тотали

тарность.

Очень мало снисхождения и милосердия.

Почти нет прощения и жертвенности.

Одним словом, всюду люди. Всюду люди, и я среди этих людей.

Всюду в Церкви люди, которые оказались людьми, как все, которые разочаровали меня и за ее стенами. И вот я среди них стою разочарованный.

Они мне лгали в том, какие они.

Они только изображали из себя особых, необыкновенных, вот тех, к которым я когда-то пришел, потянулся.

Они разочаровали меня.

Им нет веры.

Вот я стою, а кругом пустыня, такая же пустыня, как и везде.

Что я здесь делаю?

Зачем я здесь?

Это первый, самый простой слой проблем, которые уводят человека от веры. Когда ты не разобрался, а во что ты верил. Зачем ты сюда пришел. Что ты хотел найти и что нашел. Клуб по интересам? Тихую гавань в бурном море мирской суеты? Единомышленников? Место, где не работают физические законы и всюду круглые сутки творятся чудеса? Святых непорочных батюшек-прозорливцев? Старцев — добрых волшебников? Ну да, это все можно у нас в Церкви найти. Я встречал, мне попадались, я радовался, когда находил.

Находил людей необыкновенных, видел чудеса невиданные. Испытывал духовные чувства невыразимые. Но видел и ложь, и зависть, и нечестие, и тщеславие до небес, и блуд, и… чего только я не видел.

И вера моя колебалась, она шаталась, тряслась, как сухая былинка на морском берегу, обуреваемая всеми возможными ветрами. Привычный мир рушился, вера ломалась, падала, ей незачем было снова восставать. Не за что ей было зацепиться.

Но оставалось утешение.

Когда я перебирал по пальцам, что же для меня главное в моей вере, в моей церковной жизни, что в основе, от чего я не откажусь, а без чего могу прожить. Когда искал варианты, а куда бы мне отойти отсюда, где столько постигло меня разочарований, я не находил такого места, мне некуда было идти, ровно как апостолу Петру:

— Куда нам идти, Господи, от Тебя? Ты имеешь глаголы вечной жизни.

Везде одно и то же, везде земное одинаково недостаточно для поисков Неба.

Нету Неба на Земле. Куда ни пойдешь, не найдешь его. Всюду тлен и грех и суета. И все оканчивается со смертью. Так куда же идти?

Христос. Я пришел сюда, потому что Христос позвал. Это было много лет назад, я жил как жил. И вдруг Он позвал, и я побежал за Ним сломя голову. И прибежал сюда. Так куда же мне идти?

И вот тогда приходят вопросы, от которых трудно уходить, на них трудно закрывать глаза, от них некуда деваться, на них нет ответа.

— А с чего ты вообще взял, что то, во что ты веришь, — истина? Что это так и есть на самом деле? Что Евангелия не лгут? Что Христос и правда таков, как ты Его себе представляешь? Что весь твой прекрасный опыт, вот того новоначального призыва, не был просто каким-то уходом не пойми куда?

Тебе было одиноко. Ты был не удовлетворен. Ты искал, и вот. Тебе понравились ответы на твои вопросы. Тебе тогда понравились люди, которые тебя окружили. Тебя очаровали песнопения, архитектура, история, язык, образы. Тебя поманили надеждой. Поманили примером святых, многие из которых, потом оказалось, вообще не существовали. А в жизни других не было многого из того, что тебе казалось таким важным и близким, за что ты полюбил их. У тебя сложился свой собственный мистический опыт, который вполне мог оказаться сложной галлюцинацией, самовнушением. Ты слышал рассказы об опыте других, но почему ты решил, что они стоят доверия?

У меня нет никакой уверенности в то, что моя вера действительно отражает реальную картину действительности. И эта уверенность ниоткуда не сможет взяться. У нее нет источника. Чувственный опыт, мой собственный? Ему нет доверия. Опыт других людей? Ну и что, это их опыт. Писание? Жития? Да ведь это все могут быть просто россказни. Какие есть доказательства у твоей веры?

Послушайте, я достаточно образованный человек для того, чтобы вообще не верить ни в какие доказательства. Доказательств не существует, никакое рационально познание не абсолютно, оно все изначально строится на посылках, не имеющих никаких доказательств. Я много про это знаю и сам про это даже преподавал.

Наши знания строятся на вере. Вера изначальна. Даже такой ключевой момент, как са

мо существование мира, есть предмет моей веры. Возможность познать этот мир — предмет моей веры, да и существование самого меня — предмет моей веры. Это азы, я не буду их сейчас развивать, но мне это очень хорошо известно. Никаких доказательств чего бы то ни было не существует. Есть аргументы, так или иначе соответствующие нашему критическому аппарату. И на каждый аргумент в пользу существования Бога или того, что этот Бог и Христос — одно, есть сотня контраргументов, а на их контраргументы есть мои встречные контраргументы, и так без конца, без конца, без конца…

В чем проблема? В чем моя проблема?

Я подменил свою веру знанием. Вот и все. А знания я подкреплял доказательствами. Из чужого опыта — книжными или словесными. И из собственного, который мне казался абсолютным и проверенным. Но любые доказательства, любые свидетельства ущербны и не полны. Они никогда не доказательства. Они могут заслуживать доверия или не заслуживать. Доверия, понимаете? Доказательства поверяются доверием, то есть верой.

