"Росгвардия обрела своего небесного покровителя по благословению Патриарха Московского и всея Руси, поскольку в истории России святой равноапостольный великий князь Владимир совершил преобразования, которые оказались близки предназначению войск национальной гвардии Российской Федерации, созвучны с возложенными на них федеральным законом задачами."

БОГ-ВОЛОДЯ
Ужасные прогнозы подтверждаются.
Он будет включать украинские области в состав РФ как области. Не будет никакой Украины. Просто РФ будет прирастать субъектами федерации, землями, населением, губернаторами, членами Совета Федерации и пр.
Пойдет интеграция, взаимное перемещение населения, все смешается, запутается, взаимно прорастет, срастется... Кто не примет - убежит, как 2 миллиона с ЛДНР убежали еще в 2014 в Украину. Кто примет, останется.
Четыре области войдут уже точно - Донецкая, Луганская, Запорожская и Херсонская. На очереди - сто процентов - Николаевская и Одесская. Думаю, Харьковскую, Сумскую, Днепровскую (дальше лень смотреть по карте) тоже осчастливят вхождением в новую прекрасную Россию будущего. Вне всякого сомнения, и белорусские 6 областей и город Минск войдут туда же.
И никто и никогда этого в мире не признает.
Да нам и плевать на их непризнание.
А внутри страны и само обсуждение этого процесса будет невозможно, так как еще со времен Крыма существует статья насчет сепаратизма, кажется, там говорится про 3 года заключения.
Смешно, в этом смысле, узнавать про все новые и новые мирные инициативы. Турецкие, Израильские, Итальянские... Обсуждения про какие-то гарантии для Украины. Про то, что Крым и Донбасс получат в Украине автономию...
Не смешно, а грустно смотреть на нас, которые ждут какого-то легкого, быстрого конца, морок спадет, все придут в себя, войска выведут, санкции снимут, вернутся благословенные дни и годы на утро 24.02.22.
Ничего не вернется. Это история на десятилетия. Самый либеральный и прозападный или хотя бы просто прагматичный политик, который непонятно каким чудом придет к власти в России, уже через 10 лет не сможет взять и просто раскрутить эту историю назад. Из фарша не получится снова куска мяса.
То есть все возможно. Но это будут новые горе, страдания, старые новые связи придется рубить, новые старые - строить. Будет обязательно снова кровь, несправедливость, обиды. Люди снова будут несчастливы.
Володя собирает земли.
У Володи - миссия.
Я не могу, простите, уйти от христианской оценки.
Володя - бог. В том смысле, что он бог-Володя.
Его народ назначил его богом, или он сам в это сначала уверовал и потом уже объяснил народу, не знаю. Думаю, это было взаимное такое проникновение и слияние. И сейчас все еще происходит.
Бог-Володя, понимаете?
Бога-Володю нельзя критиковать.
Бог-Володя - не погрешим.
Бог-Володя лучше нас знает, что нам и всему миру хорошо и что плохо.
Богу-Володе говорятся высокие слова и речи.
Без бога-Володи жизнь не жительствует, рожь не колосится и треска в сети не идет.
Несогласие с богом-Володей наказывается или посадкой в тюрьму или изгнанием в страны, которые лишены благодати бога-Володи.
Все будет плохо.

Говорят, сегодня день аванса. Если кто-то решится помочь автору, автор подтверждает, что в вашей помощи чрезвычайно нуждается.
+79216459607

+79216459607

Людей вообще раздражают именно люди.
Христос не говорит ведь
"Возлюбите погоду"
или
"Возлюбите, когда сломался лифт, и вам нужно на 12-й этаж пешком подниматься".
Он самого трудного касается.
"Возлюби ближнего своего".
А как его любить?
Чем ближе Бог тебя с ним сводит, тем труднее его любить. Тем невозможнее...
У этого изо рта пахнет.
Тот на ногу наступил.
Этот в театре перед тобой сидит, заслоняет.
Тот в храме стоит на твоем месте. Или тоже прямо перед тобой вперся, тоже заслоняет.
Этот с тобой спорит по каждому поводу, а сам ничего не соображает.
Эта тебя не ценит и все про грязные носки твердит.
Тот тебе не доплачивает.
Эти тебе неблагодарны.
Эти за войну, а ты против.
Эти против войны, а ты за.
Эта...
Этот...
Эти...
Те...

Я абсолютно уверен, что "украинцы", которые пишут мне, как они, когда дойдут до Кремля, всех русских мужиков кастрируют, женщинам отрежут груди, а детям вспорют животы, никакие не украинцы.
А нормальные кремлевские боты.

