- Мы говорим "Надо любить жизнь". Как будто у нас контракт заключен всегда говорить "Надо любить жизнь".
Фассбиндер

Одна женщина шла в церковь и по дороге встретила старика.
- Куда Вы идете? - спросила она.
- В церковь.
- Вы не можете идти в церковь, у вас кусок сала под мышкой.
Старик посмотрел и увидел там кусок сала.
- Силы Небесные, - воскликнул он, - я же вместо сала молитвенник в суп положил!
Фассбиндер

Вот эта тема похода на Антихриста, ну что русская армия не просто там денацифицирует, а это борьба апокалиптическая, борьба воплощенного в России добра с воплощенным вне ее злом - я ее сейчас во многих проповедях встречаю. Не только у этой писательницы - батюшки сплошь и рядом топят про поход на Антихриста с амвонов.
Но это ведь какая-то дичь. Это просто ветхий Израиль. Чтобы победить зло, надо его вырезать. То есть вырезать людей, носителей зла. Вырезать всех, не оставив ни одного. Не зря сама терминология денацификации в начале (...) означала уничтожение. "Денацифицировали такой-то полк ВСУ "означает уничтожили.
Где же наша проповедь, что зло не где-то, а внутри меня? Где это покаяние в своем грехе, который разрушает и меня и мир вокруг меня? Куда они засунули православную покаянную аскетику? В чем источник этой веры, что антихриста побеждают пушками и танками, и что носитель греха не я, а другие? Которых надо вырезать, и греха сразу же не будет. Мир очистится и наступит тысячелетнее Царство. Так что ли?
Это Чаплин покойный вместе с Патриархом Кириллом продвигали, идею строительства Православного Царства - здесь и сейчас.
Это ересь.
За этим пустота.
За этим ничего не стоит, кроме хотелок тех, кто это Земное Царство на костях несогласных, проповедует.
За этим нет Евангелия.
И нет аскетического опыта Церкви. Нет христианской антропологии.
Нет Истины, понимаете?
А если нет Евангелия, если нет Истины, то это, получается, и не христианство? Так что ли?

Разговоры про мироносиц - для тех, кому не повезло с женами.

По радио сказали, что греческое правительство выселяет русских монахов с Афона.
Наконец-то. Они вернутся из бездуховной Греции под бездуховным ПВ в духовную Россию под омофор ПК, и все-таки спасутся.

Возвращающийся поздним вечером с требы батюшка встречает в темной улице прогуливающегося митрополита:
- Погоди, отец, что-то мне про тебя сегодня секретарь говорил или про кого-то? Долги у тебя по епархиальным взносам?
- Да нет, Владыко, все в срок плачу.
- Может на больницу не жертвовал?
- Все, Владыко, жертвовал.
- На беженцев не собирал?
- Собирали, Владыко.
- На крестный ход епархиальный людей не прислал?
- Прислал, Владыко, даже больше, чем в циркуляре было.
- А может, ты пьешь? Что у тебя с алкоголем?
- Да что Вы, Владыко, самую малость и только по праздникам.
- Может быть матушка жаловалась? Как у тебя дома?
- Все хорошо, Владыко.
- Значит, дерзил, наверное, секретарю?
- Стараюсь, Владыко, с уважением говорить всегда.
- Вот видишь, ты стоишь и споришь со мной. Значит, наверняка дерзил.
- Но...
- В общем, так, отец. Закрой все долги. Помирись с матушкой. Завяжи с алкоголем. И прекрати дерзить. Возьмись уже, отец, за ум!

Лег в 3.
Проснулся в 6.
Думал о том, что:
1. Денег нет.
2. Денег нет.
3. Денег нет.
4. ...

+79216459607

А когда-то я проводил забой северного оленя и переработку мяса. В Мурманской и Архангельской областях. Был можно сказать, монополистом по оленине на Северо-Западе РФ. Делал деликатесы. Наша оленина была во всех лучших ресторанах Москвы и Петербурга, вытеснив ново-зеландскую и европейскую. А это был бренд, которым я владел.
П.С.
Да, для особо чувствительных. Северный олень - это домашний олень, не дикий. Его специально разводят народы Крайнего Севера, в нашем случае саамы и ненцы, чтобы им было что кушать самим, надевать, обувать, строить и кормить свои семьи. Ну то есть у нас тут коровы, на юге - овцы, у них - олени.
Они разводили, пригоняли к нам, мы перерабатывали по высоким европейским стандартам и продавали.

Переживания, что будет с Украиной и украинцами, перестало быть острым, перестало так сильно болеть и кровить. Привыкли.
Но сменилось другим:
- Что будет с нами самими? Вот здесь. Вот с этими самыми нами. Что будет?