Замкнутый круг. Из него не вырваться. В этом порочность веры как знания. Веры как уверенности. Потому что Бог никогда не дает знания. Не дает доказательств, неопровержимых доказательств никогда не дает. Он предлагает тебе веру как свободный выбор. Без неопровержимых доказательств. Без стопроцентных свидетельств. Веру как риск.

Веру как надежду.

Да, я когда-то услышал о Христе. Я полюбил Христа. Я пришел в Церковь. Я полюбил Церковь, потому что в ней я как раз и нашел Христа, узнал о Нем и встретил Его. Я встретил и полюбил не какого-то там Христа, а Любящего меня. Это был ответ на Его любовь ко мне. На Его призыв ко мне. На Его неземную красоту. На Его неземное милосердие. На Его неземное божественное умаление. На Его служение мне. На его жертву мне. На Его страдания за меня и на Его смерть за меня. На Его Воскресение для меня.

Хорошо, думаю я, пускай мне все это показалось. Пускай я все это сам себе придумал, я придумал такого Бога. Или мне внушили, что Бог такой. Доказать, что это так или не так, невозможно. Ну, понимаете, невозможно. Но я буду надеяться, что это именно так. Я сформулировал свою веру. Я ее переформулировал. Я понял, что как уверенность она для меня невозможна. А возможна лишь как надежда.

Но случилось чудо. Из шаткого состояния «уверенность», то и дело сваливавшаяся в «неуверенность» и дальше в «неверие», а, следовательно, и в «безнадежность», — став «надеждой», так и осталась Надеждой.

Я надеюсь, что Бог есть. Я надеюсь, что Бог мой Отец. Я надеюсь, что Христос — Сын Божий. Я надеюсь, что Он любит меня и хочет, чтобы я был с Ним. Он для того меня и создал, чтобы я был с Ним. Я надеюсь, что Он хочет меня спасти. И надеюсь, что спасет. Я надеюсь, что Он со мной во все дни до скончания века, что бы я ни сделал и куда бы я от Него ни убегал.

Я надеюсь, что Церковь, в которой я Его встретил, и есть та Церковь, которую создал Он и только Он. Что это Его Церковь.

Я надеюсь. Понимаете? Надеюсь.

Потерял ли я веру? Вроде бы потерял. Многие так скажут.

Приобрел ли я веру? Мне кажется, приобрел.

Я верю. Я надеюсь.

Люди, которые считают меня, живущего надеждой, безответственным, задают мне вопрос:

— А что если все на самом деле не так? Ведь это же безответственно жить неверно, точно не зная, правильно ли ты живешь, правильно ли ты веришь.

Я отвечаю:

— А как вы сами-то, считающие себя ответственными, собираетесь хоть что-либо проверить? Ну как? Ничего проверить нельзя. Бог, Христос, оставляет нам последнюю, наверное, самую важную из возможных свобод — любить Его и выбирать Его без каких-либо доказательств. Просто так. Совершенно безответственно. Ни за чем. И ни почему. Без подтверждений. Выбрать Его просто за Него самого. Просто потому, что Он такой, к Которому невозможно не тянуться. Он такой, Который желанен. Мне хочется быть Его, принадлежать Ему, да-да. Быть с Ним и только с Ним.

Есть еще одна штука. Почему я не бегу из Православной Церкви в какую-нибудь другую.

Мне все время пишут:

— Илья Ароныч, поменяйте уже юрисдикцию и живите спокойно. Найдите себе Церковь по душе.

Я вам так скажу.

Вот с

поездками за границу так бывает. Едешь в какую-нибудь страну и примеряешь на себя, хотел бы тут жить или нет. И такие страны есть, в которые я с радостью перебрался бы. Есть несколько, в которых остался бы, не задумываясь, ну разве что оглянувшись на стареньких родителей и взрослых уже детей. Впрочем, и им, думаю, оказался бы полезнее оттуда.

А с Церковью все не так. Я верю в Евхаристию, в истинные Тело и Кровь Христовы в Причастии, и без Евхаристии Церкви не понимаю. Поэтому выбор-то небольшой. Православие, католики, англикане и лютеране. То есть те, кто продолжает верить в Евхаристию.

Ну и какой вот смысл переходить? Мне не очень понятно. Все очень мило, все симпатично и у них, и у нас. А дури, мне кажется, везде найдется.

Ну а потом, я читал католический катехизис — он мне, честно, не очень. Я там со многим ну как-то не очень согласен. С акцентами какими-то, с толкованиями.

Вот не знаю. Месса «Нельсон» Гайдна в воскресенье — это классно. А вот с катехизисом — не очень.

Серафим Саровский — свой, родненький.

Или Сергий Радонежский.

Или Ксения — наша.

А вот Франциск Ассизский — ну, да, ну классно, ну захватывающе даже, ну интересно, но даже почва какая-то другая, понимаете, почва совсем другая. Даже католический доктор Гааз в России выглядит совсем не так, как мать Тереза в Индии.

А лютеране вообще милые. Ничего больше не могу сказать. Богословие абсолютно православное. Лютеранское богословие — совершенно православное. Копаюсь-копаюсь, и не могу ни до чего докопаться, за что бы лютеран богословски поругать. Но все равно, зачем к ним переходить?

Я не вижу в нашем восточном христианстве, назовем его так, какого-то порока в основании. Не вижу.

Проблемы в развитии традиций, причем наших уже местных, на нашей почве взращенных традиций — через край. Но глубинных проблем я не вижу. И смысла уходить не вижу. Скорее наоборот, сам вопрос странный: зачем уходить из своего дома, который твой и который ты любишь и болеешь за него и желаешь только сделать его лучше.

