ПАТРИОТИЧЕСКАЯ БАЙКА № 3
У меня был дальний родственник. Звали его Александр Егорыч. Умер лет пятнадцать назад. Кстати, на Пасху. Великим Четвергом исповедался впервые в жизни. Причастился тоже впервые. А прямо в Пасхальную ночь умер. К самому концу заутрени. Вот как бывает.
Был он по происхождению своему «скобарь». То есть со Псковщины родом. Туда же, на Псковщину, в родные ему Пушкинские Горы перебрался на старости лет в конце 90-х. И по-родственному иногда я его навещал. Захочется нам в Пушкинские Горы, соберемся с друзьями и поедем к Александру Егорычу.
И вот как-то приехали мы к нему с приятелем в памятный год Пушкинского юбилея. Побродили по заповеднику, почитали стихи, полюбовались холмами, в монастырь зашли. Сороть бежит между холмами, сверкая на солнце. Скамейка Онегина стоит на месте. Аллея Керн. Мостики в Михайловском. Все, как положено.
Усталые и довольные вернулись домой. Егорыч к нашему приходу супу сварил, картошки нажарил. Селедочку почистил и лучком сверху присыпал. Грибочки достал. Ну, и огурчики, помидорчики, укропчик там разный, лучок зеленый – все свое. А мы, значит, литровый коньячок Армянский – из походной сумки. «Праздничный» назывался.
Сели. Закусываем.
- А что, Александр Егорыч, - говорю, - Ты ведь тут в Пушгорах и в оккупацию был?
- А как же. Десять лет мне было, когда немцы пришли.
- И что? – подливаю я еще коньячку, - Как при немцах было?
- При немцах-то? – закусывает Егорыч «Праздничный» зеленым лучком, - При немцах-то ничего так. При немцах нормально жилось.
У нас в доме стоял один на постое – такой он был крепкий, невысокий, как я. Работящий, по хозяйству помогал.
А к матери не приставал. Ни-ни. Фотокарточки все показывал: фрау евоная и детишек трое. От пайка своего нам давал: то хлеба, то сахара. Консервы тоже давал. Шоколад был вкусный. Ох, вкусный!
На крылечке, помню, сидит, гимнастерку снимет и на солнышке греется. А мы на дворе ходим с сестрами, играемся чего-то.
- Вы еще скажите, что он на губной гармошке играл, - оживляется мой приятель.
- А что, - встрепенулся Егорыч, - играл. Он играл – мы плясали.
- Зачем плясали-то, - вставляю я, - он же немец, враг, он заставлял вас?
- Зачем заставлял? - недоумевает Егорыч, - Хороший человек, по семье скучал, по деткам своим. Ну, и нам весело, чего бы не сплясать?
- Нет, - помолчав, добавляет Егорыч, - хорошие были немцы, со всяким уважением, культурные.
- Погоди, Александр Егорыч, - вскакиваю я с рюмкой в руке, - А партизаны? А партизаны-то как?
- Партизаны? – протягивает мне свою рюмку Егорыч, чокается, макает зеленый лучок в солонку и заедает, - Партизаны – не очень. Партизаны – это был бич. Придут, корову уведут. Муку отберут последнюю. Бабы плачут, у баб детки, а им что? Им тоже, небось, надо продовольствие. Как в лесу без продовольствия? Ну, и отбирают. Молодых парней в лес уводили. Кому 15-16 лет исполнилось, придут, заберут и в лес. С немцами воевать. От партизан мы настрадались.
- Ага. Понятно. То есть партизаны плохие, а немцы хорошие.
- Почему «хорошие»? Кто «хорошие»? Я говорю, партизаны – это бич был. От них только несчастье было. Вот продукты у тебя все заберут, чего делать будешь? Или убьют офицера, например. А мы сиди-дрожи, придет СС наших забирать в заложники, или не придет.
- То есть партизаны все же плохие?
- Да какой ты! Не понимаешь ничего! Налей лучше еще, - сердится Егорыч, выпивает, - Никто не плохой. Партизаны ведь что? Они немцев убивали, молодежь забирали в лес. Вот еще б война годик потянулась, и меня б забрали. Сидел бы я сейчас с вами… Они воевали с немцами, понимаешь? А нам через то было одно только худо.
- То есть не надо было с немцами воевать?
- Ах, ты ж, бляха-муха! – еще больше сердится моей тупизне Егорыч, - Да почему ж не надо было? Они на нашу землю пришли, их никто не звал, завоевали нас. Надо было их бить. И били. И правильно.
- Дак ты ж только что говорил, Егорыч, что немцы культурные?! Что лучше, чем партизаны!
- А я и не отказываюсь, - уже мирно совсем откидывается на стуле Егорыч, - Культурные, очень культурные. Ни слова плохого нам не сказали. Что отец был на фронте – тоже ничего. Понимали.

