на таких мероприятиях. Ведь у них не было сопротивления. У нас в первых рядах сидят ветераны. Каких ветеранов сажают вперед они?
Вокруг сцены – два огромных экрана. Камера съезжает с трибуны. Камера хватает публику. Камера хватает первые ряды.
В первых рядах – старые евреи. В черных шапочках, седые, с тяжелыми морщинистыми веками, слезящимися глазами. Под веками видны черные прожилки старческих выступающих вен. Евреи плачут. По сморщенным обвисшим щекам их текут еврейские слезы.
- А что б им не позвать наших? Ну тех, которые Вену брали. Вот их и сажали бы в первые ряды рядом с евреями.

Долина Вахау. Лучший в Австрии Рислинг!
Семейство Jamek. Свое вино. Свой ресторан. На хозяйстве – свекровь. Сухая. Высокая. Букли. Ключицы. Скулы. Маленькие круглые очки. Носик.
Два сына работящих. Таскают ящики. Больше при такой матери ни на что не способны.
Две невестки. Одна на кухне. Другая, конечно же, Марта.
Передник. Башмаки. Конопушки. На улыбки клиента краснеет. Пытается объяснить. Закатывает глаза. Жмурится. Не выдерживает и – прыскает. Хохочет. Краснеет еще больше.
- Господин. Да. У нас пять видов рислинга. Да. Какой желаете попробовать? Все? Каждого по осьмушке? Нет? По четвертинке? Пить будут все? Нет? Господин сам будет пить по четвертинке каждого вида Рислинга? Хорошо?
Опять хохочет. Пытается поджать губки. Не выходит.
- Да. Я бы посоветовала «Leberknodelsuppe», горячий говяжий бульон с печеночными кнедлями. Да. Горячий. Что? Водки? Шнапс? Шнапс к супу? Всем шнапс? Нет? Господин сам будет пить шнапс с супом? Birnen-Schnaps? Грушевая водка? Хорошо. Значит, Birnen-Schnaps, к супу и Рислинг? Пять четвертинок Рислинга?
Опять хохочет.
- Кушать? Я бы посоветовала Tafelspitz, отварная говядина под яблочным нежным хреном. Что? Говядину даме? А господин? Blutwurst? Кровяная колбаса с тушеной капустой? Откуда господин? Из России? Нет. Не может быть. Господин, наверное, из Штирии. Или из Верхней Австрии? Господин любит кровяную колбасу. Господин – настоящий австриец!
Хохочет.

Смотрел на Дунай. «На прекрасном голубом Дунае» - это все Штраус придумал.
Нету никакого голубого Дуная. Весенний Дунай – изумрудно зеленый.
Деревья с нежными листочками над глубокой стеклянной зеленью воды. Над перекатами, отражающими солнечный свет – везде-везде-везде, по всей реке, рассыпались слепящие блики, разлетелись по всей, по всей реке блики – и от того, кажется это бегущее, густое струящееся стекло еще более изумрудным.
А в деревьях птицы поют. А в камышах возле берега – мимолетное шевеление ветра. Утки крякают, плещутся, шлепают лапами. Вот где Штраус.


Вечером, перед отъездом забрел в какой-то ресторанчик. Называется «Подвал двенадцати апостолов». Высокие кирпичные своды. Простые деревянные столы. Играет музыка.
Столик нашел с трудом. Много туристов. Русских немного – много китайцев. Но много и австрийцев, много немцев.
Сел заказал по меню. Венский шницель из телятины и любимую кровяную колбасу с капустой. Взял домашнего белого вина. Одну кружку. Потом вторую. Потом третью. Шнапсу взял к супу.

Музыкантов было двое. Один на гармошке. У другого – скрипочка. Ходили между столиками. Какую речь услышат, такую мелодию и играют.
- Нет-нет, только не «Катюшу».
- Но ведь, господин – русский?
- Не надо, пожалуйста, «Катюшу». И «Калинку-малинку» не надо. Ой, нет, и «Маленькую ночную серенаду» тоже не надо.
- Что господин хочет послушать?
- А ты не австриец? – это он вдруг скрипачу.
- Откуда господин знает?
- Я слышал, как вы говорили между собой. Поляк? Сконт пан походит?
- Господин говорит по-польски?
- Немножко. Так откуда ты?
- Я из Кракова.
- Как зовут?
- Марек,- он улыбнулся, - Что сыграть для господина и его дамы?
- Даже не знаю. Сыграйте что-то не очень известное.
- «Полька» Штрауса?
Музыканты ходили от столика к столику. Где-то меньше задерживались, где-то дольше.
Больше всего они играли большим немецким и австрийским компаниям. За длинными столами, с огромными литровыми кружками пива, немцы сидели по десять, пятнадцать человек. Шумели. Кричали даже. Когда музыканты подходили, вскакивал

