том, что добрые дела приводят нас как раз к сознанию их невозможности. А отсюда к смирению и опять же к более удобному для Спасения состоянию. Тоже не работает. Смирение не видит себя смиренным. Не потому что оно такое смиренное, а потому что достичь смирения невозможно – опять же свидетельство самих святых.
И что?
Как жить будем?
Как спасаться?

Человек, ушедший из христианства и православия, расплевавшийся, проклявший свое православное прошлое, продолжает тусить в православных темах, объясняя православным, что православие - это полная фигня.
Казалось бы, какое тебе дело, как мы тут постимся или молимся и во что и как верим. Но нет, травма глубока, не отпускает.
Иди, живи своей новой прекрасной жизнью, хочешь, проповедуй о ней. Расскажи нам не о том, что у нас плохо, а что у тебя теперь хорошо. Но нет, у вас, православных, это не так, и то не этак. Не отпускает человека.

КАК Я СПРАВКУ О КРЕЩЕНИИ ПОЛУЧАЛ
Для поступления в Семинарию нужно было мне представить Справку о крещении и Свидетельство о венчании.
Разумеется, когда я крестился и венчался, справок таких никто не давал. Но Церковь наша все же есть территория доверия и любви. Ведь не спрашивают же у нас справку о крещении перед Причастием, например. Слава Богу, пока не спрашивают. Потому что доверие и любовь, да.
Вот как я эти важные документы получил.
Меня крестили в 1985 году в городе Омске.
Мне было 17 лет, я на первом курсе Политеха учился, уверовал в Бога и захотел креститься. Мама страшно перепугалась, что меня из комсомола и из института сразу попрут, тут как раз у нас гостила моя бабушка из Омска, баба Зоя, и они сговорились, что я поеду в Омск на зимние каникулы, и там меня бабуля окрестит.
Так и случилось. Это была церковь на Тарской, бабуля заранее съездила, записала меня, мы пришли утром, там еще была женщина, лет пятидесяти, наверное. Она тоже хотела креститься. А в окошке тетенька в платочке достала журнал такой и сказала, давайте паспорта, я вас запишу. И женщина эта и бабуля стали ее упрашивать, чтобы она не записывала. И женщина даже говорила:
- Ой, ну как же так, вы запишете, а мне на работу придет, а ведь я учительница биологии в школе.
И тетенька эта сказала, что записать обязана, но ладно, если паспортов с собой нет, то запишет со слов.
И женщина что-то ей продиктовала. А когда наша очередь подошла, то бабуля сказала:
- Илья.
А тетенька говорит:
- Надо полностью.
Бабуля на меня смотрит.
Я подумал, мама отца звала по-домашнему не Ароном, а Аркадием. Ей, когда они познакомились, Арон показалось каким-то непонятным именем, и папа ей сказал, ну, зови Аркадием, например. И она его до самой его смерти звала Аркадием. Ну я и сказал:
- Аркадьевич.
А тетенька все требует:
- Фамилию!
Тут баба Зоя говорит:
- Настоящую твою фамилию нельзя давать, сразу вычислят. Давай на нашу с дедом тебя запишем, все ж ты нам родня.
И сказала:
- Казарцев. Так и запишите: Илья Аркадьевич Казарцев.
Ну, так меня и крестили.
А потом в начале нулевых, я подумывал то ли о семинарии, то ли священстве, понимал, что нужна справка о крещении. Бабуля уже умерла к тому времени, и я деда просил в Омске:
- Ты заедь на Тарскую, попроси поднять записи января-февраля 1985 года, и возьми у них какую-нибудь бумажку.
И думал еще, как я буду кому-то потом объяснять, что Илья Аркадьевич Казарцев и Илья Аронович Забежинский - это одно лицо.
А дед съездил, и ему сказали, что все архивы уничтожены, что эти записи они сами старались не сохранять, чтобы властям не повадно было ими воспользоваться.
Ну а тут решил я и правда в Семинарию идти, и понадобилась та самая справка. Что делать.
Пошел к одному доброму настоятелю, рассказал ему, в чем дело. Он говорит:
- Давай так. Я тебе один вопрос задам, а ты мне на него просто честно ответишь. Хорошо?
- Хорошо.
- Скажи мне, пожалуйста, Забежинский Илья Аронович, ты крещеный?
Я говорю:
- Странный вопрос. Я тут у вас на приходе уже лет двадцать, исповедаюсь, причащаюсь...
Он говорит:
- Это очень простое задание. Ничего не надо комментировать. Я задаю тебе вопрос, ты отвечаешь. Давай попробуем еще раз:
- Скажи мне, пожалуйста, Забежинский Илья Аронович, ты крещеный?
- Да, - говорю, - крещеный.
- Когда?
- В феврале 1985.
Он взял тогда бланк Свидетельства о крещении и написал там "Забежинский Илья Аронович крещен в феврале 1985 года. Записано с его слов".
И вот с этой справкой я пошел в Семинарию, и поступил.