Сами ведь на своем фронте были. И пайком делился, и шоколаду давал. Это – да. Это – культурные. Тут не попишешь. Хорошие люди были. Вполне хорошие.
- Ну, хорошо, - говорю я, отдышавшись, - ничего не понятно. Но давай, Егорыч, за тебя выпьем. За твое босоногое счастливое детство в оккупации, - и наливаю по рюмкам «Праздничного».
- Ну, что? Ну, давай, - крякает Егорыч и выпивает. Седые редкие волосы ладонью заглаживает назад, - Что, может, споем?
- Споем-споем, - отмахиваюсь я, - Ты мне еще на один вопрос ответь. Дальше-то как было? Жалеешь, небось, что немцев прогнали? А?
- Как дальше было? – наклоняется ко мне через стол Егорыч, - Как дальше? А я тебе скажу, как дальше. Дальше, Слава Богу, пришла Красная Армия и всех их повыгоняла к тыдыйной матери, и тех и других. И наступила у нас тогда, Илья, Победа и мирная жизнь. Распрекрасная мирная жизнь! Вот так!
Ну, что? Давай «День Победы» споем? Давай!? «День Победы, как он был от нас далек…» Ну, чего не подхватываете? «Как в костре потухшем таял уголек…» Победа, мужики, это значит, война кончилась.

Нравственное христианское морализаторство с амвонов, с телеэкрана, в литературе, кино, в интернете - может ли хоть капельку изменить мир, изменить человека? Или, скорее, вызывает вольное или невольное отторжение? Чем больше и навязчивее говорят всюду о нравственности, тем меньше вокруг нравственности.
Проповедь нравственности - проповедь Закона. Живите так, так и так.
Но животворит ли Закон, каким бы совершенным он ни был?
Да и призваны ли мы к тому, чтобы давать людям Закон?
Не ошиблись ли мы с нашим целеполаганием?
И можем ли мы сослаться на положительные примеры, когда Закон менял сердце человека?
Морализаторство заманчиво. Многие наши прихожане тоже желают морализаторства. Дайте нам четкие правила, говорят они, что можно, а что нельзя. Решите твердо за нас, как нам жить. И это нас захватывает. Четко обозначить людям рамки: от сих до сих. Шаг вправо, шаг влево.
Но что мы даем в этом морализаторстве? Предлагаем ли мы людям Христа или подсовываем самих себя? Мы учители и мы пастыри. Сейчас мы вам расскажем, как надо. Мы вас пасем, а вы слушайте нас.
Наследство вам из рода в роды ярмо с гремушками да бич.
И мы даже говорим в оправдание самим себе:
- Но ведь людям нравится, что мы их пасем.
Что мы, вообще,такое замыслили сделать с нашей паствой? Хороших людей? Мирные стада? Водворить на земле мир и благоденствие? Самим стоять во главе этих стад?
Как мы сами вдруг решились предложить людям Закон и учить их Закону? Как мы неожиданно для самих себя сами вдруг уверовали в Закон? В какой-то новый Закон, который якобы дал Христос.
Заповедь новую даю вам - да любите друг друга.
Нет никакого Закона, есть заповедь о Любви.
А Закон не работает. Попытки дать нравственный Закон не работают. Морализаторство и человека не меняет и плодит только противодействие себе.
Почему не меняет? Потому что если Бог никакого Закона не давал, кроме Заповеди о Любви, то весь этот Закон от нас, от человеков. Он от нас, а не от Бога.
Так неужели мы настолько самонадеянны, что надеемся хоть кого-то сами изменить?
Ответ на этот вопрос настолько банален, что мы за его банальностью почти бросили его сообщать людям.
Меняет человека только Христос. Вот ответ.
Не наша проповедь, не наши поучения, они бессильны, в них ноль какого-либо прока.
Все, за чем нас послали, это дать людям Христа, не больше и не меньше. Только Христа, а не нормы и правила, как им теперь жить.
Лучшее, конечно, что мы могли бы дать людям - это Христа в самих себе, Христа в своих жизнях, свет Христов, воссиявший в нас самих.
Но коли этого нет, нужно просто рассказать о Христе, рассказать о Евангелии. Попробовать заразить человека своей любовью ко Христу.
И только?
Ну, да, согласен, что это именно "и только". Что это очень мало, это безумно мало.
Но что еще в твоих человеческих силах сделать? Ну да, хотелось бы весь мир переменить, всех людей переменить, самому измениться.
Но что ты можешь? Что?
Показать Христа и дать самому Христу действовать.
Я? Кто я? Я никто.
Опустить руки.
Твое время действовать, Господи.