и, хлопали скрипача по плечу. Что-то заказывали. Под музыку пели громко, раскачиваясь дружно, взявшись за руки. Одну песню. Другую. Третью. И так от стола к столу. От одних немцев – к другим. От одних австрийцев – к другим. За одним столом запевали. За другим подхватывали.
Они знали свои песни. Они умели петь. Они умели провести вечер дружно за кружечкой венского. И было в этом много такого родства, что ли. И радости какой-то общей.
- Эй, подойди сюда, - махнул скрипачу рукой
- Господин, мне?
- Да-да, ты. Подойди-ка.
- Да. Что господину еще сыграть?
- Так ты говоришь, тебя Марек зовут?
- Да, господин.
- А все-таки ты не поляк, Марек. У тебя на лице написано, что ты не поляк. Ну? Кто ты такой?
- Да, ну с чего господин так решил? Ну, хорошо. Хорошо. Не совсем поляк.
- Или совсем не… Да? А знаешь, почему ты совсем не поляк? Бо естешь ты, Марек, польским ж@*дем. Потому что ты польский еврей. Так? Так?
- С чего это господин так решил? – улыбнулся, - Господин, может быть, и сам еврей?
Потом посмотрел на стол.
- Нет, господин не еврей. Еврей не станет есть кровяную колбасу, - опять улыбнулся.
- Ты – совсем не поляк. А я – не совсем еврей. Давай так. Ты вот скажи-ка мне лучше, Марек - польский ж@*д, как же ты можешь им все эти песни играть? Немецкие все эти песенки… Ты бы им еще «Хорст Вессель» сыграл. Чего не сыграть? Посмотришь, как они повскакивают с мест и руки начнут вскидывать. Давай. Денег тебе отвалят.
- Ну-у-у, господин, «Хорст Вессель» в Австрии запрещен. Не будут они петь. Да и господа эти – обычные мирные туристы. Приехали в Вену отдохнуть. Давайте я лучше для вас еще что-нибудь сыграю.
- Сыграешь-сыграешь… Так обычные туристы, говоришь?
- Да, господин. И они, господин, жалеют очень обо всем, что сделали их деды и прадеды и с русскими, и с поляками, и с евреями. Не надо на них сердиться. Мы хорошо здесь живем. Нам, евреям, хорошо в Австрии. Так что вам сыграть?
Закусил губу. Помолчал.
- Хорошо, говоришь, живете?
Оглянулся по сторонам. Притянул скрипача к себе.
- «Тум-балалайку» знаешь?
- Господин, зачем?
- Знаешь «Тум-балалайку»?
- Господин…
Зашептал ему, громко-громко зашептал:
- Ты же в Кракове живешь…Марек… И предки твои, наверняка, жили в Кракове. И ты знаешь, Марек, что в Освенциме, который всего в шестидесяти километрах от твоего родного Кракова, так вот в Освенциме, где вот эти господа, мирные туристы, сжигали своих австрийских евреев, и польских, и белорусских евреев, в Освенциме существовал еврейский оркестр. И когда партию заключенных отправляли в газовые камеры, этот оркестр должен был играть «Тум-балалайку». Ты знаешь это?
Дернул скрипача за рукав.
- Знаешь?
- Господин, не надо… Зачем!?
- А затем! Что, скажешь, твоих родных не было в Освенциме? Кто там у тебя? Бабушки? Дедушки? Тетки? Дядьки? Кто? Все там полегли? Никого же у тебя не осталось. Ты и сам, небось, на свете живешь потому только, что кто-то у тебя наверняка воевал. Потому и выжил. А больше никто не выжил. И отец мой выжил тоже только поэтому. Потому только и ты на свет появился. Как и я, Марек. Воевал у тебя? Кто? Оба деда? Оба деда!? Ну? И Что? И ты не хочешь играть? Я ж не из пушки тебя стрелять зову. Давай. Давай, Марек! За всех наших бабок, за всех теток, за всех стариков и детей замученных, от младенцев и до подростков. За дедов твоих, которые тоже воевали! И за отца моего, который этот город взял семьдесят лет назад штурмом. Давай, Марек-польский ж@*д, давай за всех за них, играй, родной.

Он сунул скрипачу деньги в нагрудный карман, встал из-за стола. И гулким громким голосом, который эхом тут же отразили высокие кирпичные своды старинного венского подвала, внятно очень проговорил:
- Уважаемые господа! Специально для мирных немецких и австрийских отдыхающих, в этот тихий майский вечер, я хотел бы попросить музыкантов исполнить народную еврейскую песню «Тум-балалайка». Если кто-нибудь из господ отдыхающих не знает, под эту песню в лагере Аушвиц было отправлено в печи более полутора миллионов евреев. Их вели в газовые камеры, а оркестр играл. Их убивали, их душили, их травили, а оркестр играл. Их

сжигали, а оркестр играл. Прошу вас, господа, это веселая песенка. Марек, давай! Давай, Марек-польский ж@*д, играй родной!

Бледный Марек шепнул что-то на ухо гармонисту. Гармонист поднялся. И они заиграли «Тум-балалайку».