В идеале, конечно, был бы рад увидеть, как эти три христианские ветви объединились бы вокруг одной Чаши и остались бы каждая в своей традиции. То есть я уверен, что она и сейчас одна. И барьеры между нами совершенно земные, и они не до неба.

Но причащаюсь я у нас и только у нас. В этом смысле я абсолютно дисциплинирован, никаких интеркоммунионов. Не потому что не верю в их Причастие, а скорее, чтобы не искушать и не соблазнять братьев своих православных.

Потому что православные уверены, что лучше из ямы фекалий напиться, чем причаститься у католиков или лютеран.

Ну, хорошо, не стану причащаться там, да не соблазню братьев своих здесь. Я, кстати, и пощусь поэтому же, и в Великий пост так строго, чтобы никто не соблазнился и не сказал: вот как он может писать о православии, если он не постится? Ну да, пощусь, что такого. Можно сказать, по послушанию. И не в соблазн ближнему.

Так что я тут, я православный, никуда не ухожу, и не дождетесь.

Так почему же я все еще в Церкви? Как объяснить?

Все та же мысль, мысль спасения, мысль надежды:

— Господь, приведший меня сюда, в Церковь, дал мне все же именно здесь опыт щедрости, целомудрия, смирения, доброты, праведности, бескорыстия, жертвенной любви, опыт правды.

Он дал мне здесь опыт святости, опыт Самого Себя, и в людях тоже. Опыт встречи с людьми, в которых отразился Христос, которые живы Христом, которые нам явили Христа. На которых я смотрел и думал: если они хоть на одну тысячную как Христос, и они здесь, то мое место тоже здесь.

— Так верите ли вы в Бога, Илья Ароныч, и в Церковь?

— Я не знаю. Верю? Не знаю. Я надеюсь. Наверное, поэтому и не ухожу.

Месяц кончается, а автору надо на что-то жить, хоть в начале месяца, хоть в конце.
Помогите автору.

+79216459607

У меня было странное детство. Был период, когда в нашей семье все были помешаны на Пушкине.
Все читали Пушкина и про Пушкина. И про все, что было с Пушкиным связано. Про декабристов, князя Петра Андреевича Вяземского, Зеленую Лампу, Байрона и Наполеона.
Мама читала Байрона и о Байроне, и я даже чудом купил книжку стихов Байрона на английском и параллельно на русском, и мама мне велела выучить наизусть:

Oh, fare thee well and if forever
Still forever fare thee well
Прощай, и если навсегда,
То навсегда прощай.

Дальше не помню, кажется, я выучил тогда только эти две строчки.
А сам я при этом был помешан на Наполеоне.
И еще на Генрихе Наваррском.
А еще на Иване Ильиче Телегине.
И еще на Константине Сергеевиче Станиславском.
Было мне 11 лет.
Я прочитал "Наполеона" Евгения Тарле, "Королеву Марго" Дюма, Хождение по мукам" сами знаете кого, и летопись жизни Станиславского К.С.
И я мечтал быть Наполеоном, совершить государственный переворот в СССР, свергнуть сами знаете какую власть, и самому стать императором. И наладить как-то в этой стране нормальную жизнь. И я решил, что жить буду в Михайловском дворце, маме подарю Юсуповский, а Зимний оставлю все-таки под музей.
Мне нравился Наполеон.
Генрих Наваррский тоже, но Наполеон больше. И даже то, что он напал на Россию и что Пушкин, который всегда у нас был прав, явно был в 1812 году против Наполеона, никак не умаляло моей симпатии к Императору. Я очень переживал за его неудачную кампанию в России, а еще больше за Сто дней и Ватерлоо. Когда я перечитывал про Ватерлоо, я почти плакал.
И у Пушкина, которым в нашей пушкинистской семье измерялось практически все, тоже было про Наполеона.
- Напрасно ждал Наполеон, военной славой упоенный...
или
- И столбик с куклою чугунной....
или вот это
- Без шляпы, руки сжав крестом...
Я сам все время ходил, руки сжав крестом на груди, потому что мама говорила, что так ходил Наполеон.
Вот эта фотография, на ней мне 11 лет, и я на ней то ли Наполеон, то ли Генрих, а то ли Байрон...
- Нет, я не Байрон, я другой...
Лермонтова в нашей семье не любили. Думаю, потому, что Андронников провозглашал на его счет крамолы типа того, что если бы Лермонтова не убили в 27 лет, то он был бы первым российским поэтом, а не Пушкин.
Этого мы стерпеть на могли.
И Блока, который сказал "Это светлое имя Пушкин", ставили мы в ряду самых великих поэтов на третье место после Лермонтова, хотя по любви к нему - на второе.

Сегодня День какого-то города. Никак не вспомню какого.

