Ну мы-то с вами знаем о ничтожной роли лендлиза в нашей Великой Победе. Так чего уж так переживать на пропагандистских каналах по поводу нового лендлиза для Украины. У нас в учебниках написано, что фигня этот ихний лендлиз.

О ЖЕСТОКОСТИ НА ВОЙНЕ
Я, знаете, когда про Бучу и всякое прочее ужасное читал, то ни капельки не сомневался, что там почти все правда. Ну без пропагандистских перегибов не обошлось, наверняка. Но в основном - все верно. И про жестокое обращение с русскими пленными со стороны украинцев тоже верю. Я верю в жестокость на войне.
Почему?
Опыт.
Детство, проведенное во дворе. Советская школа. Студенческое общежитие. И, наконец, два года в армии на крайнем Севере.
Что я хочу сказать?
Мужские сообщества, не имеющие, тем более, в себе христианского корня, - ужасны. Армия наиболее наглядный тому пример.
Через край бьющая жесткость сильных по отношению к слабым. Дедовщина во всей красе. Где даже не то важно, чтобы заставить тебя, молодого солдата, работать вместо тех, кто больше прослужил. Нет, тебя сознательно пытались унизить, низвести до состояния раба, я бы даже сказал – расчеловечить.
Пришедшему в армию «духу», а позже и «соловью» (это так у нас на севере называли совсем молодых солдат и солдат, прослуживших только полгода) беспрестанно устраивали проверки на вшивость. Помню, на второй день в бане кто-то из «дедов» бросил мне в тазик свои вонючие носки:
- Эй, дух, постирай.
Другой кто-то пытался заставить подшить ему новый подворотничок на гимнастерку. Третий – залезть на тумбочку и рассказывать с нее матерные стишки. Четвертый – почесать ему пятки.
А иначе - тебя просто бьют.
Я был проинструктирован, мне старшие, отслужившие уже, товарищи рассказали, что всего этого делать нельзя, иначе «зачмырят». То есть будешь ходить униженным до конца службы. Как бы ни пугали, как бы ни били, но делать этого нельзя.
Я держался, терпел, выл по ночам, ждал, пока отстанут. Отстали. Но отстали с унижениями, само положение рабства не прекращалось до истечения первого года службы.
Они не работали. Работали мы. Они лежали и смотрели на нас. Они отбирали у нас масло и белый хлеб. Мы не видели мяса целый год. Они съедали, нам не оставалось. Они не чистили туалетов, мы чистили. Они не топили долгими северными ночами печку в палатке на 35-градусном морозе в лагерях, мы топили и за них, и за себя. Они спали, мы не спали.
Я не жалость хочу вызвать к себе. Я хочу только спросить, кто были эти «дедушки», которые с нами такое творили? Марсиане?
Обычные ребята. Деревенские, городские, самые обычные. Ну, да, у меня было больше книжек прочитано. Они были совсем простые. Вся разница. Я таких простых и до армии и после встречал во множестве. Обычные ребята. И это не было желание необразованного унизить образованного. Так же унижали таких же простых ребят.
Давайте теперь по национальному признаку. Может быть это только выходцы из Средней Азии или Кавказа издевались над нами, русскими? Может быть, русские не издевались над русскими? Или, может быть, какой то особой гуманностью отличались украинцы?
Все издевались над всеми.
Сейчас они нормальные все. Те, кто были тогда дедами. Многие нашли меня в социальных сетях, хотят общаться, их не мучает совесть, не хочется извиниться.
Я их понимаю. В принципе, то же самое происходило и в Ленинградском дворе, и, даже в Ленинградской элитной английской школе. И в их дворах. И в их школах. Те же сообщества, те же нравы. За что просить прощения, за что стыдиться, если везде все то же? Если грех – норма, чего стыдиться?
По рассказам я себе представляю, что где-то примерно так это и в научных сообществах происходит. И в культурных. И в педагогических. И в чиновничьих. Только способы унижения и борьбы за существование не столь брутальны, но зато более изощренны.
Еще один вопрос. А кто сам стал «дедушками», когда те деды ушли? Вы не знаете?
Вы абсолютно правы. Мы сами же и стали, мы – бывшие «духи» и «соловьи» стали дедушками и дембелями.
Хорошо, допустим, я не требовал матерных стишков и носки стирать. Но «молодые» так же работали вместо меня на самой грязной работе, когда я сам был «дедом». Они работали, я глядел. И так же, как когда-то у меня, я отбирал у них белый хлеб и масло. И первый и лучший кусок мяса за столом предназначался мне.
И Ваньке Сакулину, простому вологодскому неторопливому