Он остался стоять. Оглядывался, ждал, что все они будут делать. Немцы за столиками, русские, французы, голландцы и даже китайцы умолкли, с интересом глядели на него и слушали задорную мелодию, под которую хотелось пуститься в пляс. Немцы раскачивались, держась за руки. А китайцы в разноцветных спортивных костюмах пританцовывали, притопывали, сидя на своих деревянных стульях. Также пританцовывали, как под Штрауса или Моцарта в старинном венском концертном зале.




Штэйт а бохэр, ун эр трахт,
Трахт ын трахт та ганцэ нахт:
Вэмэн цу нэмэн ин нит фаршэймэн,
Вэмэн цу нэмэн ин нит фаршэймэн?
Тум бала, тум бала, тум балалайкэ
Тум бала, тум бала, тум балала
Тум балалайкэ шпил балалайкэ
Шпил балалайкэ, фрэйлех зол зайн!

Думает парень ночь напролёт
Ту ли девчонку в жёны берёт
Можно влюбиться и ошибиться
Ах, если б всю правду знать наперёд!
Тумбала, тум-бала, тум-балалайка
Тум-бала, тум-бала, смейся и пой!
Тум-балалайка, сердцу сыграй-ка
Пусть веселится вместе с тобой!


Они шел уже мимо Святого Штефана. Кривился:
- Они даже не встали. Просто сидели и, по-моему, даже подпевали. Похоже, им понравилось. Просто послушали веселую песенку. Просто посмотрели на подвыпившего кричащего мужика. Просто покачали головами по поводу вечной русской неадекватности.

Шел дальше и дальше, по черным булыжным улицам. Мимо закрывающихся ресторанов. Мимо засыпающих кофеен. Мимо гаснущих вывесок. Мимо тусклых фонарей. Мимо парочек, сидящих на лавочках в парке.

Лошадь, небрежно, вразвалочку, везущая перед ними запоздалый фиакр, измотала уже в конец своего полусонного седока. Проезжая мимо конной статуи австрийского императора, остановилась. Покосилась на статую. Мотнула головой. И пошла дальше уже рассудительно и строго, все дальше и дальше, мерно отбивая шаг за шагом по мостовой. И встряхивая горделиво расчесанной породистой челкой.


Примечания:
1. «Тум-балалайка» - название народной еврейской песни.
В переводе с идиш означает «Играй, балалайка».
2. Слово «жид» в польском языке не является ругательным
и переводится как «еврей».
Ссылки на исполнение песни, в качестве иллюстрации
http://www.youtube.com/watch?v=SLbJC8pkLuk

http://www.youtube.com/watch?v=MU7WKOQko6U

Нету пожертвований совсем.
Совсем нету пожертвований.
Помогите.
Карта
Сбербанка
Альфа-Банка
ВТБ
Тинькофф
по номеру телефона
+79216459607
Забежинский Илья Аронович

При Петре I в России в качестве казни стало регулярно применяться КОЛЕСОВАНИЕ.
Вот как выглядел российский вариант этого процесса:
К эшафоту привязывали в горизонтальном положении андреевский крест, сделанный из двух брёвен. На каждой из ветвей этого креста делали две выемки, расстоянием одна от другой на один фут. На этом кресте растягивали преступника так, чтобы лицом он был обращён к небу; каждая оконечность его лежала на одной из ветвей креста, и в каждом месте каждого сочленения он был привязан к кресту. Затем палач, вооружённый железным четырёхугольным ломом, наносил удары в часть члена между сочленением, которая как раз лежала над выемкой. Этим способом переламывали кости каждого члена в двух местах. Операция оканчивалась двумя или тремя ударами по животу и переламыванием станового хребта. Разломанного таким образом преступника клали на горизонтально поставленное колесо так, чтобы пятки сходились с заднею частью головы, и оставляли его в таком положении умирать. Он лежал лицом вверх, смотря на небо, и умирал так от шока и обезвоживания, часто довольно долго. Страдания умирающего усугубляли клевавшие его птицы.
Колесование получило законодательное утверждение в Воинском Уставе и перестало применяться лишь в XIX веке.
Хорошего вам вечера.

Ваня тут сошелся с одним сторонником (...) у меня в каментах. Потребовал у него доказательств, что режим в Украине действительно нацистский.
Ну тот по заученному:
- Памятники и улицы в честь Бандеры и и открытые разрешенные шествия ультраправых. Значит, в Украине - нацизм и правящая идеология - нацистская.
Ну и Ваня ему на это спокойно:
- В РФ тоже ставят памятники Сталину, за последние несколько лет поставили 4, сохраняют памятники и улицы в честь Ленина, всяких разных большевиков типа Войкова, возлагают цветы к могиле Сталина и коммунисты выходят на митинги и демонстрации с коммунистическими лозунгами и флагами. Значит ли это, что у нас, в России, все еще социализм по сталинскому типу и правящая идеология - коммунистическая?