Знаете, для меня новая свободная жизнь, качественно иная, началась не только с кнопочного домашнего телефона с автодозвоном, а с такой хвостатой швабры и ведра с корзинкой для ее отжима.
А я столько полов в своем детстве и юности перемыл, и дома, и когда мама уборщицей работала в столовой, и в пионерском лагере, а потом и в школе, когда я там сам уже работал уборщицей, и в армии, что мне появление этого устройства казалось коренной переменой жизни.
И я, у меня уже тогда были деньги, я уже был предприниматель, все-всем своим бедным родственникам и знакомым дарил такие ведра со швабрами.
Рядом с нами на улице Лени Голикова на одной площадке жили пенсионеры, лет семидесяти, Кира Александровна и Николай Александрович, они были бывшие астрономы, всю жизнь проработали в Пулково, бездетные. Я их опекал. В самом начале 90-х притаскивал им продовольственные корзинки с деликатесами, фрукты ящиками с базы. И вот я им подарил это ведро, это был 1993 год. А у меня тогда был огромный сенбернар по имени Филя, самый большой в Петербурге, они дружили. И вот Николай Александрович звонит мне и говорит:
- Вы знаете, Илья, это какое-то чудо! Мы с Кирой Александровной делали вчера уборку и только и говорили "Спасибо Илье. Спасибо Филе. У нас новая жизнь теперь началась!".

Я сижу в компьютере, в комнату заходит Маша. В руке у нее пакетики со льдом.
Останавливается и смотрит на меня.
Я смотрю на пакетики со льдом.
Маша смотрит на меня.
Я говорю:
- Это лед.
Маша смотрит на меня.
Я говорю:
- Это лед.
Маша смотрит на меня.
Я пожимаю плечами и говорю:
- Это лед.
Маша смотрит на меня и говорит:
- По-твоему, я не знаю? Зачем ты мне это говоришь? По-твоему, я не знаю, что это лед?
Я говорю:
- А что я должен был сказать? Что это повидло?

Десяток самых разных людей узнали себя в человеке, которого я попытался описать: ушел из православия и христианства, а все не отпускает, все тусит в православных сообществах и объясняет, как православные неправы.
Кроме, кстати, того человека, который меня, собственно, и вдохновил на это описание. )))

Чудесный диалог русского священника (РС) и украинского священника (УС).
УС: Вы на нас напали
РС: Все мы люди грешные
УС: Вы бомбите и стираете с лица земли наши города
РС: Все мы люди грешные
УС: Вы убиваете наших женщин и детей
РС: Все мы люди грешные
УС: 6 миллионов бежали заграницу и еще 8 миллионов в Западную Украину.
РС: Все мы люди грешные...
И т.д. и т.п.

Православный батюшка, решивший сказать своей пастве слово о событиях в Украине, выходит на амвон и понимает:
- Вот про это нельзя. И про это нельзя. И про то нельзя. А про вот это, ну совершенно нельзя.
Но он все равно решает говорить, думает, что выплывет, как-то вот так, эзоповым языком, обтекаемыми формулировками скажет так, чтобы и людям донести, и чтобы его самого за это не наказали.
А получается никак. Получается неудобно и стыдно. Получается так, что лучше бы совсем было не говорить.
А как не говорить, когда у него болит, у его прихожан болит, все ждут от него ответа, слова ждут. Да еще и все разного слова ждут.
Те, которые за (...), ждут от него слова за (...).
А которые против (...), ждут слова против (...).
Которые "за", тем легче. Они просто сразу топят за петагон, госдеп, масонов, мировой заговор и нацистов.
А вот если ты против. Если изнылось все внутри тебя, и слезы душат. Если прихожане есть, у которых так же изнылось и те же слезы. И все ждут твоего слова.
Такие чаще молчат. Или вот так, пряча слова, которые рвутся, пряча слова за слова, которых лучше было бы не говорить.
Я, знаете, еще 25 февраля отметил у себя в записной книжке тему, на которую надо обязательно написать "Священник и (...)".
И вот уже три месяца прошло, а я так и не понимаю, что про это сказать.
Разная паства, с разными взглядами. Одна прихожанка ждет, когда Мариуполь возьмут. Другая - рыдает над погибшими в Мариуполе...
Страх за судьбу прихода, за свою судьбу, за семью.
Да и что ты изменишь, если даже скажешь...
Не знаю, что про это сказать.
Батюшки любимые, помогай вам Бог.