Какое-то одурелое состояние огромной беды. И ни одной мысли. Как будто умер кто-то самый близкий...
Может быть, вы меня о чем-нибудь спросите? А я вам про это напишу?

Либералы жрут Серебренникова, ой, как жрут. И про Чулпан вспомнили. И ее жрут. Впрочем, ее и не переставали. И вдруг кто-нибудь, например, Ксения Ларина, от которой, кажется, не ждешь мягкости, вдруг берет и заступается за обоих. Дай Бог здоровья.
Я поражаюсь вот этой стальной жесткости. Вот этой однозначно прямой позиции. А почему не проклинаем Ботичелли, всяких там Микеланджело, Леонардо и прочих, которые брали деньги на искусство у кровавых Медичи? Или у не менее кровавых их конкурентов? Или у таких же кровавых пап того времени? Объявим бойкот всей Флоренции и музеям Ватикана!
Посмотришь на человеческую непреклонность, может эти люди, которые жрут и обличают других, сами действительно сделаны из железа?
В Вильнюсе в либеральной тусовке сегодня предложили давать паспорта "хорошим русским", чтобы свободный мир мог отличить, кто тут у нас "за", а кто "против".
Жизнь не борьба. Стальные люди только на бумаге или в Фейсбуке стальные. Жизнь - трагедия. И Ахматова с Мандельштамом, которые писали стихи о Сталине, паспорт хорошего русского никогда бы не получили.

ПРО СИРИЮ, ИРАК, УКРАИНУ И БЛИЖНЕГО
В притче о ближнем много замечательных смыслов. Но тот, который нас сейчас волнует - такой негромкий, приземленный, я бы даже сказал, практичный. Вот те люди, которые прошли мимо человека, на которого напали разбойники, почему они проходили мимо него? Потому что не считали его свои ближним. А добрый самаритянин посчитал и помог.
Суть простая. Ближний - это каждый, с кем тебя Господь непосредственно столкнул в твоей жизни, кого ты встретил на пути.
Да, есть весь мир. Огромный мир. В Малайзии тонут паромы с тысячами людей, мы не замечаем, а когда гибнет какой-нибудь туристический паром в Италии или наш несчастный паром "Эстония", это трагедия. В Африке дети умирают от голода, это ужасно, но это так в теории. А помогаешь ты живущей на одну пенсию маме или теще, или соседке. В Сирии или Ираке или Центральной Африке действительно гибли десятки и сотни тысяч людей. Но ты про это не думал. Потому что не с иракцами, а с украинцами ты служил в армии, и не в Сирию тебя отправляли на лето к бабушке, а под Полтаву, и не в Африку ты ездил студентом на море, а в Скадовск, и не про Коалу-Лумпур ты пел песни, читал рассказы и травил байки и анекдоты, а про Одессу.
Ближний - это тот, кого Господь ставит пред тобой непосредственно. И если ты, видя перед собой лежащего в ранах человека, думаешь, почему я должен заботиться о нем, ведь в Индонезии сегодня рухнул самолет, то это, говоря христианским аскетическим языком, искушение. Не более. Оставь другим людям Индонезию и займись вот этим конкретным человеком.
Да, знаю одного русского батюшку, который благотворит в Центральной Африке. Надеюсь, тех ближних, с которыми он расстался в России, он оставил в мире, здоровье и благоденствии.
Помню, один юный православный неофит рассказывал священнику, как он приводит бомжей в квартиру к своим неверующим родителям к их вящему ужасу. На вопрос батюшки, а когда он помогал последний раз маме чистить картошку или мыть посуду, неофит отвечал обиженно и гневно.
Ближний - это тот, кто рядом. кто близко. Он может быть близко физически, родственно, духовно, как угодно.
Один священник рассказывал мне, как он понял, надо относиься к водителям других автомобилей, когда он сам за рулем:
- Я посмотрел вокруг и спросил сам себя: «А вот эти люди, в других автомобилях, кто они мне?». И тут до меня дошло: «Ведь это ж ближние мои!».
Да есть не только ближние, но и дальние. И это не хорошо и не плохо. Это не значит, что они не могут вызывать у нас живого сочувствия, того, что называется сейчас эмпатией. Огут вызывать. Могут не вызывать. Но есть ближние. Вот эти вот, которые рядом, которые на пути, про которых ты знаешь.
Пути этой самой близости, которую Господь избрал, чтобы нас сблизить, могут быть разными совершенно. Причем, кажется, именно в этом и промысл, вот в этом сталкивании, в образовании Богом между нами вот этих вот связей самого разного характера, которые делают каких-то людей нам ближними, и не делают таковыми других.
- Почему вы переживаете за украинцев, а не переживаете за иракцев, сирийцев и представителей племени пхуту?
- Потому что они мне ближние. А иракцы – нет. А вы почему переживаете за иракцев и сирийцев и не переживаете за украинцев? А вы почему плачете о гибели русского солдата и не плачете об украинском? А я вот плачу об обоих, и о русском и об украинском. И те и другие мне ближние. Почему? Не знаю, так Бог нас свел. И те страдают. И другие. Поэтому плачется об обоих.