"там другое"
Дети были еще детьми, и мы с ними оказались на Крите. Ездили, гуляли по острову. И вот в одном месте увидели поле с арбузами и один арбуз, свесившийся на своей плети за край поля. Дети подскочили и говорят:
- Давайте возьмем себе, он же ничей.
Я говорю:
- Слушайте, вы так горячо возмущаетесь, когда прохожие обирают малину с наших кустов, которая свешивается за забор.
- Ну ты тоже сравнил, - сказали мне дети, - то наша малина, а то - ничейный арбуз.

КОГДА О ЕДЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ О ХРИСТЕ
Наша Церковь очень много говорит о еде. Не об учении, не о догматике, не о нравственности, не о святых, не о Христе.
Не о добре и зле. Не о войне и о мире. О еде.
Что мы, прежде всего знаем о постах - когда и как в них следует питаться. Про остальные дни - что в них можно питаться без ограничений. Церковь не дает нам четких советов, что читать, что слушать, куда ходить, о чем думать, чем заниматься. Но она всегда готова указать, что и когда нам есть или не есть.
Церковь может тебе сказать:
- Ну, сегодня можешь причаститься или не причащаться. Завтра можешь пойти на службу или не пойти. Можешь читать эти книги или те. Можешь сходить в гости или погулять или не сходить. Можешь носить вещи, какие хочешь, можешь ездить на автомобиле или ходить пешком, можешь жить в городе или в деревне. Можешь жениться или оставаться холостым.
Все это размыто, расплывчато, слава Богу, свободно. Но одного Церковь не доверяет своим членам для свободного решения: что и когда есть.
Еда у нас четко расписана на целый год вперед. Как проводят время православные, покупая осенью новый церковный календарь на следующий год? Правильно, они сразу же смотрят, ранняя Пасха будет или поздняя - длинный будет Петров пост или короткий.
Меня вот даже Великим постом, а позже на Пасху поражали всегда две вещи.
Первая - это Великая Пятница. Для чего Церковь нам указывает, что в Великую Пятницу мы не должны вкушать? Понятно, что в Великую Пятницу вспоминаются самые трагические события в истории падения человечества в целом и каждого человека в частности - смерть Богочеловека. Понятно, что верующий человек переживает этот день всегда особо. Но зачем давать ему указания, как ему питаться?
У каждого из нас есть печальный опыт потери самых близких людей. Разве, при потере самых наших близких людей, кто-нибудь станет нам говорить:
- А вот сегодня, пожалуйста, не ешь.
Я уж не говорю о том, что человека, потрясенного горем, все наоборот пытаются накормить.
Почему Церковь в этом своем подробном инструктаже, есть нам или не есть, отказывает нам в простой человечности? В элементарной свободе на чувства и переживания и на их физиологические проявления?
Вторая история - про среды и пятницы начиная со второй седмицы Пасхи.
Откуда берутся посты в среду и пятницу в течение сорока дней? Или отнялся все-таки Жених?
Пасха у нас или не Пасха?
Или после Светлой седмицы это уже недо-Пасха?
Но Церковь в своих уставах говорит нам:
- Не ешь. То есть ешь, но вот этого не ешь и этого не ешь.
И в качестве пасхального такого бонуса позволяет снисходительно:
- Ну ладно, рыбку можно.
- Почему?
- Так ведь Пасха же.
Мало кто, кроме самых внимательных, помнит или посмотрел, какое сегодня читаем Евангелие.
Мало кто знает или посмотрел, что сегодня за святые, их же день, да не только что за имена, но чем прославились.
Какие сегодня особые чтения или песнопения.
Но каждый знает и каждому с амвона многажды повторят, что сегодня есть, а что не есть.
Попробуй в среду или в пятницу написать:
- Ой, что-то я сегодня Евангелие не читал.
- Тоже мне проблема, не читал и не читал. Его что, каждый день нужно читать?
Но только напиши где-нибудь в среду или пятницу:
- Съел яйцо на завтрак.
Или.
- Поджарил шашлык на даче.
Тут же тебя спросят, православный ли ты.
Очень много у нас в Церкви о еде. Кажется, значительно больше, чем о Христе.