В знаменитом "Послании Диогнету" времен гонений.
5. Христиане не различаются от прочих людей ни страною, ни языком, ни житейскими обычаями. Они не населяют где-либо особенных городов, не употребляют какого либо необыкновенного наречья, и ведут жизнь ни в чём не отличную от других. Только их учение не есть плод мысли или изобретение людей ищущих новизны, они не привержены к какому либо учению человеческому как другие, но обитая в эллинских и варварских городах, где кому досталось, и следуя обычаям тех жителей в одежде, в пище и во всем прочем, они представляют удивительный и поистине невероятный образ жизни. Живут они в своем отечестве, но как пришельцы; имеют участие во всем, как граждане, и все терпят как чужестранцы. Для них всякая чужая страна есть отечество, и всякое отечество – чужая страна. Они вступают в брак как и все, рождают детей, только не бросают их. Они имеют трапезу общую, но не простую. Они во плоти, но живут не по плоти (См. 2 Кор. 10:3; Рим. 8:12). Находятся на земле, но суть граждане небесные (см. Фил. 3:18-20). Повинуются постановленным законам, но своею жизнью превосходят самые законы. Они любят всех и всеми бывают преследуемы. Их не знают, но осуждают, умерщвляют их, но они животворятся; они бедны, но многих обогащают. Всего лишены, и во всем изобилуют (см. 2 Кор. 6:9-10). Бесчестят их, но они тем прославляются (1 Кор. 4:10); клевещут на них, а они оказываются праведны; злословят, а они благословляют (1 Кор. 4:12); их оскорбляют, а они воздают почтением; они делают добро, но их наказывают, как злодеев; будучи наказываемы, радуются (2 Кор. 6:10), как будто им давали жизнь. ,,,
6. Словом сказать: что в теле душа, то в мире христиане.

Я сел писать добрый текст, про этих людей, которые за спецоперацию, потому что не считают ее войной.
Что вот именно поэтому они за нее.
Они не знают про убитых детей и женщин, про ночи в подвалах, про Бучу не знают и про тех троих дочку-маму-бабушку, убитых в Одессе на Пасху. Знают про Мариуполь, но не знают про тысячи убитых людей.
Просто они сидят в телевизоре, как сидели всегда, и верят тому, что им там рассказывают.
В чем они виноваты?
Если бы они только узнали, что это не спецоперация, а (...), то обязательно ужаснулись бы и переменили свое отношение.
Вот такой текст.
И я даже написал уже несколько добрых строчек. Плсмотрел на них, на эти строчки. И стер их.
Потому что до меня дошло со всей очевидностью, что это не так.
Что все они знают и понимают. Что это их (...).
Все, что они знают про войну, про войну вообще, их устраивает. Поэтому их устраивает и эта (...).
Вот мы. Вот враги. Мы должны победить врагов. Иначе они победят нас.
45 лет им твердили, что Гитлер напал вероломно, от этого были у нас такие потери. Они поняли, что надо нападать первыми. Это честно. Вероломно, когда на нас первыми нападают враги.
А когда на врагов первыми нападаем мы - это честно.
Да, погибают мирные жители. Это их мирные жители. Главное, чтобы не погибали наши. А их? Ну да, в общем-то, они виноваты сами, что погибают. Потому что они матери, жены и дети врагов. Что? Не виноваты? Хорошо, это война. И есть законы войны. Эти законы никто не отменял. На ней страдают часто невинные. А что делать? Это же (...).
У них на все есть объяснения. На все есть четкая позиция. Откуда она? Конечно же, из условного телевизора. Но кто заставлял их эти объяснения принимать? Разделять?
Никто.
Они сами приняли.
Виноваты ли они в этом?
Я не знаю.
Я десяток таких людей вижу вокруг себя. Все они милые родные замечательные люди. Но вот они выбрали эту (...), как свою (...). То есть они выбрали сторону в этой (...), как свою сторону. И поэтому они за (...).
Если ты считаешь, что можно поддерживать войну, которую ты считаешь справедливой, будь готов, что ты сможешь поддержать войну, которую несправедливой считают другие. Причем эти другие будут не враги, а твои самые близкие, самые милые, самые добрые, самые родные.
Да, оказывается, что ты в этой войне за тех, а твои родные и любимые за этих. Но в главном вы сходитесь: и ты и они - за войну. И ты и они наделяете человека правом лишать жизни другого человека. Все остальное детали: кто и кого имеет право убить. Главное - имеет право убивать. Уничтожить вот это уникально, единственное в своем роде событие - жизнь человека.
Почему? За что?
А вот за что: за свою единственно правильную правоту. То есть это такая моя правота, которая позволяет за несогласие с ней пойти и убить.
Одни напали из-за веры в свою правоту, в то, что за эту правоту надо убивать.
Другие не стали терпеть, подчиняться их взглядам на их правоту. Потому что у них своя есть правота. И чтобы отстоять эту свою, настоящую. правоту, они стали убивать в ответ тех, неправых, с неправильной правотой.
Но и те и те знают, что убивать можно и нужно.
Людям, которые согласны, что можно убивать. им важна именно правота. А жизнь не важна. Совсем не важна.
А что важно тем, кто убит? А родным тех, кто убит? Разве для них не важна жизнь? Просто жизнь?
У меня не получилось доброго текста. Я стер те несколько добрых строчек. И написал вот этот.
Про то, что мне никак не примириться с идеей, что можно убивать.

История из сборника рассказов про любовь, которые еще можно заказать и получить. Пишите в личку.

