– Насчет этих гадких леденцов трудно сообразить. Я их купил третьего дня, в пьяном виде, в овощной лавочке, – не знаю для чего. Впрочем, может быть, для того, чтоб поддержать отечественную торговлю и промышленность.
Достоевский Ф.М. Униженные и оскорбленные

ПРО ФИОЛЕТОВЫЙ
На Севере у нас очень модно, как кто разбогатеет, сразу дом свой полуторавековой бревенчатый обошьет какой-нибудь синтетической дрянью, виниловой вагонкой, например, или в яркий фиолетовый цвет покрасит. Чтобы все видели, человек богатый.
А в одной деревне человек, из самых коренных, хорошо поднялся так, он дом красить снаружи не стал. Прихожу к нему, а он русскую печь у себя в доме фиолетовым покрасил и вокруг плиткой обложил:
- Гляди, Ароныч, у меня "евро".
Мы засиделись с ним, я в туалет пошел. Для этого надо в традиционном мезенском доме выйти из теплой части, пройти под крышей по хозяйственному двору, а там рюжи висят для рыбалки, корзины, короба, шубы, валенки, шкура медвежья висела, и в другом конце там кабинка - туалет. Я захожу, а там - дырка в полу. Печка русская фиолетовая и в плитке, а туалет - дырка.
Я прихожу, говорю:
- Слушай, а что с туалетом у тебя?
- Что не так?
- Ну, не солидно как-то, - и рукой ему на печку показываю.
- Думаешь, тоже надо "евро" делать"?
- Нуу...
- Ладно, летом пол тоже плиткой выложу, а стены - фиолетовым, вот так.
- Как насчет унитаза? - говорю.
- Чего? - улыбается, - Зачем унитаз? У нас тут и без унитаза вполне будет "евро".

- Я, когда умру, и меня там начнут спрашивать насчет супружеской верности, я скажу, позовите, пожалуйста, Авраама.

КАК Я ДАЛЬШЕ ЖИВУ
Пытаюсь завязать с блогерством.
Денег мало, страху много.
Пытаюсь уехать. Точнее, придумать, как и куда уехать и чем там заниматься. То есть совместить отъезд с нахождением какого-то дела.
Разные были планы. надежды, письма, разговоры.
Сразу скажу, ни то, ни другое не получается пока.
В бизнесе ничего не нашел. Время возможностей, нам говорят. Но что-то какие-то это все возможности, когда все в шоке, всех накрыло, и все оглядываются обреченно по сторонам и ждут, откуда еще накроет.
К бизнесу, кажется, можно сейчас применить старую армейскую шутку, который напомнил мне мой добрый старый друг, как и я прошедший армию в середине 1980-х:
- При ядерном взрыве автомат следует держать на расстоянии вытянутой руки, чтобы расплавленный металл, не капал на казенные сапоги.
Примерно так.
Между прочим, предложили мне попробовать себя даже в роли клирика за рубежами нашей Родины. С подачи людей, близких непосредственно к главам поместных, боюсь даже тут сказать чего, написал два письма по-русски и по-английски с изложением духовно-церковной составляющей моей биографии. Точно знаю, что оба письма были переданы лично. Точно знаю, что ответа на них я не получил.
Про отъезд.
Уехать очень хочется. До густого непроходимого уныния, что не уезжаю. Рублевого дохода от ваших пожертвований вряд ли будет хватать на хоть какую-то сносную жизнь там. Опять же, почувствую себя в безопасности. Разойдусь. Раздухарюсь. Буду писать вообще просто, что думаю. Без оглядки на... Точно уже подпаду под какие-то преследования, аресты, с арестами счетов и пр. И что?
Вот в Вильнюсе собрались люди, живут на какие-то западные гранты, преподают в каких-то западных университетах, работают на радиостанциях, или успели заработать и вывезти немножко денег из клятой России.
Я рядом с ними никто. Не заработал. Грантов не имею. Ни одна политическая или идеологическая корпорация в России или вне ее не может назвать меня своим. Поэтому и не платят.
- Я есть тот, кто есть, - говорил апостол Павел.
Ну и я за ним:
- Остаюсь тем, кто есть.
Остаюсь.
Продолжаю писать.
Писать и трусить.
Трусить и писать.
Сегодня Маше сказал:
- Найди мне у нас, пожалуйста, Библию Брюссельскую, карманную, на папиросной бумаге. А еще Новый Завет, тоже карманный, но с более ли менее читаемым шрифтом.
- Зачем это?
- Если придут арестовывать, возьму с собой. Разрешат же мне книги, наверное, взять с собой?
- А зачем тебе и то и то?
- Ну, Библию хотелось бы целиком. Но я ее же только в очках осилю, очень мелко. А вдруг очки у меня отберут? Или разобьют? Тогда буду читать Новый Завет без очков. Очки в тюрьме иногда бьются.

