я!
Дааа… Ну, жена меня, конечно же, утихомирила, внушила, уговорила. Да и вообще мы, русские, отходчивые. И вот эти немцы приехали. Чуть старше наших родителей. Родились перед самой войной. Добродушные. Заботливые. Немного грустные. Подарков нам навезли…
Тут, конечно, надо сказать, что наша туротрасль в советские времена их не щадила. В первый же день на обзорной экскурсии по городу их отвезли на Пискаревское кладбище. В Петергофе и Пушкине демонстрировали фотографии развалин. Следы осколков на колоннах Исаакия. Ну и мимо голубой таблички с белыми буквами на Невском тоже не проехали.
Дня через четыре они серьезно переглянулись так и предложили:
- А давайте вечером на концерт народной музыки не пойдем, а просто посидим в холле нашего отеля, попьем кофе, поговорим.
Ему было лет пятьдесят. Высокий. Широкоплечий. С густыми седеющими усами. Комиссар полиции. Звали его Манфред. Она была чуть моложе. Крашеная, горбоносая. Продавщица универсального магазина. Гизелла.
Они мялись так, мялись. Немножко вокруг, да около. Наконец. Решились:
- Мы хотели бы поговорить с вами о войне, - и откашлявшись, - Мы хотели бы попросить у вас прощения. Мой отец погиб в 41-м под Смоленском. У Гизеллы – ближе к концу войны под Киевом. Мы понимаем, что все это было неправильно и ужасно. Наши отцы убивали ваших отцов и дедов. Наши отцы убивали ваших мирных жителей. А мы чувствуем вину на себе. Поэтому мы очень хотим что-то для вас сделать. Чем-то вам в это нелегкое время помочь. И поэтому ваше понимание и прощение для нас так важны.
Я был пацан. Мне было тогда неполных двадцать четыре. У меня дома стояли папин портрет и его три боевых ордена и три медали, прикрученные к куску гобелена, срезанного в 1945 в каком-то из Венских королевских дворцов.
У Манфреда были слезы в глазах. У меня – комок в горле, и пафос мой победный куда-то совершенно исчез.
Мы сидели голова к голове. Я крепко держал его за руку. Жена обнимала дрожащие плечи Гизеллы…
А вот одна недавняя встреча. Однажды летом мы гостили у чудесного Питера в маленьком курортном Фельдене в Южной Австрии. Питеру было 66 лет. Он седой, коротко стриженный, щедрые усы под носом.
Его отец тоже воевал. У них у всех отцы и деды воевали. И воевали не на правой стороне.
И вот мы сидим на веранде его старого дедовского дома в яблоневом саду. Пьем холодное белое вино. Ленивый шмель ползет по скатерти. А он снова и снова пытается втолковать мне.
- Мы виноваты. Мы осознали, что мы виноваты. И для нас многие идеи стали вторичны. Даже не просто вторичны – невозможны! Национальная идея, например. Национальное величие. Великая Германия… Это все блажь! Мы осознали, что от этого только одни беды! Вот есть мой дом. Моя семья. Мои дети. Есть Бог. Надо слушать Бога и стараться делать то добро, которое ты можешь делать. Есть вещи, которые кажутся невозможными, противоестественными. Но их все равно нужно делать.
- Как?! – кричал ему я после нескольких бокалов вина, - Как вы, европейцы, можете пускать к себе мигрантов?! Это же разрушение всего, всех основ культуры и традиции!
- А что нам делать? – тихо спрашивал Питер, - Мы пытались к этому относиться по-другому – «Германия – для немцев». Ты знаешь, чем это закончилось. В наших мозгах произошел переворот, понимаешь? Полный переворот. Мы просто должны немножко хотя бы забыть о самих себе и думать о других. «Другие»! Ты понимаешь, как это важно! Нужно любить и щадить других, а не себя. Любить их так, как будто они – это мы, как самих себя – так, по-моему, Христос говорил. Иначе – конец. Иначе – война. Мы этому свидетели. И вы этому свидетели.
Он помолчал.
- Ты знаешь, как закончился проект «Великая Германия», когда нас поставили сначала на колени после Первой Мировой Войны, а потом мы с них стремительно поднимались, отвечая всему миру сторицей за унижение и за наше попранное величие, - он посмотрел мне в глаза, - Вас тоже недавно поставили на колени. Тоже разделили вашу страну. Тоже попрали ваше былое величие. Вы не боитесь того, чем может теперь окончиться ваш проект «Великая Россия»?
Он еще помолчал и улыбнулся.
- Что вам покоя не дают наши мигранты?