КАЛЕНДАРИК
У одной маминой подруги была дочка, она была из провинции и у нас в Университете училась. Мама ее опекала. Ее Таня звали. А у меня был товарищ, его звали Серега. Он был мой ровесник, у него тоже папа был еврей, а мама – русская, как у меня. Я учился после школы в Политехе, а Сережка – в Строительном. У меня личная жизнь была не очень, никто мне взаимностью отвечать не хотел, а Серега был нарасхват.
Был он невысокий, курчавый, начитанный. Немного ленивый в разговоре, от внутренней солидности, наверное. Он считал себя очень умным. Ну, я тоже считал себя очень умным. Все «евреи-половинки», кажется, считают себя очень умными. Но он еще все время поучал меня. Ну и ладно, мне было с ним интересно.
То есть мы могли поехать ко мне, читать Маяковского и спорить о Маяковском. Или могли поехать к нему, смотреть альбом Сальвадора Дали, привезенный из Америки, (а это было начало 80-х еще), и спорить о Сальвадоре Дали. Мы были очень близкие друзья, но иногда Серега исчезал, и это были его перерывы на личную жизнь.
Романы его все были кратковременны и удачны. Однажды его чуть не исключили из комсомола за то, что он ночью на набережной познакомился с какой-то американской туристской, показывал ей Ленинград, а потом попытался пройти к ней в номер в гостиницу Астория. Был остановлен комсомольским патрулем. И это все раздули, как что-то незаконное. Потом он гулял с одной студенткой из Венгрии. Потом девушка у него была пианистка.
В конце первого курса мы с ним поехали на велосипедах в Зеленогорск. Сидели на берегу залива, среди песчаных дюн, на корне старой наклонившейся к воде сосны, там он рассказал мне про девушку из общежития. Она была из Вологды. И она была беременна. Я был в шоке.
- Ты на ней женишься?
- В честь чего это?
- Ну, она же беременна!
- И что? Ей было хорошо. Мне было хорошо. В конце концов, единственная моя вина, что я кончил в нее, а не ей на живот.
- Но…
- Может, это и не мой ребенок. Откуда я знаю. Мама моя, правда, вбила себе чего-то в голову и собирается ей помогать. А я тут причем?
А Танька была из Сибири, она училась тут на геологическом, и мама ее там, в Сибири, была какой-то начальник насчет геологии. Танька снимала квартиру и мечтала о принце. Она вообще была недоступная девочка, так про нее рассказывали, ждала настоящей любви. И вот однажды в какой-то компании они оказались вместе, Танька и Серега, причем, может, даже я их и познакомил. Не с какими-то планами, а просто как знакомых знакомят со знакомыми. Это было, наверное, за месяц до призыва в армию, и я и Серега уходили летом 1986 года, после сессии.
И у них с Серегой закрутилось. Он гулял ее в Белые ночи. Они ходили под липами и дубами Летнего Сада. Они ездили в Павловск. На Залив в Репино. Недели за две до призыва он позвонил мне и сказал:
- Поехали завтра в Таллин. Ты был в Таллине?
- Не был, только в Риге был. Но денег особо нет.
- Ерунда, поедем в общем вагоне, копейки. Я куплю билеты.
- Ну, хорошо.
На перроне они стояли вдвоем с Татьяной. Он обнимал ее.
Общий вагон тогда – это был обычный плацкартный вагон, но без матрасов и указанных мест. То есть каждый садись, где можешь. Лежать можно было только, если займешь верхнюю полку, или еще над ней – багажную полку. Я успел занять багажную, а Сережка с Татьяной всю ночь просидели, обнявшись, внизу.
Мне было жарко, душно, я был весь мокрый и помятый, но я спал, а уж как там они…
Что мы делали в Таллине, я не помню вообще. Помню почему-то православную церковь, я зашел туда и поставил свечку, а Серега внутрь не пошел, а на выходе после долгого показательного молчания выдал мне, что я предаю свои еврейские корни. При этом продолжал обнимать Татьяну за спину.
Они сказали, что остаются еще на один день в Таллине и будут искать ночлег у бабушек на вокзале. Я ответил, что мне надоело, и я поеду в Ригу. Там жила девушка, я про нее много писал, была у меня мысль съездить к ней, еще раз посмотреть, как она на меня смотрит. Доброжелательным взглядом человека, который не любит тебя. И я купил билет в