– Насчет этих гадких леденцов трудно сообразить. Я их купил третьего дня, в пьяном виде, в овощной лавочке, – не знаю для чего. Впрочем, может быть, для того, чтоб поддержать отечественную торговлю и промышленность.
Достоевский Ф.М. Униженные и оскорбленные

ПРО ФИОЛЕТОВЫЙ
На Севере у нас очень модно, как кто разбогатеет, сразу дом свой полуторавековой бревенчатый обошьет какой-нибудь синтетической дрянью, виниловой вагонкой, например, или в яркий фиолетовый цвет покрасит. Чтобы все видели, человек богатый.
А в одной деревне человек, из самых коренных, хорошо поднялся так, он дом красить снаружи не стал. Прихожу к нему, а он русскую печь у себя в доме фиолетовым покрасил и вокруг плиткой обложил:
- Гляди, Ароныч, у меня "евро".
Мы засиделись с ним, я в туалет пошел. Для этого надо в традиционном мезенском доме выйти из теплой части, пройти под крышей по хозяйственному двору, а там рюжи висят для рыбалки, корзины, короба, шубы, валенки, шкура медвежья висела, и в другом конце там кабинка - туалет. Я захожу, а там - дырка в полу. Печка русская фиолетовая и в плитке, а туалет - дырка.
Я прихожу, говорю:
- Слушай, а что с туалетом у тебя?
- Что не так?
- Ну, не солидно как-то, - и рукой ему на печку показываю.
- Думаешь, тоже надо "евро" делать"?
- Нуу...
- Ладно, летом пол тоже плиткой выложу, а стены - фиолетовым, вот так.
- Как насчет унитаза? - говорю.
- Чего? - улыбается, - Зачем унитаз? У нас тут и без унитаза вполне будет "евро".

- Я, когда умру, и меня там начнут спрашивать насчет супружеской верности, я скажу, позовите, пожалуйста, Авраама.