Разве вы не христиане? Кто, вообще, такие эти мигранты? Разве они не дети Божии? Не страдающие дети Божии? Для чего нам все это наше хваленое благополучие тогда, если мы не поделимся с теми, кому плохо сейчас?
- Но они же вас сотрут? Ты не понимаешь? Сотрут!
- А ты хочешь, - он внимательно посмотрел на меня, - Ты хочешь, чтобы вышло наоборот, чтобы мы стерли их?
И была в этом взгляде какая-то обреченность. Обреченность ремарковского страдающего героя. Обреченность человека, выбирающего добровольно поражение, но поражение не от трусости, а от силы, от внутренней великой правоты, поражение от верности Истине.
Я думал потом, перечитывая Ремарка и вспоминая слова Питера «переворот в мозгах»:
- По-гречески это звучит «метанойя», «перемена ума». На русский переводится словом «покаяние».
Президент Путин, считающий себя христианином, на одной художественной выставке остановился перед телекамерами возле картины, изображающей убиенных Бориса и Глеба.
- А вот Борис и Глеб, хотя и святые, но страну отдали без боя, - сказал он, глядя на полотно, - Просто легли и ждали, когда их убьют. Это не может быть для нас примером...
Вот это «хотя и святые» - оно очень умилительно из христианских уст. Потому что, именно потому они и святые, Борис и Глеб, что отдали власть без боя. Оттого и святые, что, имея силу и власть, предпочли добровольную смерть. Оттого и святые, что не мерками мира сего захотели жить, а жительствовать жизнью Христовой. Который мог призвать от отца легионы ангелов Себе на помощь, и не призвал. Мог сойти с креста и посрамить, и даже просто растерзать, уничтожить всех своих неправедных мучителей и губителей, а не стал. Да еще и многих гонителей Своих не просто пощадил, но привел потом к Себе, возвысил и сделал Своими друзьями и наследниками.
Борис и Глеб начинают удивительный ряд святых, возникший именно на русской почве – святых страстотерпцев. До совсем уж недавнего времени наша Церковь практически не прославляла в лике святых правителей и государей, за их политические достижения. Либо святость жизни, либо – мученическая смерть. Русская святость вообще начинается со святости этих самых князей страстотерпцев, которые просто дали себя убить, решили крови ничьей не проливать и умереть по образу Христову – «легли и ждали, когда их убьют». Дальше идет ряд князей, которые, как мы говорили, либо мученики, либо праведники. Дальше, среди русских царей, когда государство наше окрепло, возмужало, стало все больше и больше расширяться, среди царей вообще нету святых. Даже среди самых значительных, успешных, заслуженных, которым толстые учебники посвящены. А вот заканчивается у нас всякая великокняжеская и царская святость как раз на последнем российском государе, императоре Николае Втором, прославленном опять же не за его заслуги государственные и даже не за святость жизни. А за то, как он умер. Взял, добровольно отказался от всемерной власти, которой обладал, от всяческого насилия отказался, на которое имел право, просто взял и добровольно дал себя убить.
Я поясню, наконец, почему вдруг я про Бориса и Глеба речь завел и про последнего государя. Они не воспользовались своим правом на «праведное убийство», на «праведную войну». Как Христос этим правом не воспользовался, так и они не воспользовались. А если бы воспользовались, был бы им всемерный исторический «респект и уважуха» от благодарных потомков, и тома учебников. А так – всего-навсего Царство Божие.
Не знаю, получится ли у меня без выводов. Я сам не знаю, какие должны быть выводы.
После Ремарка, после немецких фильмов о войне, после встреч с грустными и очень мудрыми глазами попадавшихся мне немцев и австрийцев снова и снова понимаешь, через какой стыд и покаяние они прошли и продолжают проходить. «Согрешили мы тяжко перед Богом и перед людьми. Теперь мы перед всеми в долгу…» - это говорил мне Питер, старый австрийский католик.
Я прислушиваюсь к самому себе и не могу понять: откуда же все-таки ближе до Царствия Божия?
От «Простите нас за наших отцов» или от «Будем гордиться славой наших отцов!»?
От «Мы принесли столько горя невинным людям» или от «Наше дело было п