ПОЧЕМУ Я ВСЕ ЕЩЕ В ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ И НЕ СОБИРАЮСЬ ОТСЮДА УХОДИТЬ
Что такое для нас Церковь? Это наш дом. Ну, мой-то точно. Я так ее понимаю и ощущаю. И если ты не воскресный прихожанин, а воскресные прихожане — это пришел в воскресенье или на праздник, помолился, причастился и ушел до следующего воскресенья или праздника. По сторонам особо не глядел, если что неприятное увидел, то пожелал сделать вид, что не увидел. Мало ли… Показалось. И все у тебя нормально. Церковь, ты уверен, — корабль спасения, обитель святости, Дом Божий.

А вот если ты копнул глубже, например, пошел образование духовное получать, или стал завсегдатаем приходской трапезной, или в алтаре оказался чтецом или свещеносцем. То есть больше и пристальнее стал на жизнь церковную смотреть, и число непосредственных контактов с церковным народом и руководством от настоятелей до владык у тебя расширилось. Да еще и новости начал церковные читать. Или блог Кураева. Или Забежинского… Вот тогда начинаются проблемы. Вот тогда ты кричишь:

— Караул!

Потом:

— Караул! Караул!!

А потом:

— Караул! Караул!! Караул!!!

Потому что ты обнаруживаешь — причем сам, опытно — то, что не вяжется с твоим образом Церкви, с тем, какой, ты уверен, она должна быть. И это происходит не под чьим-то влиянием, ты достаточно разумен, чтобы самому делать выводы.

Но это еще не конец, не бегство, ты все еще думаешь, надеешься, что это какая-то ошибка, дурная случайность.

Потом сам же находишь все новые подтверждения. И еще. И еще. И тебе некуда становится от них деваться.

И ты понимаешь, что в Церкви, в этой чистейшей Невесте Христовой, в ней — беда.

Нечестивии гонят праведных, беснующиеся — святых, корыстные — нестяжательных, жадные — щедрых, злобные — добрейших, превозносящиеся — смиренных, завистливые — целомудренных, лгущие — правдивых. Снова и снова ты хватаешься за голову, в которой одна только мысль: «Что я здесь делаю, в этом царстве несправедливости, двурушничества, неискренности, доносительства, лизоблюдства, лести, корыстолюбия и упоения властью? Надо бежать отсюда. Скорее бежать».

И кажется со всей очевидностью, что это одна-единственная верная мысль и никакая другая мысль невозможна. И мир рушится. И спасения нет. И остаются лишь уныние и отчаяние. И хочется бежать…

Дальше — хуже. Может быть, от все большей образованности. Может, от привычки к размышлениям… От навыка критически мыслить…

Уходит вера.

— Я потерял веру, — ты слышишь этот крик со всех сторон.

— Я раньше верил, все было так хорошо, так просто.

— Я не могу верить, больше не получается.

— Как вы можете верить, а вдруг это неправда.

Это кричат вполне достойные. Умные образованные люди вокруг тебя. Но не только они.

Ты понимаешь, что ты тоже потерял веру. Ту понятную простую веру без вопросов, без сомнений, без размышлений.

Веру в медведя Серафима Саровского.

Веру в Марию Египетскую, идущую по воде.

Веру, что каждое слово в Священном Писании священно, в том смысле, что оно всегда было именно таким, неизменным раз и навсегда.

В богодухновенность церковнославянского языка.

В единственно-спасительность старого стиля.

В то, что не поститься нельзя, а не причащаться можно.

В непорочность священников, в святость Патриарха, в безупречность канонов и решений святых соборов.

В то, что человек с номером автомобиля «666» продал душу дьяволу.

Очень часто, когда разговариваешь с людьми, которые потеряли веру, оказывается, что верить они перестали оттого, что узнали, что у их священника есть любовница или что епископ в их местности голубой. Или что настоятель собирал на ремонт часовни денег в несколько раз больше, чем ему было нужно. Из-за того, что он оказался за Путина или против Путина, в зависимости от того, за или против чего был сам потерявший веру.

Мир, такой сладкий, стабильный добрый мир, который многие из нас обрели в Церкви, среди всеобщего зла и нестабильности, пополз перед нашими глазами, стал рушиться, всюду мы увидели грех, всюду непрочность.

Любви мало, а часто и вовсе нет, никто никому не уступает.

Всюду стяжание.

Всюду похоть и сластолюбие.

Всюду сильные унижают слабых.

Всюду

тотали

тарность.

Очень мало снисхождения и милосердия.

Почти нет прощения и жертвенности.

Одним словом, всюду люди. Всюду люди, и я среди этих людей.

Всюду в Церкви люди, которые оказались людьми, как все, которые разочаровали меня и за ее стенами. И вот я среди них стою разочарованный.

Они мне лгали в том, какие они.

Они только изображали из себя особых, необыкновенных, вот тех, к которым я когда-то пришел, потянулся.

Они разочаровали меня.

Им нет веры.

Вот я стою, а кругом пустыня, такая же пустыня, как и везде.

Что я здесь делаю?

Зачем я здесь?