Тут читатель один говорит:
- Что-то Вы. Илья Аронович, мало писать стали. Вот мы вам и не помогаем.
То есть он считает, что чем больше строчек выдает автор, тем это читателю интереснее. Он как видит много текстов, так сразу же в кошелек лезет деньги автору посылать. А так же ему кажется. что автор - он должен строчить, как пулемет. Настроение, осмысление происходящего, чтение, размышления, кризис, безтемье, да помолиться в конце концов - это все не нужно. Сиди, строчи себе без остановки. Фигня какая - тексты писать, любой сможет.
А еще читательница одна пишет:
- Уж больно Вы гордый, Илья Ароныч. Хватит писать "Денег нет". Смирите свою гордынюшку и попросите нормально денег у читателя. И волшебное слово "пожалуйста" не забудьте. Тогда и будем Вам помогать.
Да, пожалуйста. Смиряю. Прошу. И не забываю.
- Пришлите, пожалуйста, денег.

+79216459607

ПАТРИОТИЧЕСКИЕ БАЙКИ
байка № 1
В 89-91 годах я ездил в Польшу торговать. Закупал товар здесь в магазинах, вез его в Польшу, продавал. Покупал товар там. Привозил обратно, продавал здесь. Таких поездок у меня было, если не вру, шестьдесят семь. За это время я довольно сносно научился говорить по-польски. Обзавелся многочисленными знакомыми, друзьями и почти родственниками. Благодаря этому я никогда не тратился на гостиницы, а останавливался всегда у своих разнообразнейших польских «знаЕмых». После базара я возвращался домой. Хозяева накрывали стол. Я доставал водку. Собирались сами «знаемые», приходили «знаемые» моих «знаемых», «коллеги», «коллежанки», «сонседи и сонсядки» и «дужо ешче ружных осуб».
И вот однажды жил я в семье одного доброго фермера, чья большая родня разводила гусей на продажу в Германию. Звали его пан Ришард. Жену его – пани Малгося. А многочисленных детей, невесток, зятьев и внуков – не помню. Деревня та называлась Елень. И находилась она где-то на дороге из Варшавы в Гданьск.
И вот, вернувшись вечером с базара, я застал в доме уже изрядную компанию за столом, на котором дымились кровяной суп, бигус, отваренные копченые колбаски и… чего там только не было. Всем хотелось поговорить со мной за «Звензек Радзецкий» (Советский Союз), за перестройку, за гласность, за Горбачева. А так же между собой поругать Ярузельского, похвалить Ярузельского, поругать Бальцеровича, похвалить Бальцеровича, поругать Мазовецкого, похвалить Мазовецкого, поругать Валенсу, похвалить Валенсу и т.д.
Я чего-то сказал за перестройку и за Горбачева. Послушал все их перепалки. А когда выпито было уже изрядно, и градус накалился, встал и произнес свой любимый тост, который произносил уже много раз во всех польских компаниях:
- Проше паньство уваги, бо хтял бым поведеть такий тост: «Нех, жие пжиязнь меджи народАми – русским и польским!»
Что значит «Да здравствует дружба между народами!»
Тут все вскочили, стали чокаться, хлопать меня по плечу. Некоторые даже обниматься лезли и с поцелуями. Ну, да мне что? Я всем рад. Я тост говорил искренне. Я люблю поляков. Братский народ, чего еще сказать.
Ну, значит, все выпили, сели за стол и снова за Бальцеровича с Ярузельским хотели приняться. Как тут из дальнего конца стола раздался негромкий голос одного невидного собой пана. В клетчатой рубашечке такой. Лысенький. Худенький. Лет пятидесяти пяти. Загорелый от работы в поле. Фермер тоже. Свиней разводил. Звали его пан Лешек. Ну, то есть после нескольких рюмок «выборовой» он был уже никакой не пан, а просто Лешек.
Так вот этот самый Лешек и говорит. По-польски, разумеется:
- То, что ты сейчас за дружбу между нашими народами тост сказал – это хорошо. То есть бардзо добже. А вот я тебе сейчас расскажу, что мы про эту самую дружбу тут промеж себя думаем. Мы, простые польские хлопаки. Расскажу я тебе про это анекдот. Слушай.
В Народный Банк в Варшаве приходит один пан, открывает счет и кладет на него пятьдесят злотых, - тут следует объяснить читателю, что пятьдесят злотых в самом начале 90-х это было уже меньше одного доллара, - Так вот кладет он свои пиндесент злотых, подписывает бумаги, поднимается со стула и следует к выходу. В дверях он неожиданно останавливается, после краткого раздумья возвращается к стойке и просит вызвать управляющего. Управляющий появляется и учтиво произносит:
- Проше пана?
- Бардзо пшепрашем, - извиняется пан-вкладчик, - но я бы хотел поинтересоваться у пана-управляющего, что будет с моими пятьюдесятью злотыми, если ваш банк вдруг сгорит?
- Ну-у-у, - улыбается пан-управляющий, - Вам не стоит волноваться. Наш Народный Банк обеспечен всем достоянием Польской Народной Республики. Если Банк вдруг сгорит, Вам обязательно вернут Ваши пятьдесят злотых.
Пан-вкладчик благодарит, разворачивается, доходит до двери, но вновь возвращается к управляющему.
- Бардзо пшепрашем пана-управляющего, - смущаясь, говорит он, - а вот у меня еще один вопрос. Если Польская Народная Республику вдруг сгорит, что будет с моими пятьюдесятью злотыми?
- О! Пану совершенно не о чем волноваться, - еще больше расплывается в улыбке