О ПРАВЕ НА ПРАВЕДНОЕ УБИЙСТВО И О БОРИСЕ И ГЛЕБЕ
Меня как-то попросили про военную книжку какую-нибудь написать к 9 мая. Я к 9 мая не стал. Не ко времени. Решил, к дню памяти Бориса и Глеба.
Книжка, которую я выбрал, созвучна названием одному нашему военному бестселлеру. У нас он называется «Живые и мертвые». Его Константин Симонов написал. И там все, в этой книжке, про праведную войну, про войну священную, наших против ненаших, хороших против плохих.
А у них, у немцев, есть книжка «Время жить, время умирать». Написал Эрих-Мария Ремарк. И в ней все про войну неправедную, ненаших против наших.
Вроде бы, это и понятно. Симонов со стороны наших пишет. А Ремарк – со стороны ихних. По определению, он не может про праведную.
Там, у Ремарка, вот в чем суть. Главный герой воюет в России. Он прошагал пол России, пол России разрушил, уничтожил, и множество русских людей поубивал. Потом он едет в отпуск к себе на Родину, в Германию, а это уже 1943 год, судя по всему. И там наши уже достаточно уверенно бомбят немецкие города. И от этих бомбежек гибнут простые мирные немцы. Многие ранены, многие без крова остаются. А многие действительно гибнут. Но героя эти факты не ужасают и не кажутся ему несправедливыми. Настолько не кажутся, что он смиренно и безучастно, и я бы даже сказал, с готовностью и сам ждет себе такого конца.
Почему? Потому что он, главный герой, думает о том, что вся неправда, вся грязь, все разрушения, вся смерть, которые он и его соплеменники немцы принесли в Россию, заслуженно возвращается к ним самим. Заслуженно!
Да, там еще замечательная любовная линия есть, может быть, она даже и главная, я читал о ней с удовольствием. Но мне интересными были именно вот эти рассуждения о войне участника войны против наших со стороны ненаших, плохих. Вот это вот неожиданное, для плохих, христианское «Достойное по делом нашим приемлем», что в христианском понимании и означает истинное покаяние и прямехонькую дорогу в Царство Божие. И совершенное отсутствие в наших книгах, написанных нашими, совершенное отсутствие этого вот покаянного настроения. Нам не в чем каяться.
Я Симонова очень люблю, с детства. Роман этот его, он просто родной для всех нас. Герои его – нам родные. Но там ничего про покаяние нет. Ведь там же наши хорошие громят ихних плохих, тем более, ихние плохие первыми и начали. Причем тут «покаяние»?
А у Ремарка весь роман, мне кажется, именно про покаяние, про то, что «Достойное по делом нашим приемлем». В нашем, написанном хорошими про хороших, - про Победу и Героизм. А в ихнем, написанном про плохих, - про покаяние и путь в Царство Божие.
Мне это тем более интересно, что когда я читаю у Ремарка про рушащиеся от наших хороших налетов мирные дома, про страдания и смерть мирных жителей, мне не дают покоя образы живых настоящих людей. И не тех, кого убивали, а тех, кто убивал.
Я знал одного летчика, он был другом моих родителей, он мирный был такой пожилой толстогубый еврей. Трудно было представить в нем человека, который когда-то бомбил Германию, ладно и кучно клал бомбы в цель и тем самым приближал нашу Победу.
Да что далеко ходить, мой папа покойный был артиллеристом, командиром батареи, и брал столицу Австрии. У нас дома его ордена и медаль «За взятие Вены» в книжном шкафу выставлены. Мы когда с детьми приезжаем в Вену, на другой же день я командую: «Пойдемте-ка, ребята, к дедушке сходим» - это памятник Советскому Солдату с золотым шлемом на голове на Шварценбергплац.
И я понимаю, что мой папа артиллерист 70 лет назад наяривал из всех своих полковых орудий по близлежащим прекрасным венским домам, из которых вываливались в окна, в которых горели заживо, были задавлены перекрытиями, посечены осколками, просто убиты от разрывов наших праведных снарядов, которыми стрелял мой папа, безвинные старики, женщины, дети.
Понятно, что всему этому есть оправдания. Наверняка там, в этих домах, прятался какой-нибудь плохой ихний гитлерюгенд с пулеметом или с фаустпатроном. И этот плохой гитлерюгенд собирался убить множество хороших наших, которые пришли освободить всех этих мирных стариков, женщин и детей, тоже