Это первый, самый простой слой проблем, которые уводят человека от веры. Когда ты не разобрался, а во что ты верил. Зачем ты сюда пришел. Что ты хотел найти и что нашел. Клуб по интересам? Тихую гавань в бурном море мирской суеты? Единомышленников? Место, где не работают физические законы и всюду круглые сутки творятся чудеса? Святых непорочных батюшек-прозорливцев? Старцев — добрых волшебников? Ну да, это все можно у нас в Церкви найти. Я встречал, мне попадались, я радовался, когда находил.

Находил людей необыкновенных, видел чудеса невиданные. Испытывал духовные чувства невыразимые. Но видел и ложь, и зависть, и нечестие, и тщеславие до небес, и блуд, и… чего только я не видел.

И вера моя колебалась, она шаталась, тряслась, как сухая былинка на морском берегу, обуреваемая всеми возможными ветрами. Привычный мир рушился, вера ломалась, падала, ей незачем было снова восставать. Не за что ей было зацепиться.

Но оставалось утешение.

Когда я перебирал по пальцам, что же для меня главное в моей вере, в моей церковной жизни, что в основе, от чего я не откажусь, а без чего могу прожить. Когда искал варианты, а куда бы мне отойти отсюда, где столько постигло меня разочарований, я не находил такого места, мне некуда было идти, ровно как апостолу Петру:

— Куда нам идти, Господи, от Тебя? Ты имеешь глаголы вечной жизни.

Везде одно и то же, везде земное одинаково недостаточно для поисков Неба.

Нету Неба на Земле. Куда ни пойдешь, не найдешь его. Всюду тлен и грех и суета. И все оканчивается со смертью. Так куда же идти?

Христос. Я пришел сюда, потому что Христос позвал. Это было много лет назад, я жил как жил. И вдруг Он позвал, и я побежал за Ним сломя голову. И прибежал сюда. Так куда же мне идти?

И вот тогда приходят вопросы, от которых трудно уходить, на них трудно закрывать глаза, от них некуда деваться, на них нет ответа.

— А с чего ты вообще взял, что то, во что ты веришь, — истина? Что это так и есть на самом деле? Что Евангелия не лгут? Что Христос и правда таков, как ты Его себе представляешь? Что весь твой прекрасный опыт, вот того новоначального призыва, не был просто каким-то уходом не пойми куда?

Тебе было одиноко. Ты был не удовлетворен. Ты искал, и вот. Тебе понравились ответы на твои вопросы. Тебе тогда понравились люди, которые тебя окружили. Тебя очаровали песнопения, архитектура, история, язык, образы. Тебя поманили надеждой. Поманили примером святых, многие из которых, потом оказалось, вообще не существовали. А в жизни других не было многого из того, что тебе казалось таким важным и близким, за что ты полюбил их. У тебя сложился свой собственный мистический опыт, который вполне мог оказаться сложной галлюцинацией, самовнушением. Ты слышал рассказы об опыте других, но почему ты решил, что они стоят доверия?

У меня нет никакой уверенности в то, что моя вера действительно отражает реальную картину действительности. И эта уверенность ниоткуда не сможет взяться. У нее нет источника. Чувственный опыт, мой собственный? Ему нет доверия. Опыт других людей? Ну и что, это их опыт. Писание? Жития? Да ведь это все могут быть просто россказни. Какие есть доказательства у твоей веры?

Послушайте, я достаточно образованный человек для того, чтобы вообще не верить ни в какие доказательства. Доказательств не существует, никакое рационально познание не абсолютно, оно все изначально строится на посылках, не имеющих никаких доказательств. Я много про это знаю и сам про это даже преподавал.

Наши знания строятся на вере. Вера изначальна. Даже такой ключевой момент, как са

мо существование мира, есть предмет моей веры. Возможность познать этот мир — предмет моей веры, да и существование самого меня — предмет моей веры. Это азы, я не буду их сейчас развивать, но мне это очень хорошо известно. Никаких доказательств чего бы то ни было не существует. Есть аргументы, так или иначе соответствующие нашему критическому аппарату. И на каждый аргумент в пользу существования Бога или того, что этот Бог и Христос — одно, есть сотня контраргументов, а на их контраргументы есть мои встречные контраргументы, и так без конца, без конца, без конца…

В чем проблема? В чем моя проблема?

Я подменил свою веру знанием. Вот и все. А знания я подкреплял доказательствами. Из чужого опыта — книжными или словесными. И из собственного, который мне казался абсолютным и проверенным. Но любые доказательства, любые свидетельства ущербны и не полны. Они никогда не доказательства. Они могут заслуживать доверия или не заслуживать. Доверия, понимаете? Доказательства поверяются доверием, то есть верой.

Замкнутый круг. Из него не вырваться. В этом порочность веры как знания. Веры как уверенности. Потому что Бог никогда не дает знания. Не дает доказательств, неопровержимых доказательств никогда не дает. Он предлагает тебе веру как свободный выбор. Без неопровержимых доказательств. Без стопроцентных свидетельств. Веру как риск.