па

н-управляющий, - Польская Народная Республика имеет таких славных друзей среди других братских социалистических стран, входящих в СЭВ. Ели что-то случится, пану вернут его пятьдесят злотых.
Вздохнув с облегчением, пан-вкладчик снова идет к дверям и снова, помедлив, возвращается.
- Ешче раз пшепрашаме пана-управляющего, но если все эти братские социалистические страны тоже сгорят, может пан мне сказать, что будет с моими пятьюдесятью злотыми?
- Ничего страшного, - уже почти обнимает пан-управляющий боязливого пана-вкладчика, - все братские социалистические страны имеют такого надежного друга и защитника, как Советский Союз. Если что-нибудь и вправду случится, пан получит назад свои пятьдесят злотых.
Довольный и обнадеженный пан-вкладчик поднимается со стула и уже собирается совсем уйти. Но внезапная мысль останавливает его на месте:
- Послушайте, - говорит он, наклоняясь к лицу пана-управляющего, - у меня самый последний вопрос:
- А если… Нет, ну, совершенно невозможно это представить, и все же… Все же если, - тут он запинается и нервно мнет выданную ему только что квитанцию, - Так вот если… Советский Союз сгорит, что тогда будет с моими пятьюдесятью злотыми?
- Послушайте, пан, - тихо с укором говорит пан-управляющий пану-вкладчику и, обняв его за плечи, уводит в сторону от других посетителей, - послушайте пан, я понимаю Ваше беспокойство. Я его разделяю. Но посмотрите на это с другой стороны: если вдруг Советский Союз все-таки сгорит, ну, неужели же Вам. Будет жалко. Ваши. Пятьдесят. Злотых?
Ох, как смеются на этом месте мои паны. Ох, как смеются! Слезы катятся градом по их щекам, от чего немедленно размокают роскошные закрученные к небу их густые шляхетские усы.
- Ну, что, Илья? Хе-хе! – поворачивается ко мне пан Ришард, - Ну что? Ничего не сможешь ответить? Ничего не сможешь сказать? А?
- Хорошая история, отвечаю я. Неплохая история. Расскажу и я один анекдот. Слушайте.
В ожидании дуэли паны вытирают слезы, снова закручивают вверх усы, рассаживаются.
- Итак, - начинаю я, - К президенту Рейгану пришли как-то несколько журналистов из разных стран. Рейган принял их, причем принял прямо в Белом доме, в своем овальном кабинете. Ну, президент сидит за своим столом. Журналисты – напротив. Вопросы задают, получают ответы, разговаривают. И вдруг они замечают на столе у президента три кнопки: красную, белую и золотую.
- А что это за кнопки, господин президент? - спрашивает польский журналист из газеты «Выборчей», - расскажите, всем нам очень любопытно.
- О, это особые кнопки, - гордо улыбается Рейган польскому журналисту, - это наше самое современное изобретение! Ни у кого таких нет! Только у нас. Вот смотрите, господа.
На белую нажму – и уничтожу сразу весь Белый дом.
На красную нажму – и уничтожу Кремль.
- А золотая, а золотая? – нетерпеливо ерзают журналисты. А больше всех ерзает, конечно же, журналист из Варшавы, - Так для чего же золотая?
- А золотая? – ласково так, по-голливудски улыбается президент США Рейган, - На золотую нажму и весь мир уничтожу! – и хохочет радостно и заливисто.
Ну, журналисты, разумеется, в шоке. В шоке, понимаешь, от такого могущества американского президента. И молчат журналисты. И нечего им сказать. И с уважением глядят на американского президента. Ну, и с самым большим уважением, естественно, глядит на него польский журналист из газеты «Выборчей».
И только один журналист не в шоке. И только один журналист не молчит. И это, естественно, советский журналист из советской газеты «Известия». Закинув ногу на ногу и не поднимаясь с места, он спокойно так говорит самому Рейгану:
- Ну, что ж, неплохо, неплохо, - говорит он, покачивая головой и слегка даже так поджимая губы, - Совсем неплохо, - продолжает он, - Да только вот, знаете, перед войной у пани Ковальской в Варшаве тоже было в доме три унитаза: красный, белый и золотой. А только, когда русские на танках пришли, так ведь на лестнице обо…лась.
Закончив свою историю, я обвожу взглядом серых каких-то поникших моих поляков, у которых и усы уже опять раскрутились и взгляды уперлись в пол, и слова в ответ не услышишь. А вним

ательнее всех в пол смотрит тот самый пан Лешек. Внимательно-внимательно. И глаз не поднимает.
Я наливаю всем водки, поднимаю рюмку и говорю:
- Вот так-то, мои милые паны. Вот так-то. Давайте-ка мы еще раз за дружбу народов выпьем! А?