деревенскому парню с голубыми глазами и рыжими конопушками (Ванька, прости меня!), я губу разбил за то, что сжег он мой валенок на печке, когда вместо меня топил ее в холодной казахстанской степи в Капустином Яре.
Да, многие скажут, мы студенты, придя в Советскую Армию, смягчили там нравы. Да, нам не нужны были матерные стишки. Но каждый из нас прошел свой путь от духа до дембеля, от шестерки до авторитета, как сказали бы в местах более режимных, нежели наши воинские части.
Жестокость и желание возвыситься над другими, с помощью силы, или с помощью неписаного или писаного закона, не зависят от образования.
К тому же жестокость, это лишь одна сторона этой истории.
Прибавьте теперь сюда, гипер-гипер-гипер сексуальную коллективную озабоченность, царящую в однополых сообществах. Озабоченность, культивировавшуюся в той же самой парадигме: двор – школа – общага – армия. Все разговоры, шутки, помыслы об «этом». Анекдоты, сальности, истории якобы из жизни. Коллективное написание писем якобы невестам, подругам, случайным знакомым. Презрительное отношение к тем, кто еще «не попробовал». Публичное, на толпу, смакование подробностей теми, кто «попробовал».
Вот известная армейская шутка, наиболее верно характеризующая состояние ума советского военнослужащего:
- О чем Вы думаете, глядя на кирпич? - спросили у архитектора.
- О прекрасных зданиях, которые я могу из него построить.
- А Вы о чем думаете, глядя на кирпич? – спросили у математика.
- О четкости линий и углов и о чудесных пропорциях.
- А Вы? – спросили у художника.
- Об игре оттенков терракоты в его окраске.
- А о чем Вы думаете, глядя на кирпич? – спросили, наконец, у солдата.
- Я? О бабе.
- Как, о бабе? Почему о бабе?
- А я всегда о ней думаю.
Теперь представьте вот это закосневшее в жестокости и сексуальной озабоченности сообщество и добавьте сюда жажду мести.
У каждого погибают друзья. Многие украинцы потеряли семью, родных.
Одним пропаганда говорит:
- они не люди, а нацисты.
Другим:
- Они не люди, а рашисты.
И внутренний голос с обеих сторон:
- Отомсти!
- Отомсти!!
- Они не люди!
- Убей его, гада!
Еще раз. Это не про то, кто начал эту (...) первым. И у кого больше прав на защиту.
Это про жестокость.
Люди жестоки, а на войне особенно.
Я и сам жесток.
Просто, когда я служил, у нас не было жажды мести. Вот и все. И не было врага передо мной, который бы в меня стрелял и убивал моих боевых товарищей и близких.
А я вам скажу, еще не известно, что бы я там творили…
И тут, наверное, кто-то обязательно скажет, что это, мол, все совок. Все от советской власти пошло. Да от русской грубости, страстности, неотесанности. От низкого уровня культуры…
Простите, пожалуйста, а что творили немцы?
Культурнейшая европейская нация! От Баха и Моцарта, от Шиллера и Гете – до Гегеля и старины Канта! Им что, про императив не рассказывали?
Чистоплотнейшая, аккуратнейшая нация! Сам много раз наблюдал, как они шампунем тротуары моют.
И что? Помогло это им в их человечности?
А американцы, скажите мне, были святыми?
А японцы, чье смиренное, уважительное отношение к гостям нас так покоряет? Мы что не знаем, как они строили дороги в Юго-Восточной Азии? На каком количестве трупов они их строили. Давайте еще спросим корейцев и китайцев о японской вежливости…
Жестоки ли русские солдаты по отношению к украинцам? Жестоки.
Жестоки ли украинские солдаты по отношению к русским? Жестоки.
Просто русские ведут сейчас боевые действия на территории Украины и достается от них украинским мирным жителям.
Но если (...) перенесется вдруг на территорию РФ, украинцы точно так же будут жестоки по отношению к русским мирным жителям.
Или украинцы в армии нас не били и над нами не издевались?
Или точно так же надо мной в школе, во дворе или в армии не издевались русские?

+79216459607

Нету пожертвований совсем.
Совсем нету пожертвований.
Помогите.

Карта
Сбербанка
Альфа-Банка
ВТБ
Тинькофф
по номеру телефона
+79216459607
Забежинский Илья Аронович