Веру как надежду.

Да, я когда-то услышал о Христе. Я полюбил Христа. Я пришел в Церковь. Я полюбил Церковь, потому что в ней я как раз и нашел Христа, узнал о Нем и встретил Его. Я встретил и полюбил не какого-то там Христа, а Любящего меня. Это был ответ на Его любовь ко мне. На Его призыв ко мне. На Его неземную красоту. На Его неземное милосердие. На Его неземное божественное умаление. На Его служение мне. На его жертву мне. На Его страдания за меня и на Его смерть за меня. На Его Воскресение для меня.

Хорошо, думаю я, пускай мне все это показалось. Пускай я все это сам себе придумал, я придумал такого Бога. Или мне внушили, что Бог такой. Доказать, что это так или не так, невозможно. Ну, понимаете, невозможно. Но я буду надеяться, что это именно так. Я сформулировал свою веру. Я ее переформулировал. Я понял, что как уверенность она для меня невозможна. А возможна лишь как надежда.

Но случилось чудо. Из шаткого состояния «уверенность», то и дело сваливавшаяся в «неуверенность» и дальше в «неверие», а, следовательно, и в «безнадежность», — став «надеждой», так и осталась Надеждой.

Я надеюсь, что Бог есть. Я надеюсь, что Бог мой Отец. Я надеюсь, что Христос — Сын Божий. Я надеюсь, что Он любит меня и хочет, чтобы я был с Ним. Он для того меня и создал, чтобы я был с Ним. Я надеюсь, что Он хочет меня спасти. И надеюсь, что спасет. Я надеюсь, что Он со мной во все дни до скончания века, что бы я ни сделал и куда бы я от Него ни убегал.

Я надеюсь, что Церковь, в которой я Его встретил, и есть та Церковь, которую создал Он и только Он. Что это Его Церковь.

Я надеюсь. Понимаете? Надеюсь.

Потерял ли я веру? Вроде бы потерял. Многие так скажут.

Приобрел ли я веру? Мне кажется, приобрел.

Я верю. Я надеюсь.

Люди, которые считают меня, живущего надеждой, безответственным, задают мне вопрос:

— А что если все на самом деле не так? Ведь это же безответственно жить неверно, точно не зная, правильно ли ты живешь, правильно ли ты веришь.

Я отвечаю:

— А как вы сами-то, считающие себя ответственными, собираетесь хоть что-либо проверить? Ну как? Ничего проверить нельзя. Бог, Христос, оставляет нам последнюю, наверное, самую важную из возможных свобод — любить Его и выбирать Его без каких-либо доказательств. Просто так. Совершенно безответственно. Ни за чем. И ни почему. Без подтверждений. Выбрать Его просто за Него самого. Просто потому, что Он такой, к Которому невозможно не тянуться. Он такой, Который желанен. Мне хочется быть Его, принадлежать Ему, да-да. Быть с Ним и только с Ним.

Есть еще одна штука. Почему я не бегу из Православной Церкви в какую-нибудь другую.

Мне все время пишут:

— Илья Ароныч, поменяйте уже юрисдикцию и живите спокойно. Найдите себе Церковь по душе.

Я вам так скажу.

Вот с

поездками за границу так бывает. Едешь в какую-нибудь страну и примеряешь на себя, хотел бы тут жить или нет. И такие страны есть, в которые я с радостью перебрался бы. Есть несколько, в которых остался бы, не задумываясь, ну разве что оглянувшись на стареньких родителей и взрослых уже детей. Впрочем, и им, думаю, оказался бы полезнее оттуда.

А с Церковью все не так. Я верю в Евхаристию, в истинные Тело и Кровь Христовы в Причастии, и без Евхаристии Церкви не понимаю. Поэтому выбор-то небольшой. Православие, католики, англикане и лютеране. То есть те, кто продолжает верить в Евхаристию.

Ну и какой вот смысл переходить? Мне не очень понятно. Все очень мило, все симпатично и у них, и у нас. А дури, мне кажется, везде найдется.

Ну а потом, я читал католический катехизис — он мне, честно, не очень. Я там со многим ну как-то не очень согласен. С акцентами какими-то, с толкованиями.

Вот не знаю. Месса «Нельсон» Гайдна в воскресенье — это классно. А вот с катехизисом — не очень.

Серафим Саровский — свой, родненький.

Или Сергий Радонежский.

Или Ксения — наша.

А вот Франциск Ассизский — ну, да, ну классно, ну захватывающе даже, ну интересно, но даже почва какая-то другая, понимаете, почва совсем другая. Даже католический доктор Гааз в России выглядит совсем не так, как мать Тереза в Индии.

А лютеране вообще милые. Ничего больше не могу сказать. Богословие абсолютно православное. Лютеранское богословие — совершенно православное. Копаюсь-копаюсь, и не могу ни до чего докопаться, за что бы лютеран богословски поругать. Но все равно, зачем к ним переходить?