В принципе-то я кто? Я босяк, человек без наследства. Что у меня есть?
У меня от папы есть бритва Золлиген опасная, единственный трофей, который он привез с войны.
Ну и еще от дедушки - часы позолоченные карманные на алюминиевой позолоченной цепочке с надписью "Казарцеву Василию Петровичу, Ударнику Коммунистического труда, в день 60-летия Советской власти. Строительный трест № 4 г.Омска".

ПАТРИОТИЧЕСКАЯ БАЙКА № 2
Эта история не менее патриотическая. И при этом она детская. Про то, как важно в детях патриотизм развивать.
У моего старшего сына Мити есть замечательный друг Гоша. Дружат они с двух лет, еще с самого садика.
И вот однажды, где-то в самом конце 90-х, Митя и Гоша были в Турции. Не одни, конечно. С родителями. А было тогда Мите и Гоше – одному пять, а другому шесть лет.
И вот как-то вечером родители сидели на лужайке перед рестораном и ужинали. Мальчики где-то играли. В самый разгар ужина со стороны детской площадки послышался неудержимый рев до боли знакомого коллективного тембра. Звуки рева приближались, и через минуту на лужайке очутились заплаканные Митя и Гоша, размазывающие грязными кулаками слюни, слезы и сопли по лицу.
- Ну, что случилось? – спросил Митин папа, - Вы что, подрались?
- Нет, мы не подрались, - промычал Митя, размазывая слезы.
- Мы не подрались, - подтвердил Гоша, вытирая ладошкой сопли, - Нас немецкие дети побили.
- Не понял, - сказал Митин папа, - За что вас побили немецкие дети?
- Мы не знаем, - сказал Гоша, всхлипывая, - Мы не понимаем «по-германии», - и еще больше заплакал.
- Угу, - подтвердил, всхлипывая, Митя, - Мы «по-германии» вообще не понимаем.
- Эт-то что такое! – сказал строго Митин папа, - Эт-то что такое!?
И добавил воодушевленно:
- Что значит «побили немецкие дети»? Да вы знаете, что ваши деды в 45-м до Берлина дошли, а? Немедленно найти этих немецких детей! И немедленно дать им сдачи! И без победы не возвращайтесь! – закончил папа, выталкивая Митю с Гошей с лужайки.
- Видали вы их? – сказал папа, очевидно, сам себе.
Через пятнадцать минут с той же стороны, с которой ранее раздавался рев, послышались радостные победоносные голоса. Довольные Гоша и Митя вступили на лужайку, эмоционально жестикулируя.
- Ну, мы им дали! – воскликнул Митя, заглядывая папе в глаза в поисках одобрения.
- Да! Мы и дали им! – подтвердил Гоша и сделал согнутой рукой сверху вниз – вот так.
- Ну, - сказал удовлетворенно Митин папа, - Они поняли теперь, что никто в мире не имеет права вот так безнаказанно обижать русских мальчиков? Поняли?
- Ну, это мы не знаем, - сказал Гоша задумчиво, взяв со стола спелый персик, и укусил его, обливаясь сладким липким соком, - Мы не знаем точно, поняли они или нет. По-моему, это были какие-то другие немецкие дети.
- А какая разница, - пожал плечами Митя, тоже откусывая персик и капая соком себе на футболку, - Какая разница? Не все ли равно, какие дети? Главное, что мы их победили!

Один петербургский настоятель мне говорил:
- Хватит, - говорил он, - пора уже Церкви использовать весь потенциал наших органов, весь потенциал ФСБ в своих целях, чтобы заткнуть рты подлым клеветникам. Руководству Церкви нужно серьезно, очень серьезно над этим подумать!
- Странно, - думал я, - Вообще-то, всегда было наоборот. Вообще-то, это органы всегда использовали Церковь в своих целях. При этом не забывая затыкать рот всем, кому они, органы, считали нужным. В том числе и самой Церкви. Что-то поменялось в Церкви? Или в органах?
А если они даже и возьмутся? Чем платить мы им будем за их услуги? А? Вот, что интересно...
Откуда у наших протоиереев такая коротенькая память?
Главное, ему кажется, рты заткнуть, и проблемы сами уйдут...