пряч

ущих

хся в этом доме, от нацизма, но теперь просто вынуждены были некоторое количество из них поубивать, чтобы освободить от гитлерюгенда. Да что там говорить, эти плохие из гитлерюгенда ведь и папу моего тоже хотели убить. И папе ничего больше не оставалось кроме как стрелять по гитлерюгенду и по мирным. И папа, убивая их, тоже приближал нашу Победу.
Много, знаете ли, есть в нашем околопобедном обиходе выражений, которые должны бы всякое чуткое христианское ухо настораживать:
«Святая месть»
«Святая ярость»
«Святая ненависть»
«Священная война».
Хотелось бы понять, а есть ли вообще «праведная война»? Как определить, праведная наша война или нет? И кто, вообще, это определяет?
Понятно, они плохие, они агрессоры, они первые начали, они нас убивали, они убивали наших мирных жителей, в этом была не просто бесовская жестокость. В этом была бесовская жестокость на 10 процентов и неправедная рациональность на 90 процентов – им нужно было победить, и они не стеснялись в средствах для достижения своей неправедной цели. Может быть, даже 40 на 60. Или пускай, 80 на 20. То есть 80 процентов бесовской жестокости и 20 процентов неправедной рациональности.
Да, мы – добрые. Мы – не они. Мы тоже бомбили их города, мы разрушали их мирные дома, их женщин, стариков и детей убивали, оставляли без крова. Но мы делали это в ответ. Чтобы прекратить их бесовскую жестокость и их неправедную рациональность. Допустим, в наших действиях не было бесовской жестокости. И рациональность наша была чистая и праведная. Мы тоже не стеснялись в средствах. Но цель наша была праведная. Мы приближали победу хороших над плохими. И поэтому убивали, в том числе и безвинных. Чем, скажите, результаты нашей праведной рациональности лучше результатов ихней бесовской жестокости?
Когда начинаешь вслух задавать все эти дурацкие вопросы, реакция на них почему-то всегда достаточно агрессивная. Как будто в самом их задавании уже есть какое-то врожденное зло.
Ну и набор аргументов и ответов на такие вопросы у нас обычно стандартный.
Сначала про Александра Невского тебе говорят.
Потом про Сергия Радонежского.
Затем, в подкрепление всего, из Евангелия «Нет выше той любви, как если кто положит жизнь свою за други своя».
Ну, и в довершение, главный аргумент – «Ты что, пацифист?»
Я бы, прежде всего, хотел сказать про Евангельский аргумент.
У нас ведь евангельское «положить жизнь свою за други своя» почему-то переводится так: «убивать чужих, чтобы защитить своих». Всегда «за други своя» - это у нас почему-то не защита права пойти и самому умереть, а защита права пойти и убить других, защита права на «праведное» убийство. Защита праведной рациональности.
И потом всегда можно сказать в свое оправдание:
- Да. Этот мир – греховный. Этот мир – падший. В нем по-другому нельзя. Добро должно быть с кулаками.
Да пускай оно будет хоть сто раз с кулаками, но при чем тут Евангелие?
И вот тут я жду всегда главного аргумента:
- Вы что, предлагаете нам каяться? Нам? Победившим фашизм? Каяться? Нам каяться не в чем! Не смейте нас сравнивать с ними! Мы – не они! Они первыми напали! Они хотели уничтожить нас, как народ! Это была коричневая чума! Мы положили ей конец! Не смейте говорить хоть о каком-нибудь покаянии!
Это было в 1990 году. Моя жена с хором девочек (в качестве одной из девочек) съездила в Германию, в город Висбаден. Ровно через год немцы, у которых она гостила, приехали по путевке в Ленинград. Это был еще Советский Союз, самый-самый его конец. Жена много рассказывала мне, как немцы ее принимали, как развлекали, как помогали, а времена были тогда у нас нелегкие, а немцы и одели ее и продуктами тоже. И вот, мол, давай примем их красиво, со всем нашим русским хлебосольным радушием.
И тут вдруг я встал на дыбы.
- Я не хочу их принимать. Я не хочу с ними встречаться. Я не хочу быть для них хлебосольным. Это – немцы. Они враги. У меня половина родни моей в блокаду погибла. Другая половина в Белоруссии в еврейском местечке заживо похоронена. У меня отец всю войну прошел. Он умер, имея в легком осколок. Не хочу, и все. Они проигравшие. Мы? Мы – победители. Сама с ними целуйс