+79216459607

Май в Петербурге.
Выходишь из дома без капюшона. Ветер подул, натягиваешь капюшон.
Свернул за угол, ветра нет, тепло, снимаешь капюшон.
С нова сворачиваешь, снова ветер - натягиваешь капюшон.
Ветер стих, весь упарился, снимаешь капюшон.
Свернул на площадь - ветер со всех сторон, натягиваешь капюшон, обледенелыми пальцами пытаешься застегнуть молнию.
Ушел в переулок, тихо, боже, как тесно и душно, расстегиваешь куртку, снимаешь капюшон.
Выходишь на перекресток, снова ветер...
Такая жизнь.

Попросили разместить.
Попросили без сарказма.
Размещаю.
Без сарказма.

Напутствую друзей, улетающих за океан:
- И передайте там Америке, пускай того...

Все вокруг радуются своему пионерскому прошлому. И каждую осень - комсомольскому. А я тут подумал, а что если Бог все-таки не фраер? Что если детство и юность проведенные в этом сатанинском говне, в этом липком вранье, в этом двуличии - это прошло для каждого недаром? И для меня не даром.
Что если душу диволу продавать, да хоть не надолго, хотя бы на время, - это тяжелый-тяжелый отпечаток на ней, на моей душе, оставляет?
Меня с детства растили с пониманием, что совок - плохо. Но при этом считалось нормальным подстраиваться, соглашаться, смиряться, даже активничать. Все так жили. И мы так жили. И я так жил.
И мы были циники. И смеялись сами над собой и над своим соглашательством, но советскую власть боялись, боялись не понарошку. И врали. И наш цинизм просто покрывал наш страх.
А что если вот это вранье, вот этот страх они такую печать на мне, на всей моей бессмертной душе и на всей моей один только раз данной мне Богом жизни оставили?
И до сих пор я во всем этом, и просто даже не замечаю этих шрамов и ожогов и печати этой, которую давно уже ношу на лбу?
Моих братьев, моих детей посылают убивать. А я молчу.
Другие мои братья и дети убивают в ответ их, моих братьев и детей, я тоже молчу.
Дети гибнут, женщины.
Много, много-много, много-много-много людей получают увечья, лишаются домов, бегут, погибают. А я продолжаю молчать.
И этот мой липкий страх убивает не только их. Он убивает и меня. Я весь искалечен и просто не вижу этого. Стараюсь не видеть, отмахиваюсь. Трушу.
Что я сделал и делаю? Ничего я не делаю.
Я весь - бессилие и страх.
Господи, помилуй, омой меня.

Соловьев:

Мы воюем не с Украиной. Потому что Украина - это нацистское новообразование, выпестованное польскими, германскими и американскими империалистами. Это новообразование, подобно раку мозга, съедает способность помнить и думать людям, на нем проживающим, делая (особенно из молодежи) жестоких зомбаков. Украиной или окраиной на Руси издавна называли русские земли, находящиеся на линии соприкосновения с другой страной. Так же, как и Дальний Восток - не государство, а русская земля на Дальнем Востоке, так и Украина - русская земля на западных рубежах России. . Мы сегодня восстанавливаем историческую справедливость - освобождаем часть России - Русь Киевскую от захвативших ее германских, англосаксонских и еврейских колонизаторов, руки которых по локоть в крови разных народов, которых они и за людей не считают.

- на передовую через 3 месяца после призыва
- берцы, прикрученные проволокой
- экипажу скинуться по 2 тысячи на ремонт БТР
- командир сказал, что он не будет разговаривать с матерями солдат
и другие прелести нашего говнокомандования в рассказах матерей ребят, которые оказались в Украине 24 февраля в новом страшном фильме Кати Гордеевой,
https://www.youtube.com/watch?v=pGxh3BALOm8

ПОБЕДЫ НАШЕГО ПАТРИАРХА
Поддержи (...) и получи за это новые правила русской орфографии.
Новый проект правил русской орфографии определяет написание религиозных слов и рекомендует писать слово "Бог" с заглавной буквы, сообщил министр просвещения.

Согласно проекту, с прописной буквы рекомендуется писать имена трех лиц Божества и высших существ, составляющих предмет религиозного почитания в монотеистических религиях: Бог, Господь, Творец, Всевышний, Спаситель, Святой Дух, Святая Троица, Богородица, Иегова, Аллах, а также такие слова, как Небо, Церковь, Провидение, Промысл, когда они употреблены в духовном смысле.