т

акой же общий вагон до Риги.
До поезда было еще часа полтора, мы зашли в бар и взяли там по сто пятьдесят армянского коньяку и жареный миндаль. Татьяна не пила. Пили мы с Серегой. Стены бара были сводчатые и отделанные грубым камнем. Горели свечи. Я впервые в жизни ел миндаль. Это мое единственное воспоминание о старом Таллине.
Я не понял еще, надо ли мне здесь рассказывать, как я съездил к той девушке в Ригу, но еще через день я уже вернулся в Ленинград. Через неделю Серега уходил в армию, я провожал его, Татьяна провожала его. Гладила его по плечу, знаете, так вот женщины стоят к тебе лицом, прижимаются, или ты ее к себе прижимаешь, а она гладит тебя по плечу, как будто сметает какой-то сор.
Потом я где-то болтался, у меня еще неделя была на свободе. Как-то прихожу домой, у моей мамы сидит Татьяна, глаза зареванные. А я еще из прихожей слышал, как мама говорила:
- Нет, а что ты думала?! Что ты думала? Ну-ну, на вон водички.
Татьяна меня увидела, отвернулась, чтобы я слез ее не видел, и ушла. Мама ее проводила.
Потом вернулась в кухню и стала мне выговаривать:
- Ну что? Доездились?
Я не понимал, в чем дело.
- Он ее там трахнул.
- Чего?
- Серега Таньку в Таллине трахнул.
- И?
- И ничего ей не сказал на прощанье. Как будто ничего не было.
Потом эта история для меня забылась. Я сам два года оттрубил на Крайнем Севере. Писал письма той рижской девушке, просто чтобы хоть кому-то писать.
У Сереги были проблемы в армии, он там кому-то не уступил, с кем-то не тем повздорил. Его уронили с перекладины, где он тренировал свой организм, уронили на что-то железное и неровное, повредили позвоночник. Домой он вернулся на полгода раньше меня.
Он вернулся, пошел к моей маме и рассказал ей в лицах, что такое дедовщина, про все издевательства, избиения, унижения и пр. И мама в шоке, в ужасе мне про это написала, потому что я молчал про это в письмах вообще, чтобы она даже не задумывалась дома про то, как мне тут херово. А он рассказал. А я писал в ответ, что не знаю, что это Сережке как-то не повезло, что у нас все весело и дружно. А мама не верила. А я все успокаивал ее. В общем, я был ужасно на Серегу зол.
А еще мама писала мне, что Серега на Танькины письма в армии не отвечал, а когда вернулся, даже встречаться с ней не захотел. На мамины осторожные вопросы отвечал:
- Мне было хорошо, надеюсь, ей тоже.
Жизнь их вот как потом сложилась.
Через пару лет Серега уехал в Австралию. На кого-то там выучился. Вроде, айтишник. Говорят, живет хорошо. Долго не был женат. А лет пятнадцать назад женился все же на женщине лет на 10 старше себя, у нее была дочь лет двенадцати. И, говорят, он заботился о ней и возился с ней, как с родной, но, наверное, даже больше. Потому что еще они родили совместную дочь, назвали ее простым русским именем Мишель, но вот ту, приемную дочь он любил и опекал все равно больше, чем родную. А может, и нет. Я видел как-то в сети фотографии, они все вчетвером катались на горных лыжах. Куда там они в Австралии ездят кататься на лыжах?
Теперь про Татьяну. Я ее часто встречал у мамы, никого у нее не было. Я даже немного приглядывался к ней, уж не влюбиться ли мне в нее. Но как-то не получилось. Потом я женился. Через пару лет, заезжал как-то навестить маму, и мама мне говорит:
- А ты знаешь про Татьяну?
- Что там такое?
- Ну, слушай.
Танька ждала Серегу из армии, после армии. Но когда он укатил в свою Австралию, что-то в ней щелкнуло и переменилось. Она завела себе сразу двух мужиков. Один богатый старый и женатый. А второй молодой, бедный и холостой. Нравился ей больше молодой и бедный. Но старый все обещал вот-вот развестись. И потом он своими подарками, поездками заграницу, ресторанами, красивыми шмотками сумел-таки привить ей навыки красивой сытой жизни. Так что, в общем, в приоритете у нее было развести старого и богатого с женой, выйти за него, а молодого и бедного оставить себе в любовниках. Спала она с обоими, получается. И они друг о друге, разумеется, не знали. Но чтобы не запутаться, если она вдруг забеременеет, от кого будет ребенок, она делала отметки в календарике. Ставила в нем буквы, когда с кем спит.
И вот

однажды она была со старым, пошла в ванную, тот лежал, и сумочка у нее упала с края стола. Тот встал, полез поднимать выпавшие вещи и наткнулся на календарик. А там только две буквы рассыпаны по всему календарю. А он был сообразительный, он букву своего имени быстро сопоставил с теми днями, когда он был вместе с Татьяной.
Но он ничего ей не сказал. Просто послал охранника поприглядывать за ней и выяснил, куда и к кому она еще ходит. А потом поехал к этому молодому и бедному и все ему рассказал. И они оба ее бросили. Враз. И буквально сразу же оказалось, что она беременна. Действительно, беременна. Считала, что от старого. Она бегала и к тому и к другому. Плакала. И они оба, представляете, ее послали. И ее и ребенка. Ничего у них не шевельнулось.
Приехала ее мать и забрала Таньку обратно домой, в Сибирь.
Там она родила девочку. Вырастила ее. Замужем так и не была. Недавно мне рассказали, что уже пару лет воспитывает внучку.
А с Серегой несколько лет назад мы нашли друг друга в социальных сетях. Но почти не общаемся. Ему ужасно не нравится, что я много пишу на православные темы. Он по-прежнему уверен, что я предаю свои национальные еврейские корни.
Как я съездил тогда из Таллина в Ригу?
Я приехал утром в общем вагоне, занял предусмотрительно не багажную, а спальную верхнюю полку, выспался.
Позвонил ей. Она сказала:
- Ой, как здорово, что ты приехал, а у нас мой двоюродный брат гостит, мы собираемся в Сигулду. Поедешь? Жди нас на вокзале.
Мы приехали в Сигулду. Кто был в Сигулде, тот знает, что такое Сигулда. Был конец июня. Было зелено. Цвел жасмин. Ее брат был веселый смешливый старшеклассник. Я шутил, веселил его, не надеясь развеселить ее. Она была в длинном бирюзовом свободном платье, до пят. Мы гуляли, там был родник и пещера. У пещеры лежал огромный рыжий лохматый сенбернар, скрестив передние лапы. Я сорвал ветку жасмина и протянул ей. Она поднесла ее к лицу, сказала:
- Спасибо.
Это было обычное спасибо.
Потом мы сидели в ресторанчике, столики были на улице, под деревьями, кругом – все тот же жасмин, в глиняных кружках там разносили вино.
Я сказал, чтобы не молчать:
- За будущего рядового Советской Армии!
Мы чокнулись кружками, она сказала:
- Возвращайся, - и добавила зачем-то, - Я тут прочитала, что Сейшельские острова были когда-то центром Гондваны. Все материки расползлись, а эти три острова остались на месте.
Я поглядел на ее брата, потом на нее:
- Можно я буду тебе писать из армии? – помолчал, - Надо же мне кому-то писать…
Она подняла глаза и посмотрела на меня твердо и спокойно:
- Конечно, пиши. Часто отвечать не выйдет, но когда-нибудь отвечу.
А я побоялся посмотреть ей в глаза.
Потом, из армии уже, я написал ей вот такое стихотворение.
Все в Сигулде – леса, песок и солнце.
Все в Сигулде, под этим небом рваным.
На донышках жасминовых колодцев
Три острова оставлены Гондваной.
Все в Сигулде все в живости жасмина.
Все в этой бирюзе почти до пят.
Скрестившись строго и наивно,
У родника собачьи лапы спят.
Все в Сигулде. Все так же в ней скрестились
Рука с рукой и глиняные кубки
К земле так низко опустились,
И трех цветков коснулись губы.
Все в Сигулде, все в жестах недалеких,
Все та же неразмеренность в словах,
И тени лиц надменно одиноких,
Забытых на Сейшельских островах.
Она не любила меня.