КАК Я ДАЛЬШЕ ЖИВУ
Пытаюсь завязать с блогерством.
Денег мало, страху много.
Пытаюсь уехать. Точнее, придумать, как и куда уехать и чем там заниматься. То есть совместить отъезд с нахождением какого-то дела.
Разные были планы. надежды, письма, разговоры.
Сразу скажу, ни то, ни другое не получается пока.
В бизнесе ничего не нашел. Время возможностей, нам говорят. Но что-то какие-то это все возможности, когда все в шоке, всех накрыло, и все оглядываются обреченно по сторонам и ждут, откуда еще накроет.
К бизнесу, кажется, можно сейчас применить старую армейскую шутку, который напомнил мне мой добрый старый друг, как и я прошедший армию в середине 1980-х:
- При ядерном взрыве автомат следует держать на расстоянии вытянутой руки, чтобы расплавленный металл, не капал на казенные сапоги.
Примерно так.
Между прочим, предложили мне попробовать себя даже в роли клирика за рубежами нашей Родины. С подачи людей, близких непосредственно к главам поместных, боюсь даже тут сказать чего, написал два письма по-русски и по-английски с изложением духовно-церковной составляющей моей биографии. Точно знаю, что оба письма были переданы лично. Точно знаю, что ответа на них я не получил.
Про отъезд.
Уехать очень хочется. До густого непроходимого уныния, что не уезжаю. Рублевого дохода от ваших пожертвований вряд ли будет хватать на хоть какую-то сносную жизнь там. Опять же, почувствую себя в безопасности. Разойдусь. Раздухарюсь. Буду писать вообще просто, что думаю. Без оглядки на... Точно уже подпаду под какие-то преследования, аресты, с арестами счетов и пр. И что?
Вот в Вильнюсе собрались люди, живут на какие-то западные гранты, преподают в каких-то западных университетах, работают на радиостанциях, или успели заработать и вывезти немножко денег из клятой России.
Я рядом с ними никто. Не заработал. Грантов не имею. Ни одна политическая или идеологическая корпорация в России или вне ее не может назвать меня своим. Поэтому и не платят.
- Я есть тот, кто есть, - говорил апостол Павел.
Ну и я за ним:
- Остаюсь тем, кто есть.
Остаюсь.
Продолжаю писать.
Писать и трусить.
Трусить и писать.
Сегодня Маше сказал:
- Найди мне у нас, пожалуйста, Библию Брюссельскую, карманную, на папиросной бумаге. А еще Новый Завет, тоже карманный, но с более ли менее читаемым шрифтом.
- Зачем это?
- Если придут арестовывать, возьму с собой. Разрешат же мне книги, наверное, взять с собой?
- А зачем тебе и то и то?
- Ну, Библию хотелось бы целиком. Но я ее же только в очках осилю, очень мелко. А вдруг очки у меня отберут? Или разобьют? Тогда буду читать Новый Завет без очков. Очки в тюрьме иногда бьются.

+79216459607

Май в Петербурге.
Выходишь из дома без капюшона. Ветер подул, натягиваешь капюшон.
Свернул за угол, ветра нет, тепло, снимаешь капюшон.
С нова сворачиваешь, снова ветер - натягиваешь капюшон.
Ветер стих, весь упарился, снимаешь капюшон.
Свернул на площадь - ветер со всех сторон, натягиваешь капюшон, обледенелыми пальцами пытаешься застегнуть молнию.
Ушел в переулок, тихо, боже, как тесно и душно, расстегиваешь куртку, снимаешь капюшон.
Выходишь на перекресток, снова ветер...
Такая жизнь.

Попросили разместить.
Попросили без сарказма.
Размещаю.
Без сарказма.

Напутствую друзей, улетающих за океан:
- И передайте там Америке, пускай того...

Все вокруг радуются своему пионерскому прошлому. И каждую осень - комсомольскому. А я тут подумал, а что если Бог все-таки не фраер? Что если детство и юность проведенные в этом сатанинском говне, в этом липком вранье, в этом двуличии - это прошло для каждого недаром? И для меня не даром.
Что если душу диволу продавать, да хоть не надолго, хотя бы на время, - это тяжелый-тяжелый отпечаток на ней, на моей душе, оставляет?
Меня с детства растили с пониманием, что совок - плохо. Но при этом считалось нормальным подстраиваться, соглашаться, смиряться, даже активничать. Все так жили. И мы так жили. И я так жил.
И мы были циники. И смеялись сами над собой и над своим соглашательством, но советскую власть боялись, боялись не понарошку. И врали. И наш цинизм просто покрывал наш страх.
А что если вот это вранье, вот этот страх они такую печать на мне, на всей моей бессмертной душе и на всей моей один только раз данной мне Богом жизни оставили?
И до сих пор я во всем этом, и просто даже не замечаю этих шрамов и ожогов и печати этой, которую давно уже ношу на лбу?
Моих братьев, моих детей посылают убивать. А я молчу.
Другие мои братья и дети убивают в ответ их, моих братьев и детей, я тоже молчу.
Дети гибнут, женщины.
Много, много-много, много-много-много людей получают увечья, лишаются домов, бегут, погибают. А я продолжаю молчать.
И этот мой липкий страх убивает не только их. Он убивает и меня. Я весь искалечен и просто не вижу этого. Стараюсь не видеть, отмахиваюсь. Трушу.
Что я сделал и делаю? Ничего я не делаю.
Я весь - бессилие и страх.
Господи, помилуй, омой меня.