Наши православные попытки создать свое 8 марта в День жен-мироносиц выглядят жалко. Словно мы хотим сказать, нет-нет, мы тоже нормальные, мы такие же, как вы, у нас женщина тоже человек, и ей отдельный даже праздник посвящен.
У нас женщина вознесена выше ангелов, между прочим, Бог приходит на Землю через женщину, вот как она у нас превознесена.
В этом смысле, любой Богородичный праздник - женский.
Бери вон и восхваляй женщин каждый раз.
А в сегодняшнем празднике, кажется, вообще не важно, что женщины пришли ко Христу. А то важно, что ко Христу. То важно, чтобы каждому из нас идти за Христом и не унывать, не терять надежды.
За то, что бросили все и следовали за Ним от страданий и смерти и до Воскресения, за это и почитаем их. А не за то, что они женщины.
Вот бы и нам всем так же. И мужчинам и женщинам.
День следования за Христом, вот что это за День.
Остальное, всякое гендерное – постсоветская пошлятина.
Есть 8-е марта – чудесный праздник. Еще бы в Церкви какое-нибудь наполнение создать для этого дня, Литургию праздничную служить, молебен какой-нибудь, вообще было бы замечательно. Служат же все чаще у нас Литургию на Новый год.
Воцерковлять надо земное, возвышать до небесного, а не низводить небесное до земного.
Да и опять это гетто православное пытается все живое затянуть в себя.
Новый год люди празднуют всем народом, каникулы самые длинные – мы в гетто за частоколом сидим, капустку кислую лопаем – у нас же стиль святой Юлианский.
8 марта та же беда. То тут, то там слышишь с амвонов про День лесбиянок и проституток, да про Клару с Розой. А уж через две недели после Пасхи – сплошной елей про матушек, про крепкий тыл, про мироносиц.
Я не против, я люблю наших матушек. Но весь остальной-то народ, он за оградой. Он не празднует. Я пытался внедрять среди своих нецерковных женщин: подарки, цветы, ресторан. Не внедряется.
Неверные потому что смыслы пытаемся в этот день закладывать. Пустяшные какие-то смыслы.

ТУМ-БАЛАЛАЙКА
(про День Победы на вражеской территории)

Прогулки по Вене.
По улицам каменным. Мимо домов, не кичащихся разноцветьем. Мимо дворцов имперских и важных.
Важные дворцы, и статуи важные, в зеленой патине, конные статуи. Сколько ж тут конных императорских статуй! И каждый, главное, в лавровом венке.
И фиакры вдоль улиц. Важные фиакры. Извозчики, или как их там можно назвать, в котелках черных. С черными усами. Поправляют лошадям хвосты, сметают мусор с сидений метелочками.
- Эй, садись-садись, господин. Садись-садись. Мы вам покажем Вену.
И лошади их – потомки тех императорских лошадей. Это сразу видно. Это здесь каждая лошадь, поди, понимает...
- Эй, садись-садись, господин!

Отцветающие магнолии и ликующие в своем буйстве розовые рододендроны возле памятника Штраусу в городском парке.
А возле Штрауса в парке – ярмарка. Австрийская народная. Австрийцы ломятся на ярмарку. Яблоку негде упасть, столько тут австрийцев. Что продают? Колбасу продают. Сыр продают. Бекон копченый продают. Жареную картошку продают. Пиво продают. Все продают, что есть можно. Всем австрийцам нужен бекон, всем нужна жареная картошка. На тарелку наложишь картошки гору со шкварками. Яичницу сверху, да так, что желточек на картошечку растекается… И колбасочку шкворчащую. И горчички к ней.
А потом еще сыры разные вонючие деревенские пробовать. И бочок-окорочок копчененький. И дяденька в тирольской шляпе с перышком – тебе и такого бочка, и такого окорочка, и отрезает, и отрезает, и накладывает.
- Позвольте Вас, господин хороший, попотчевать. По-нашему, по-австрийскому…
И сам ус себе еще при этом накручивает. На усатого Штрауса поглядывает и накручивает! И подмигивает и тебе, и Штраусу.
А Штраус-то, Штраус-то тоже, небось, в копченых тирольских окороках-то разбирался. И в колбасках тоже.
Да уж, возле Штрауса голодным не останешься. Музыкальная столица!
- А еще мне колбасочку. И вот мяско еще такое, с дымом и со слезой!

Квартира Моцарта. Уже не в парке – возле собора. Голые стены. Белые потолки. Современный паркет. «Мы не знаем, что было в этой комнате…». «Мы не знаем, где стоял инструмент…». «Главное, что сохранилось в этой квартире – это вид из окна. Моцарт видел те же дома и ту же брусчатку…»
Остановился и на весь музей, размахивая руками:
- Ты, Моцарт, бог. И сам того не знаешь.
А что? Пускай слушают. Это же наш Пушкин про ихнего Моцарта.

Половина музея Моцарта, между прочим – про Сальери. Они пытаются защитить Сальери. Оправдать его. Им кажется, Милош Форман погорячился. Все было не так. Сальери не виноват.
- Э-э-э… Да они не знают про Пушкина. В России приговор Сальери вынесен тому уж двести почти лет. С тех пор ничего не изменилось. Пушкин вообще все расставил у нас по местам:
- Кто приказал убить маленького царевича?
- Борис Годунов.
- Кто отравил Моцарта?
- Сальери.
У нас по всем трудным вопросам Пушкин главный. И по Моцарту тоже.
- Что Вы говорите? Доказано же, что Сальери не виноват? Слушайте, доказано - не доказано. Пушкина читайте.