равое, по-другому было не победить!»?
От «Нам не в чем каяться. Это была священная праведная война!» или от «Согрешили мы перед Богом и перед людьми и теперь достойное по делом нашим приемлем»?
Да, в конце концов, что нам – немцы? У нас свои есть, родненькие, Борис и Глеб.
Легли и ждали, когда их убьют. За то и прославлены.
Какое всему этому можно найти практическое применение, я не знаю.

Вы столько, Илья Ароныч, пишете негатива про Церковь и никогда не пишете ничего хорошего.
Вы враг Церкви и вводите людей в искушение.
Я такой, знаете, привожу в качестве ответа личный горький пример.
У меня вот мама была после инсульта. С деменцией. Ходила плохо. Заговаривалась. Часто ссорилась со всеми. Иногда гадости всем делала. То нормальные вещи говорила, то полную ерунду какую-то. Иногда заводилась ужасно. Иногда отходила.
Я её очень люблю, что мне не мешает понимать, что она была ужасно больна и нуждалась в лечении и уходе. Если бы я делал вид, будто её выходки - это норма, вряд ли бы я ей этим помог.
Все это не изменяет того, что она была мне мать.
Так же как и РПЦ МП, тоже нам тут, в России, мать, другой нет. Больная ужасно от головы до мизинцев ног, но мать, любимая наша мать.
Часто меня упрекают, как Вы, грешный человек можете утверждать, что Церковь больна?
Могу утверждать.
Я же мог утверждать, что моя мама была больна, хотя и сам я не ахти какой здоровый. Или мне пока я давление и лишний вес свой не уврачую, о маминой болезни тоже не браться судить? И лечить ее не я не должен был пытаться?
А так, я ее сравнивал с обычным человеком и понимал, что она была больна.
Так и с Церковью. Уж если Церковь дерзает утверждать, что Она есть Тело Христово, так ее и надо сравнивать со Христом. И врачом тоже Христос будет.
При этом, знаете, не надо специально копаться, как говорят, чего-то выискивать.
Просто в ней надо жить. Тогда тебе открываются не только красота и радость, но и грязь и мерзость. К сожалению. Сами открываются, особенно даже приглядываться не нужно.
Есть еще такой, знаете, риторический финт.
- А вот скажите, Илья Ароныч, а когда в Церкви все было хорошо? И если никогда, то за что Вы бьетесь?
Ну, да. Я понимаю, что никогда. Всегда в Церкви, состоящей из грешных людей, было плохо. И что?
Разве мы должны сравнивать грех с грехом?
Мы должны сравнивать грех с Евангелием. А себя со Христом. И Церковь со Христом. И благодаря данному нам Богом дару рассуждения, уметь различать, где – Христово, а где – болезнь.
Ну и любить, конечно, Церковь надо. Как Христа любим. Она же мать наша. Больная, смердящая, как Василий Великий говорил, но Мать.
Спасибо тебе, Господи, что дал нам Ее. И что позвал нас в Нее.
Христос Воскресе!

Невский, 09.05.2022

Здравствуйте.
Заблокируйте пожалуйста бандеровца Ivan Kushnirenko из ваших друзей и мы останемся друзьями.