Ездили загород к родне.
Замечательные, милые люди, лет на 10 меня старше, то есть слегка за 65.
Все - за то, в отношение чего, я против.
То есть за (...).
Был День рождения, и именинник, который сам за (...), не разрешал в разговорах никакой политики.
Попытки были.
Но подавлялись.
Я вообще не был настроен по боевому. Я был настроен как-то уклоняться.
Конечно, под шашлычок, когда выпито было уже достаточно, сдерживаться всем было трудно.
Но избежали.
Один раз они не выдержали и провозгласили:
- За победу! - и смотрят на меня.
Я поднял бокал и сказал:
- Над Германией!
Они переглянулись и согласились.
Второй раз уже я провозгласил:
- А теперь за мир!
Конечно, это была провокация. Вызов.
Молчание.
Только что. Перед этим вспоминали послевоенные годы. То есть они родились через 11 лет после войны. Я - через 22. Я вспомнил, как дед в Омске водил меня раз в месяц попариться в общественную баню, и про то, сколько там было инвалидов. Без рук, без ног.
Конечно, на этих инвалидов они насмотрелись больше моего. Им было про что самим рассказать.
И тут я такой:
- Ну, за мир!
А они рюмки подняли и... Опустили.
Я снова:
- За мир!
Молчат.
Тут я не выдержал:
- Да вы охренели, дорогие мои! Вы, дети тех, кто воевал, кто детство провел среди этих инвалидов, не хотите пить за мир?!
Дрогнули. Подняли. Неуверенно, но подняли. Один нашел спасительное:
- За мир во всем мире! - и смотрит на меня.
- Не возражаю, - поддержал я.
Выпили.
А вообще прекрасно посидели. Шашлык был, что надо, нежный и ароматный. Грибы, прошлогодние, конечно, с картошкой. Но когда и где еще тех грибов нынче поешь? Солнце светило, на солнце было тепло, а когда оно шло мимо прозрачной еще березы, то как будто ветерок поднимался и становилось прохладно. А потом снова светило солнце. И снова становилось душевно и тепло.
Единственный спор разразился уже в конце, на тему, с которой меня атаковали, типа, ты богослов, должен знать:
- Есть ли душа у животных?
Расставались тепло. С большой тоской, что надо расставаться.
Я ехал домой и думал:
- Чуть-чуть, тепла. Немного уступить. Себя немного подосадить. Всем хотелось мира. Всем хотелось тепла и мира. Всем хотелось тепла и дружбы и любви. И получилось.
Господь милостив ко всякому человеку и даже к нам.

Прочитал у коллеги, что "Церковь в нашей стране после армии самый уважаемый в народе институт".
Прочитал и не могу понять, а в чем то уважение, кроме ничего не значащих слов в ответ на ничего не значащие вопросы?
По-моему, Церковь будет у нас уважаемой, если начнут уважать ее учение, станут жить по ее заповедям, за советом к ней будут ходить. Жизнь свою начнут строить с точки зрения своего Спасения и своего личного пути ко Христу.
Вопросы социологам надо ставить по-другому.
Например, сколько раз в день вы вспоминаете о Христе?
Или как часто при принятии решения вы руководствуетесь Евангельскими заповедями? Кстати, какие они?
Или сколько раз в день вы молитвенно обращаетесь к Христу?
А так, в чем уважение?
Старую бабушку тоже уважают и с праздниками поздравляют, и даже сажают еще со всеми за стол, и говорят ей погромче и помедленнее, чтобы она поняла хоть что-то, но давно уже живут своим умом, без оглядки на нее.

Читаю у московского русско-национально-патриотического батюшки про то, как во Львове плеснули священнику в лицо зеленой краской. Что эти люди, которые плеснули - не православные и кощунники.
Ответил:
- А почему Вы заступаетесь только за членов корпорации? И почему эти люди кощунники, а не просто хулиганы? Уже нельзя попу чем-то в лицо плеснуть. Вытерся и дальше служи. Проповедей, небось, про следование Христу и про то, что ученик не больше Учителя, сколько с амвона проговорено?
Христос вон кричал с креста:
- Вы кощунники. А я вам говорю - кощунники!

Странные люди приходят и объясняют мне, что мирно и тепло я не должен был отмечать День рождения со своей родней и друзьями, поелику они не право мыслят о (...).
А что я должен был сделать?
Разорвать все отношения?
Нахамить?
Испортить ДР?
Перевернуть стол?
А если я их люблю и мое отношение к ним не поменялось?
Можно я отвечу старым добрым текстом?
- Пионеры, идите в жопу!

Маша говорит мне:
- Мы, вроде, все обсудили. У меня один только вопрос. А если ты вдруг внезапно сойдешь с ума, потеряешь память, перестанешь меня узнавать, мне кому позвонить?

А. Меринов 2011