Я не вижу в нашем восточном христианстве, назовем его так, какого-то порока в основании. Не вижу.

Проблемы в развитии традиций, причем наших уже местных, на нашей почве взращенных традиций — через край. Но глубинных проблем я не вижу. И смысла уходить не вижу. Скорее наоборот, сам вопрос странный: зачем уходить из своего дома, который твой и который ты любишь и болеешь за него и желаешь только сделать его лучше.

В идеале, конечно, был бы рад увидеть, как эти три христианские ветви объединились бы вокруг одной Чаши и остались бы каждая в своей традиции. То есть я уверен, что она и сейчас одна. И барьеры между нами совершенно земные, и они не до неба.

Но причащаюсь я у нас и только у нас. В этом смысле я абсолютно дисциплинирован, никаких интеркоммунионов. Не потому что не верю в их Причастие, а скорее, чтобы не искушать и не соблазнять братьев своих православных.

Потому что православные уверены, что лучше из ямы фекалий напиться, чем причаститься у католиков или лютеран.

Ну, хорошо, не стану причащаться там, да не соблазню братьев своих здесь. Я, кстати, и пощусь поэтому же, и в Великий пост так строго, чтобы никто не соблазнился и не сказал: вот как он может писать о православии, если он не постится? Ну да, пощусь, что такого. Можно сказать, по послушанию. И не в соблазн ближнему.

Так что я тут, я православный, никуда не ухожу, и не дождетесь.

Так почему же я все еще в Церкви? Как объяснить?

Все та же мысль, мысль спасения, мысль надежды:

— Господь, приведший меня сюда, в Церковь, дал мне все же именно здесь опыт щедрости, целомудрия, смирения, доброты, праведности, бескорыстия, жертвенной любви, опыт правды.

Он дал мне здесь опыт святости, опыт Самого Себя, и в людях тоже. Опыт встречи с людьми, в которых отразился Христос, которые живы Христом, которые нам явили Христа. На которых я смотрел и думал: если они хоть на одну тысячную как Христос, и они здесь, то мое место тоже здесь.

— Так верите ли вы в Бога, Илья Ароныч, и в Церковь?

— Я не знаю. Верю? Не знаю. Я надеюсь. Наверное, поэтому и не ухожу.

Месяц кончается, а автору надо на что-то жить, хоть в начале месяца, хоть в конце.
Помогите автору.

+79216459607

У меня было странное детство. Был период, когда в нашей семье все были помешаны на Пушкине.
Все читали Пушкина и про Пушкина. И про все, что было с Пушкиным связано. Про декабристов, князя Петра Андреевича Вяземского, Зеленую Лампу, Байрона и Наполеона.
Мама читала Байрона и о Байроне, и я даже чудом купил книжку стихов Байрона на английском и параллельно на русском, и мама мне велела выучить наизусть:

Oh, fare thee well and if forever
Still forever fare thee well
Прощай, и если навсегда,
То навсегда прощай.

Дальше не помню, кажется, я выучил тогда только эти две строчки.
А сам я при этом был помешан на Наполеоне.
И еще на Генрихе Наваррском.
А еще на Иване Ильиче Телегине.
И еще на Константине Сергеевиче Станиславском.
Было мне 11 лет.
Я прочитал "Наполеона" Евгения Тарле, "Королеву Марго" Дюма, Хождение по мукам" сами знаете кого, и летопись жизни Станиславского К.С.
И я мечтал быть Наполеоном, совершить государственный переворот в СССР, свергнуть сами знаете какую власть, и самому стать императором. И наладить как-то в этой стране нормальную жизнь. И я решил, что жить буду в Михайловском дворце, маме подарю Юсуповский, а Зимний оставлю все-таки под музей.
Мне нравился Наполеон.
Генрих Наваррский тоже, но Наполеон больше. И даже то, что он напал на Россию и что Пушкин, который всегда у нас был прав, явно был в 1812 году против Наполеона, никак не умаляло моей симпатии к Императору. Я очень переживал за его неудачную кампанию в России, а еще больше за Сто дней и Ватерлоо. Когда я перечитывал про Ватерлоо, я почти плакал.
И у Пушкина, которым в нашей пушкинистской семье измерялось практически все, тоже было про Наполеона.
- Напрасно ждал Наполеон, военной славой упоенный...
или
- И столбик с куклою чугунной....
или вот это
- Без шляпы, руки сжав крестом...
Я сам все время ходил, руки сжав крестом на груди, потому что мама говорила, что так ходил Наполеон.
Вот эта фотография, на ней мне 11 лет, и я на ней то ли Наполеон, то ли Генрих, а то ли Байрон...
- Нет, я не Байрон, я другой...
Лермонтова в нашей семье не любили. Думаю, потому, что Андронников провозглашал на его счет крамолы типа того, что если бы Лермонтова не убили в 27 лет, то он был бы первым российским поэтом, а не Пушкин.
Этого мы стерпеть на могли.
И Блока, который сказал "Это светлое имя Пушкин", ставили мы в ряду самых великих поэтов на третье место после Лермонтова, хотя по любви к нему - на второе.