УПЦ ушла. Ушла насовсем. Но Патриарх не волнуется. Он знает, что она будет возвращаться обратно в РПЦ, но уже отдельными епархиями, совпадающими границами с теми украинскими областями, которые Российская армия будет вводить в состав РФ.
Патриарх не волнуется, он верит в Путина и Шойгу.

ПРЕДВИДЕНИЕ ПАТРИАРХА
Очевидно же, что премудрый наш Патриарх, предвидя уход УПЦ, заранее старался компенсировать потери за счет приема в РПЦ африканских приходов.

Владимир Легойда.
Поскольку в адрес Русской Православной Церкви не поступало обращений от Украинской Православной Церкви, мы не можем реагировать на информацию, получаемую нами из прессы и из интернета.
Мы молимся о сохранении единства Русской Православной Церкви. Молимся о скорейшем наступлении мира и о прекращении кровопролития.
Украинская Православная Церковь находится в очень тяжелом положении и испытывает давление с различных сторон: со стороны властей, раскольников, националистически настроенных представителей определенной части общественности, со стороны средств массовой информации.
В ситуации, когда внешние силы пытаются разрушить единство Русской Православной Церкви, было бы с нашей стороны в высшей степени безответственно входить в детальное комментирование решений, принимаемых в самоуправляемой Украинской Православной Церкви.

- Вы сначала друг с другом помиритесь, подружитесь, да хотя бы уважительно начните разговаривать, а потом проповедуйте нам мир и любовь.
Из комментария читателя об отношениях ПЦУ и УПЦ.

И правда, ну что бы им не начать нормально хотя бы общаться.
Нет, прошел собор одной деноминации - про другую деноминацию через губу, с претензиями. На следующий день собор другой деноминации - тот же тон, презрительный.
Что их разделяет? Догматика, то есть вероучение? Нет. Они верят в одно и то же. Одни и те же учебные заведения закончили. По одним книжкам учились, святые те же самые. Обряды те же.
Так что ж их разделяет?
Власть.
Власть не могут поделить.
Прихожан не могут поделить.
Первенство свое не могут поделить.
Влияние свое, в том числе и на политиков, не могут поделить.
Деньги не могут поделить.
Казалось бы, беда в стране, люди гибнут, кровь рекой, сиротство, беженство. И конца и края, как говорится.
Но нет, продолжается дележка:
- Мы настоящие, а вот они ненастоящие!
Стыдно это и больно.
Казалось бы, чего проще - статус кво. Все.
Не обязательно объединяться даже.
Вы правильные.
И мы правильные.
Все правильные.
Все одному Христу служим. У всех одна паства страдающая.
Пускай все ходят в любые православные храмы, причащаются и участвуют в таинствах, где хотят. Такой вот мир.
И не надо про то, что "разделился Христос". У вас не Христос разделился, а иерархия не может договориться, ужиться друг с другом не может. Власть и денежные потоки поделить не может.
Ну посмотрите вы на какую-нибудь Германию. Там и Сербская, и Вселенская, и Румынская, и Русская, аж в трех лицах, и не удивлюсь, если антиохийцы с александрийцами тоже присутствуют. Ну и замечательно.
Ну забудьте вы уже эти слова из очень-очень прошлой жизни "каноническая территория".
Ну будет у вас в Украине две Украинские Церкви. И что?
Если враждовать и проклинать друг друга из-за этого не станете, то вот Христос и не разделится. Христос будет радоваться.
Ну да, административно вы будете не едины. Но в Любви, а значит и во Христе, будете едины. И народ Божий будет един в вас.
Кто-нибудь из православных христиан поставит уже Любовь и Единство выше этих странных текстов, написанных полторы тысячи лет назад и не имеющих к нынешней жизни никакого отношения, которые зовут сторонники вражды "святыми правилами и канонами"?
Вот скажите, кого и когда эти каноны объединяли?
Никого и никогда. Они всегда служили разделению. И продолжают служить.
Двум соседям-врагам, выбившим друг другу по глазу, легче помириться, чем православным епископам, вздымающим к небу книги канонов и правил.
Это больно все, ужасно больно.