я!
Дааа… Ну, жена меня, конечно же, утихомирила, внушила, уговорила. Да и вообще мы, русские, отходчивые. И вот эти немцы приехали. Чуть старше наших родителей. Родились перед самой войной. Добродушные. Заботливые. Немного грустные. Подарков нам навезли…
Тут, конечно, надо сказать, что наша туротрасль в советские времена их не щадила. В первый же день на обзорной экскурсии по городу их отвезли на Пискаревское кладбище. В Петергофе и Пушкине демонстрировали фотографии развалин. Следы осколков на колоннах Исаакия. Ну и мимо голубой таблички с белыми буквами на Невском тоже не проехали.
Дня через четыре они серьезно переглянулись так и предложили:
- А давайте вечером на концерт народной музыки не пойдем, а просто посидим в холле нашего отеля, попьем кофе, поговорим.
Ему было лет пятьдесят. Высокий. Широкоплечий. С густыми седеющими усами. Комиссар полиции. Звали его Манфред. Она была чуть моложе. Крашеная, горбоносая. Продавщица универсального магазина. Гизелла.
Они мялись так, мялись. Немножко вокруг, да около. Наконец. Решились:
- Мы хотели бы поговорить с вами о войне, - и откашлявшись, - Мы хотели бы попросить у вас прощения. Мой отец погиб в 41-м под Смоленском. У Гизеллы – ближе к концу войны под Киевом. Мы понимаем, что все это было неправильно и ужасно. Наши отцы убивали ваших отцов и дедов. Наши отцы убивали ваших мирных жителей. А мы чувствуем вину на себе. Поэтому мы очень хотим что-то для вас сделать. Чем-то вам в это нелегкое время помочь. И поэтому ваше понимание и прощение для нас так важны.
Я был пацан. Мне было тогда неполных двадцать четыре. У меня дома стояли папин портрет и его три боевых ордена и три медали, прикрученные к куску гобелена, срезанного в 1945 в каком-то из Венских королевских дворцов.
У Манфреда были слезы в глазах. У меня – комок в горле, и пафос мой победный куда-то совершенно исчез.
Мы сидели голова к голове. Я крепко держал его за руку. Жена обнимала дрожащие плечи Гизеллы…
А вот одна недавняя встреча. Однажды летом мы гостили у чудесного Питера в маленьком курортном Фельдене в Южной Австрии. Питеру было 66 лет. Он седой, коротко стриженный, щедрые усы под носом.
Его отец тоже воевал. У них у всех отцы и деды воевали. И воевали не на правой стороне.
И вот мы сидим на веранде его старого дедовского дома в яблоневом саду. Пьем холодное белое вино. Ленивый шмель ползет по скатерти. А он снова и снова пытается втолковать мне.
- Мы виноваты. Мы осознали, что мы виноваты. И для нас многие идеи стали вторичны. Даже не просто вторичны – невозможны! Национальная идея, например. Национальное величие. Великая Германия… Это все блажь! Мы осознали, что от этого только одни беды! Вот есть мой дом. Моя семья. Мои дети. Есть Бог. Надо слушать Бога и стараться делать то добро, которое ты можешь делать. Есть вещи, которые кажутся невозможными, противоестественными. Но их все равно нужно делать.
- Как?! – кричал ему я после нескольких бокалов вина, - Как вы, европейцы, можете пускать к себе мигрантов?! Это же разрушение всего, всех основ культуры и традиции!
- А что нам делать? – тихо спрашивал Питер, - Мы пытались к этому относиться по-другому – «Германия – для немцев». Ты знаешь, чем это закончилось. В наших мозгах произошел переворот, понимаешь? Полный переворот. Мы просто должны немножко хотя бы забыть о самих себе и думать о других. «Другие»! Ты понимаешь, как это важно! Нужно любить и щадить других, а не себя. Любить их так, как будто они – это мы, как самих себя – так, по-моему, Христос говорил. Иначе – конец. Иначе – война. Мы этому свидетели. И вы этому свидетели.
Он помолчал.
- Ты знаешь, как закончился проект «Великая Германия», когда нас поставили сначала на колени после Первой Мировой Войны, а потом мы с них стремительно поднимались, отвечая всему миру сторицей за унижение и за наше попранное величие, - он посмотрел мне в глаза, - Вас тоже недавно поставили на колени. Тоже разделили вашу страну. Тоже попрали ваше былое величие. Вы не боитесь того, чем может теперь окончиться ваш проект «Великая Россия»?
Он еще помолчал и улыбнулся.
- Что вам покоя не дают наши мигранты?

Разве вы не христиане? Кто, вообще, такие эти мигранты? Разве они не дети Божии? Не страдающие дети Божии? Для чего нам все это наше хваленое благополучие тогда, если мы не поделимся с теми, кому плохо сейчас?
- Но они же вас сотрут? Ты не понимаешь? Сотрут!
- А ты хочешь, - он внимательно посмотрел на меня, - Ты хочешь, чтобы вышло наоборот, чтобы мы стерли их?
И была в этом взгляде какая-то обреченность. Обреченность ремарковского страдающего героя. Обреченность человека, выбирающего добровольно поражение, но поражение не от трусости, а от силы, от внутренней великой правоты, поражение от верности Истине.
Я думал потом, перечитывая Ремарка и вспоминая слова Питера «переворот в мозгах»:
- По-гречески это звучит «метанойя», «перемена ума». На русский переводится словом «покаяние».
Президент Путин, считающий себя христианином, на одной художественной выставке остановился перед телекамерами возле картины, изображающей убиенных Бориса и Глеба.
- А вот Борис и Глеб, хотя и святые, но страну отдали без боя, - сказал он, глядя на полотно, - Просто легли и ждали, когда их убьют. Это не может быть для нас примером...
Вот это «хотя и святые» - оно очень умилительно из христианских уст. Потому что, именно потому они и святые, Борис и Глеб, что отдали власть без боя. Оттого и святые, что, имея силу и власть, предпочли добровольную смерть. Оттого и святые, что не мерками мира сего захотели жить, а жительствовать жизнью Христовой. Который мог призвать от отца легионы ангелов Себе на помощь, и не призвал. Мог сойти с креста и посрамить, и даже просто растерзать, уничтожить всех своих неправедных мучителей и губителей, а не стал. Да еще и многих гонителей Своих не просто пощадил, но привел потом к Себе, возвысил и сделал Своими друзьями и наследниками.
Борис и Глеб начинают удивительный ряд святых, возникший именно на русской почве – святых страстотерпцев. До совсем уж недавнего времени наша Церковь практически не прославляла в лике святых правителей и государей, за их политические достижения. Либо святость жизни, либо – мученическая смерть. Русская святость вообще начинается со святости этих самых князей страстотерпцев, которые просто дали себя убить, решили крови ничьей не проливать и умереть по образу Христову – «легли и ждали, когда их убьют». Дальше идет ряд князей, которые, как мы говорили, либо мученики, либо праведники. Дальше, среди русских царей, когда государство наше окрепло, возмужало, стало все больше и больше расширяться, среди царей вообще нету святых. Даже среди самых значительных, успешных, заслуженных, которым толстые учебники посвящены. А вот заканчивается у нас всякая великокняжеская и царская святость как раз на последнем российском государе, императоре Николае Втором, прославленном опять же не за его заслуги государственные и даже не за святость жизни. А за то, как он умер. Взял, добровольно отказался от всемерной власти, которой обладал, от всяческого насилия отказался, на которое имел право, просто взял и добровольно дал себя убить.
Я поясню, наконец, почему вдруг я про Бориса и Глеба речь завел и про последнего государя. Они не воспользовались своим правом на «праведное убийство», на «праведную войну». Как Христос этим правом не воспользовался, так и они не воспользовались. А если бы воспользовались, был бы им всемерный исторический «респект и уважуха» от благодарных потомков, и тома учебников. А так – всего-навсего Царство Божие.
Не знаю, получится ли у меня без выводов. Я сам не знаю, какие должны быть выводы.
После Ремарка, после немецких фильмов о войне, после встреч с грустными и очень мудрыми глазами попадавшихся мне немцев и австрийцев снова и снова понимаешь, через какой стыд и покаяние они прошли и продолжают проходить. «Согрешили мы тяжко перед Богом и перед людьми. Теперь мы перед всеми в долгу…» - это говорил мне Питер, старый австрийский католик.
Я прислушиваюсь к самому себе и не могу понять: откуда же все-таки ближе до Царствия Божия?
От «Простите нас за наших отцов» или от «Будем гордиться славой наших отцов!»?
От «Мы принесли столько горя невинным людям» или от «Наше дело было п