Сегодня День какого-то города. Никак не вспомню какого.

В знаменитом "Послании Диогнету" времен гонений.
5. Христиане не различаются от прочих людей ни страною, ни языком, ни житейскими обычаями. Они не населяют где-либо особенных городов, не употребляют какого либо необыкновенного наречья, и ведут жизнь ни в чём не отличную от других. Только их учение не есть плод мысли или изобретение людей ищущих новизны, они не привержены к какому либо учению человеческому как другие, но обитая в эллинских и варварских городах, где кому досталось, и следуя обычаям тех жителей в одежде, в пище и во всем прочем, они представляют удивительный и поистине невероятный образ жизни. Живут они в своем отечестве, но как пришельцы; имеют участие во всем, как граждане, и все терпят как чужестранцы. Для них всякая чужая страна есть отечество, и всякое отечество – чужая страна. Они вступают в брак как и все, рождают детей, только не бросают их. Они имеют трапезу общую, но не простую. Они во плоти, но живут не по плоти (См. 2 Кор. 10:3; Рим. 8:12). Находятся на земле, но суть граждане небесные (см. Фил. 3:18-20). Повинуются постановленным законам, но своею жизнью превосходят самые законы. Они любят всех и всеми бывают преследуемы. Их не знают, но осуждают, умерщвляют их, но они животворятся; они бедны, но многих обогащают. Всего лишены, и во всем изобилуют (см. 2 Кор. 6:9-10). Бесчестят их, но они тем прославляются (1 Кор. 4:10); клевещут на них, а они оказываются праведны; злословят, а они благословляют (1 Кор. 4:12); их оскорбляют, а они воздают почтением; они делают добро, но их наказывают, как злодеев; будучи наказываемы, радуются (2 Кор. 6:10), как будто им давали жизнь. ,,,
6. Словом сказать: что в теле душа, то в мире христиане.

Я сел писать добрый текст, про этих людей, которые за спецоперацию, потому что не считают ее войной.
Что вот именно поэтому они за нее.
Они не знают про убитых детей и женщин, про ночи в подвалах, про Бучу не знают и про тех троих дочку-маму-бабушку, убитых в Одессе на Пасху. Знают про Мариуполь, но не знают про тысячи убитых людей.
Просто они сидят в телевизоре, как сидели всегда, и верят тому, что им там рассказывают.
В чем они виноваты?
Если бы они только узнали, что это не спецоперация, а (...), то обязательно ужаснулись бы и переменили свое отношение.
Вот такой текст.
И я даже написал уже несколько добрых строчек. Плсмотрел на них, на эти строчки. И стер их.
Потому что до меня дошло со всей очевидностью, что это не так.
Что все они знают и понимают. Что это их (...).
Все, что они знают про войну, про войну вообще, их устраивает. Поэтому их устраивает и эта (...).
Вот мы. Вот враги. Мы должны победить врагов. Иначе они победят нас.
45 лет им твердили, что Гитлер напал вероломно, от этого были у нас такие потери. Они поняли, что надо нападать первыми. Это честно. Вероломно, когда на нас первыми нападают враги.
А когда на врагов первыми нападаем мы - это честно.
Да, погибают мирные жители. Это их мирные жители. Главное, чтобы не погибали наши. А их? Ну да, в общем-то, они виноваты сами, что погибают. Потому что они матери, жены и дети врагов. Что? Не виноваты? Хорошо, это война. И есть законы войны. Эти законы никто не отменял. На ней страдают часто невинные. А что делать? Это же (...).
У них на все есть объяснения. На все есть четкая позиция. Откуда она? Конечно же, из условного телевизора. Но кто заставлял их эти объяснения принимать? Разделять?
Никто.
Они сами приняли.
Виноваты ли они в этом?
Я не знаю.
Я десяток таких людей вижу вокруг себя. Все они милые родные замечательные люди. Но вот они выбрали эту (...), как свою (...). То есть они выбрали сторону в этой (...), как свою сторону. И поэтому они за (...).
Если ты считаешь, что можно поддерживать войну, которую ты считаешь справедливой, будь готов, что ты сможешь поддержать войну, которую несправедливой считают другие. Причем эти другие будут не враги, а твои самые близкие, самые милые, самые добрые, самые родные.
Да, оказывается, что ты в этой войне за тех, а твои родные и любимые за этих. Но в главном вы сходитесь: и ты и они - за войну. И ты и они наделяете человека правом лишать жизни другого человека. Все остальное детали: кто и кого имеет право убить. Главное - имеет право убивать. Уничтожить вот это уникально, единственное в своем роде событие - жизнь человека.
Почему? За что?
А вот за что: за свою единственно правильную правоту. То есть это такая моя правота, которая позволяет за несогласие с ней пойти и убить.
Одни напали из-за веры в свою правоту, в то, что за эту правоту надо убивать.
Другие не стали терпеть, подчиняться их взглядам на их правоту. Потому что у них своя есть правота. И чтобы отстоять эту свою, настоящую. правоту, они стали убивать в ответ тех, неправых, с неправильной правотой.
Но и те и те знают, что убивать можно и нужно.
Людям, которые согласны, что можно убивать. им важна именно правота. А жизнь не важна. Совсем не важна.
А что важно тем, кто убит? А родным тех, кто убит? Разве для них не важна жизнь? Просто жизнь?
У меня не получилось доброго текста. Я стер те несколько добрых строчек. И написал вот этот.
Про то, что мне никак не примириться с идеей, что можно убивать.