Это просто размышления
СПАСАЕМСЯ ЛИ МЫ
(часть первая)
Я все время думаю о Спасении.
Православная традиция нам про это говорит как о «синергии». Синергия – значит «соработничество». Бог не один нас спасает, а вместе с нами. Мы соработничаем Богу в деле нашего Спасения, то есть не Бог один, и не я один, мы спасаем меня вместе или по краткой формуле «Бог спасает нас не без нас». И кто первый или кто второй в этом деле – мы не знаем.
То ли наше сердце нашей волей открывается к Богу, а Он в это сердце входит, и от того оно еще больше открывается, а Он еще больше входит и т.д. То ли Бог сначала открывает нам наше сердце, потом мы начинаем двигаться к Нему, а Он становится к нам еще ближе, и мы сами стремимся еще ближе к Нему быть.
Вот такое непрестанное взаимодействие без начала и конца.
Но в котором есть вечное стремление Бога нас спасти.
И непрестанное наше упорство не участвовать в этом спасении.
И постоянное наше желание уйти от Бога в другую сторону.
И смиренное непреходящее желание Бога содействовать нашему возвращению.
По мне, так это учение весьма красивое, я даже попытался его сформулировать в таком дихотомическом афоризме:
«Бог спасает всех, кто хочет спастись.
Бог спасает только тех, кто хочет спастись».
Одно только не дает мне покоя.
Все больше кажется мне, что именно от этого учения проистекает наше православное убеждение в собственной исключительности и спасенности и всего остального мира погибели.
Все красиво, вроде бы. Ты, человек, сам ответственен за свое Спасение.
Без тебя никто тебя не спасет.
Без твоего выбора никто тебя насильно к Себе не приведет.
Без твоего покаяния никто тебя не простит.
Если ты сам не станешь молиться, не услышишь, ответа Бога.
Если не будешь сам поститься, не поможешь Богу очистить тебя от страстей.
Если сам не будешь пытаться хотя бы бороться с грехом, ну, например, с жадностью, то и Бог Сам не сделает тебя щедрым.
Бог давно уже протягивает тебе Свою руку, но чтобы за нее схватиться, тебе нужно протянуть навстречу свою.
Мы потому православные и имеем хоть малый шанс на Спасение, потому что потрудились на этом пути, вот в этом непрестанном взаимодействии с Богом. А остальные не потрудились.
У нас, православных, совершенно четкое убеждение в ответственности человека за свой верный или неверный выбор. Мало того, мы говорим всегда о личной нравственной ответственности человека за этот выбор. Бог, мы знаем из Евангелия, не отвергнет тех, кто не знал и оттого не старался. Бог отвергнет именно тех, кто знал, но все равно не старался.
И вот получается, раз мы в Церкви, в Церкви единственной, православной, ведь Бог без человека Сам никуда его не приводит, значит, мы старались, а те, кто вне, не старались. Потому что если бы они старались, то и Бог привел бы их в Свою Церковь. Понимаете?
Наши святые – образец старания. Святым может стать только тот, кто старается. Все жития святых полны подвигами. Подвиг – это всегда личное участие человека, его личный выбор и потом поступок. Как бы мы ни открещивались от понимания святости, как заслуги, которое мы приписываем католикам, в наших житиях и проповедях о святых с амвона понятие заслуг прочитывается в каждом слове. Будьте как наши святые. А что это значит? Делайте их дела.
Мы даже Матери Божьей пишем в личное дело заслуги. Вот она же сделала выбор, сказала «Се раба Господня, да будет по глаголу твоему». Или вот Она же не побоялась бесчестья, не побоялась слухов и осуждения, забеременеть без мужа, это ей в подвиг зачтется. Будьте все, как Матерь Божья.
Наше учение о спасении пронизано духом заслуг.
Даже, когда Игнатий выводит из монашеского опыта, что подвиг и добрые дела нужны для того, чтобы увидеть свою беспомощность, свою немощь и прийти к истинному познанию самого себя, то есть к смирению. Он не уходит никуда от необходимости личного подвига, личного выбора, личного доброго дела. У Игнатия на поверку выходит такой противоречивый логический замкнутый круг. Добрые дела не приносят никакой пользы. Попытка исполнить заповеди Христовы ведут к неудаче. Но они показывают тебе, человек, кто ты такой. Ты

осознаешь свое ничтожество и только тогда ты истинно принимаешь Христа как Спасителя.
Кто нам об этом свидетельствует?
Святые.
А в чем их святость?
Они совершали подвиги, то есть добрые дела. И через них они приобрели опыт своей никчемности и, в итоге, смирение. И становятся способными воспринять Христа как Спасителя.
Бог не сам дает им Себя, им нужно самим подвизаться. Они соучаствуют, то есть та же синергия. И то же понимание, что нужно подвизаться, нужно трудиться. Без этого Бог ничего не сделает. А значит, не трудящийся – не спасается.
Мы – в когорте трудящихся, значит, мы спасаемся, в нее можно войти, только если ты сам трудишься, но есть те, кто не в когорте, значит, они и не трудились, и они не спасутся.
В этом, кажется, корень православного кичения перед всем остальным миром.
Если я верующий и в церковь хожу, свечки ставлю, пощусь, правило читаю, службы выстаиваю, исповедаюсь и причащаюсь, а моя жена, сын, друг, сосед, начальник, европеец, американец, китаец, папуас…. Они все неверующие. Но мы-то знаем, что Бог открылся всем, всем руку Свою протянул, и от тебя только, человек зависит, взять ее или не взять. То выходит, что я взял. Плохо взял, неуверенно, но взял. А они почему не среди тех, кто взял? Ну, хорошо, смиримся до зела, среди тех, кто хотя бы думает, чтобы взять эту протянутую нам Божественную руку? Почему они не с нами?
Они не захотели!
Спасибо Тебе, Боже, что мы такие, как мы, и не такие как они!
(продолжение следует)