"Более миллиона человек приняли участие в шествии "Бессмертного полка" в Петербурге"
Ну, по мне, так это и не хорошо и не плохо. Это так есть.
В одной группе, посвященной искусству - больше 50.000 участников. Организаторы решили прославить идею "Бессмертного полка". И всех, кто идею эту подвергал сомнению, отправили в бан. То есть не будет вам тогда и искусства. Меня не было, я только наблюдал.
А потом устроили акцию в поддержку своих действий. Попросили участников прокомментировать.
Там, между прочим, так народ писал:
"расстрелять их"
"пускай валят"
"убить"
А одна учительница поделилась:
- Я сказала детям, что утром всем надо посмотреть парад. А одна девочка сказала "А я лучше посплю". Надо, я считаю, сделать так, чтобы никому даже в голову не могло придти, что в это время можно спать.
Ну, по мне, так это тоже, и не хорошо и не плохо. Это так есть.
Это моя страна, мой народ, я его часть, я люблю его. Понимаю также, что миллиону человек ничего не стоит обратиться и растоптать и меня, и других, кто может оказаться на дороге.
Когда ты внутри миллиона, то ты идешь уже по той дороге, в ту улицу, которую для вас открыли те, кто отвечает за движение колонны. Ты уже не выбираешь. Думал, что ты сам решаешь, что ты по Невскому пойдешь, а тебя завернули в Малую Морскую. Да, тесно. Да напирают со всех сторон. Но это единство. Ты же хотел единства, потому и идешь вместе со всем миллионом. А что там у тебя под ногами? Есть ли возможность разбирать? Просто идешь со всеми.
В конце концов, мы все пойдем в этой колонне. Не останется возможности не ходить. И тут не Путин какой-нибудь виноват. Это сама колонна, весь миллион требует, чтобы в колонне шли все. Невозможно будет не идти. И пойдем. И флажками будем махать и портретами потрясать. И будем даже счастливы. Наверняка, будем счастливы.
И это тоже, и не хорошо и не плохо. Это так есть

Православным, защищающим войну.
Христианския кончины, безболезненны, непостыдны, мирны. Вот что Церковь учит нас просить у Бога. А чего хотите вы? Смерти с озверевшим от ненависти сердцем?

Ежегодный ремонт машины - 32.700.
И привычный уже перевод сегодня с утра на сумму 0,30 рубля с подписью "Подавись, Иуда, своими сребрениками".

О, ВРЕМЕНА
быль
Москва. Православная женщина 25 февраля идет на службу и на исповеди плачет батюшке от бессилия от происходящего, спрашивает, как жить, рвутся бомбы, гибнут люди просит совета, говорит:
- Ведь мы же, христиане, должны заступиться и за мир и за людей.
Батюшка тихо и мудро, накрывает ее епитрахилью, ничего не отвечает. А в конце службы выходит на проповедь и говорит:
- Возлюбленные братья и сестры! В эту трудную минуту мы, православные, все должны быть едины. Мы все должны быть вместе. С нашей армией и нашим Президентом.

Ужасный, кошмарный эфир у Серафима на Ютубе с тремя московскими батюшками.
Первый, начитанный:
- Скажите, а вот наши войска вошли в чужую страну..
- Понимаете, вот у Бердяева...
- Православные воюют с православными...
- Еще Владимир Соловьев писал...
- Убивают людей...
- Да, но Иван Ильин говорил...
Второй, блогер:
- Гибнут женщины...
- Понимаете, надо просто делать свое дело...
- Гибнут дети...
- Старикам надо помогать, которые рядом...
- Разрушают дома...
- Я в больницу хожу в Москве...
Третий, бывший известный либерал, сменивший недавно приход с области на центр Москвы.
- Я не могу рассуждать о поступках нашего Патриарха и нашего Президента. Я не Патриарх, я не вижу всей картины, я просто не могу разобраться. Им там виднее, как поступать.

Нет, я все понимаю и батюшкам всегда сочувствую в их бесправии и невозможности открыто высказываться.
Но зачем ты вообще туда пошел? Сиди дома, не позорься.