История из сборника рассказов про любовь, которые еще можно заказать и получить. Пишите в личку.

КАЛЕНДАРИК
У одной маминой подруги была дочка, она была из провинции и у нас в Университете училась. Мама ее опекала. Ее Таня звали. А у меня был товарищ, его звали Серега. Он был мой ровесник, у него тоже папа был еврей, а мама – русская, как у меня. Я учился после школы в Политехе, а Сережка – в Строительном. У меня личная жизнь была не очень, никто мне взаимностью отвечать не хотел, а Серега был нарасхват.
Был он невысокий, курчавый, начитанный. Немного ленивый в разговоре, от внутренней солидности, наверное. Он считал себя очень умным. Ну, я тоже считал себя очень умным. Все «евреи-половинки», кажется, считают себя очень умными. Но он еще все время поучал меня. Ну и ладно, мне было с ним интересно.
То есть мы могли поехать ко мне, читать Маяковского и спорить о Маяковском. Или могли поехать к нему, смотреть альбом Сальвадора Дали, привезенный из Америки, (а это было начало 80-х еще), и спорить о Сальвадоре Дали. Мы были очень близкие друзья, но иногда Серега исчезал, и это были его перерывы на личную жизнь.
Романы его все были кратковременны и удачны. Однажды его чуть не исключили из комсомола за то, что он ночью на набережной познакомился с какой-то американской туристской, показывал ей Ленинград, а потом попытался пройти к ней в номер в гостиницу Астория. Был остановлен комсомольским патрулем. И это все раздули, как что-то незаконное. Потом он гулял с одной студенткой из Венгрии. Потом девушка у него была пианистка.
В конце первого курса мы с ним поехали на велосипедах в Зеленогорск. Сидели на берегу залива, среди песчаных дюн, на корне старой наклонившейся к воде сосны, там он рассказал мне про девушку из общежития. Она была из Вологды. И она была беременна. Я был в шоке.
- Ты на ней женишься?
- В честь чего это?
- Ну, она же беременна!
- И что? Ей было хорошо. Мне было хорошо. В конце концов, единственная моя вина, что я кончил в нее, а не ей на живот.
- Но…
- Может, это и не мой ребенок. Откуда я знаю. Мама моя, правда, вбила себе чего-то в голову и собирается ей помогать. А я тут причем?
А Танька была из Сибири, она училась тут на геологическом, и мама ее там, в Сибири, была какой-то начальник насчет геологии. Танька снимала квартиру и мечтала о принце. Она вообще была недоступная девочка, так про нее рассказывали, ждала настоящей любви. И вот однажды в какой-то компании они оказались вместе, Танька и Серега, причем, может, даже я их и познакомил. Не с какими-то планами, а просто как знакомых знакомят со знакомыми. Это было, наверное, за месяц до призыва в армию, и я и Серега уходили летом 1986 года, после сессии.
И у них с Серегой закрутилось. Он гулял ее в Белые ночи. Они ходили под липами и дубами Летнего Сада. Они ездили в Павловск. На Залив в Репино. Недели за две до призыва он позвонил мне и сказал:
- Поехали завтра в Таллин. Ты был в Таллине?
- Не был, только в Риге был. Но денег особо нет.
- Ерунда, поедем в общем вагоне, копейки. Я куплю билеты.
- Ну, хорошо.
На перроне они стояли вдвоем с Татьяной. Он обнимал ее.
Общий вагон тогда – это был обычный плацкартный вагон, но без матрасов и указанных мест. То есть каждый садись, где можешь. Лежать можно было только, если займешь верхнюю полку, или еще над ней – багажную полку. Я успел занять багажную, а Сережка с Татьяной всю ночь просидели, обнявшись, внизу.
Мне было жарко, душно, я был весь мокрый и помятый, но я спал, а уж как там они…
Что мы делали в Таллине, я не помню вообще. Помню почему-то православную церковь, я зашел туда и поставил свечку, а Серега внутрь не пошел, а на выходе после долгого показательного молчания выдал мне, что я предаю свои еврейские корни. При этом продолжал обнимать Татьяну за спину.
Они сказали, что остаются еще на один день в Таллине и будут искать ночлег у бабушек на вокзале. Я ответил, что мне надоело, и я поеду в Ригу. Там жила девушка, я про нее много писал, была у меня мысль съездить к ней, еще раз посмотреть, как она на меня смотрит. Доброжелательным взглядом человека, который не любит тебя. И я купил билет в