равое, по-другому было не победить!»?
От «Нам не в чем каяться. Это была священная праведная война!» или от «Согрешили мы перед Богом и перед людьми и теперь достойное по делом нашим приемлем»?
Да, в конце концов, что нам – немцы? У нас свои есть, родненькие, Борис и Глеб.
Легли и ждали, когда их убьют. За то и прославлены.
Какое всему этому можно найти практическое применение, я не знаю.

Вы столько, Илья Ароныч, пишете негатива про Церковь и никогда не пишете ничего хорошего.
Вы враг Церкви и вводите людей в искушение.
Я такой, знаете, привожу в качестве ответа личный горький пример.
У меня вот мама была после инсульта. С деменцией. Ходила плохо. Заговаривалась. Часто ссорилась со всеми. Иногда гадости всем делала. То нормальные вещи говорила, то полную ерунду какую-то. Иногда заводилась ужасно. Иногда отходила.
Я её очень люблю, что мне не мешает понимать, что она была ужасно больна и нуждалась в лечении и уходе. Если бы я делал вид, будто её выходки - это норма, вряд ли бы я ей этим помог.
Все это не изменяет того, что она была мне мать.
Так же как и РПЦ МП, тоже нам тут, в России, мать, другой нет. Больная ужасно от головы до мизинцев ног, но мать, любимая наша мать.
Часто меня упрекают, как Вы, грешный человек можете утверждать, что Церковь больна?
Могу утверждать.
Я же мог утверждать, что моя мама была больна, хотя и сам я не ахти какой здоровый. Или мне пока я давление и лишний вес свой не уврачую, о маминой болезни тоже не браться судить? И лечить ее не я не должен был пытаться?
А так, я ее сравнивал с обычным человеком и понимал, что она была больна.
Так и с Церковью. Уж если Церковь дерзает утверждать, что Она есть Тело Христово, так ее и надо сравнивать со Христом. И врачом тоже Христос будет.
При этом, знаете, не надо специально копаться, как говорят, чего-то выискивать.
Просто в ней надо жить. Тогда тебе открываются не только красота и радость, но и грязь и мерзость. К сожалению. Сами открываются, особенно даже приглядываться не нужно.
Есть еще такой, знаете, риторический финт.
- А вот скажите, Илья Ароныч, а когда в Церкви все было хорошо? И если никогда, то за что Вы бьетесь?
Ну, да. Я понимаю, что никогда. Всегда в Церкви, состоящей из грешных людей, было плохо. И что?
Разве мы должны сравнивать грех с грехом?
Мы должны сравнивать грех с Евангелием. А себя со Христом. И Церковь со Христом. И благодаря данному нам Богом дару рассуждения, уметь различать, где – Христово, а где – болезнь.
Ну и любить, конечно, Церковь надо. Как Христа любим. Она же мать наша. Больная, смердящая, как Василий Великий говорил, но Мать.
Спасибо тебе, Господи, что дал нам Ее. И что позвал нас в Нее.
Христос Воскресе!