т

акой же общий вагон до Риги.
До поезда было еще часа полтора, мы зашли в бар и взяли там по сто пятьдесят армянского коньяку и жареный миндаль. Татьяна не пила. Пили мы с Серегой. Стены бара были сводчатые и отделанные грубым камнем. Горели свечи. Я впервые в жизни ел миндаль. Это мое единственное воспоминание о старом Таллине.
Я не понял еще, надо ли мне здесь рассказывать, как я съездил к той девушке в Ригу, но еще через день я уже вернулся в Ленинград. Через неделю Серега уходил в армию, я провожал его, Татьяна провожала его. Гладила его по плечу, знаете, так вот женщины стоят к тебе лицом, прижимаются, или ты ее к себе прижимаешь, а она гладит тебя по плечу, как будто сметает какой-то сор.
Потом я где-то болтался, у меня еще неделя была на свободе. Как-то прихожу домой, у моей мамы сидит Татьяна, глаза зареванные. А я еще из прихожей слышал, как мама говорила:
- Нет, а что ты думала?! Что ты думала? Ну-ну, на вон водички.
Татьяна меня увидела, отвернулась, чтобы я слез ее не видел, и ушла. Мама ее проводила.
Потом вернулась в кухню и стала мне выговаривать:
- Ну что? Доездились?
Я не понимал, в чем дело.
- Он ее там трахнул.
- Чего?
- Серега Таньку в Таллине трахнул.
- И?
- И ничего ей не сказал на прощанье. Как будто ничего не было.
Потом эта история для меня забылась. Я сам два года оттрубил на Крайнем Севере. Писал письма той рижской девушке, просто чтобы хоть кому-то писать.
У Сереги были проблемы в армии, он там кому-то не уступил, с кем-то не тем повздорил. Его уронили с перекладины, где он тренировал свой организм, уронили на что-то железное и неровное, повредили позвоночник. Домой он вернулся на полгода раньше меня.
Он вернулся, пошел к моей маме и рассказал ей в лицах, что такое дедовщина, про все издевательства, избиения, унижения и пр. И мама в шоке, в ужасе мне про это написала, потому что я молчал про это в письмах вообще, чтобы она даже не задумывалась дома про то, как мне тут херово. А он рассказал. А я писал в ответ, что не знаю, что это Сережке как-то не повезло, что у нас все весело и дружно. А мама не верила. А я все успокаивал ее. В общем, я был ужасно на Серегу зол.
А еще мама писала мне, что Серега на Танькины письма в армии не отвечал, а когда вернулся, даже встречаться с ней не захотел. На мамины осторожные вопросы отвечал:
- Мне было хорошо, надеюсь, ей тоже.
Жизнь их вот как потом сложилась.
Через пару лет Серега уехал в Австралию. На кого-то там выучился. Вроде, айтишник. Говорят, живет хорошо. Долго не был женат. А лет пятнадцать назад женился все же на женщине лет на 10 старше себя, у нее была дочь лет двенадцати. И, говорят, он заботился о ней и возился с ней, как с родной, но, наверное, даже больше. Потому что еще они родили совместную дочь, назвали ее простым русским именем Мишель, но вот ту, приемную дочь он любил и опекал все равно больше, чем родную. А может, и нет. Я видел как-то в сети фотографии, они все вчетвером катались на горных лыжах. Куда там они в Австралии ездят кататься на лыжах?
Теперь про Татьяну. Я ее часто встречал у мамы, никого у нее не было. Я даже немного приглядывался к ней, уж не влюбиться ли мне в нее. Но как-то не получилось. Потом я женился. Через пару лет, заезжал как-то навестить маму, и мама мне говорит:
- А ты знаешь про Татьяну?
- Что там такое?
- Ну, слушай.
Танька ждала Серегу из армии, после армии. Но когда он укатил в свою Австралию, что-то в ней щелкнуло и переменилось. Она завела себе сразу двух мужиков. Один богатый старый и женатый. А второй молодой, бедный и холостой. Нравился ей больше молодой и бедный. Но старый все обещал вот-вот развестись. И потом он своими подарками, поездками заграницу, ресторанами, красивыми шмотками сумел-таки привить ей навыки красивой сытой жизни. Так что, в общем, в приоритете у нее было развести старого и богатого с женой, выйти за него, а молодого и бедного оставить себе в любовниках. Спала она с обоими, получается. И они друг о друге, разумеется, не знали. Но чтобы не запутаться, если она вдруг забеременеет, от кого будет ребенок, она делала отметки в календарике. Ставила в нем буквы, когда с кем спит.
И вот