Вечерний концерт. Зал старинный.
Музыканты все в паричках, в камзольчиках все в атласных, со скрыпочками. Дирижер тоже в паричке и в камзольчике.
А половина всех слушателей – китайцы.
Как вжахнули они в этих своих паричках Моцарта.
Потом Штрауса как вжахнули!
А китайцы в зале «Айне-кляйне нахт музик» заслышали, и удержаться не могут. Приплясывать кинулись прямо на своих местах. Прямо на стульчиках. Сидят, ножками притопывают. Трогательно как. Они даже некоторые плакали. В старинном венском зале. Музыканты в паричках и в камзольчиках. И китайцы в разноцветных спортивных костюмах, почему-то, плачут от Моцарта. И приплясывают. И кроссовками притопывают. И от Штрауса. Плачут и приплясывают. И притопывают. Трогательно, ужас…
- Милые китайцы.
- Милый Моцарт!
- И Штраус милый тоже!

Девушке на ресепшен в отеле:
- Простите, нам нужен памятник советским воинам.
- Советским воинам?
- Да. Мой отец брал Вену.
- Вену?
- Не верите? У нас дома хранится медаль «За взятие Вены».
- Освобождал Вену? О, вам нужно на Шварценбергплац. Я вызову вам

такси.

вам так

си. Он был американец?
- Кто?
- Ваш отец, который освобождал Вену?
- Нет. Он был русский. Русский еврей. И он не освобождал Вену. Он ее брал. Вену брали советские войска.
- Русские?
- Русские.
- И евреи? Ваш отец еврей? Он сидел в концлагере? Евреи сидели в концлагере. Но это было не в Австрии. Это было в Польше. Австрийские евреи сидели не в Австрии, они сидели в Польше, в Аушвице. В Австрии, в Маутхаузене евреи не сидели.
- В Маутхаузене сидели русские.
- Господин уверен?
- Да. В Маутхаузене сидели русские военнопленные.
- Возможно, господин. Но не евреи. Вы знаете, теперь в Австрии очень уважают евреев. Очень уважают.
И усатому дяденьке в бежевой жилетке, который тоже стоит за стойкой:
- Мы, австрийцы, очень уважаем евреев, не так ли?
- Я-а, я-а…
- Нет. Он не сидел в концлагере. Мой отец не сидел в концлагере. Если бы он сидел в концлагере, меня не было бы на свете. Все его родственники в Витебске и Риге. Все бабушки, дедушки, дядьки и тетки. Все двоюродные и троюродные братья и сестры. Все племянники и племянницы, от новорожденных до подростков. Все соседи по улице. Все они были евреи. Все они попали в гетто и в лагеря. Все они были уничтожены. А он нет. Он был советский артиллерист. Сначала он стрелял по этому городу. А потом вошел в город с войсками и вел бои здесь, на улицах. Возможно, возле этого отеля. Он брал этот город.
- Ваше такси, господин.
И усатому дяденьке в бежевой жилетке за стойкой:
- Отец этого господина освобождал Вену. Он был еврей. Ну да, сегодня же 8-е Мая. Сегодня День освобождения Австрии. Мы, австрийцы, ведь уважаем евреев, не так ли?
- Я-а, я-а…

Посреди площади стоит Советский Солдат. Бронзовый солдат. В руках у него – золотой щит. Позади него колонны. Перед ним – фонтан.
8-е Мая. На площади никого. Возле Солдата – одинокий полицейский.
Он кладет цветы. Садится на лавочку. Смотрит на Солдата. Смотрит на фонтан. Полицейский смотрит на него.
8-е Мая. Полицейский ждет провокации. Его специально поставили сюда, чтобы не было провокации. Начинается дождь. Он встает, прячется под деревом. Полицейский возле Солдата никуда не прячется. Он на страже. Он охраняет Солдата. Грамотный человек – на своем месте.
8-е Мая. Полицейский ждет провокации. Провокации нет. Он молча стоит под деревом. У него особые воспоминания об отце. У мальчиков об отцах всегда особые воспоминания.
Он один. Еще полицейский. Для полицейского он уже и есть – провокация. Полицейский недоволен. Полицейский смотрит на него. Полицейский думает, а не пора ли ему вмешаться.
А он стоит под деревом. Глядит на памятник. И ему сказать совершенно некому, но сказать хочется. И тогда он говорит то ли самому себе, то ли памятнику:

- Отец был здесь 70 лет назад. Грузовики вот по этим улицам тащили пушки батареи, которой он командовал. Грузовики прыгали по булыжникам. Сам он сидел в кабине. В кабине трясло, мотало. Оттуда, из кабины, он смотрел на улицы города, на который вчера еще смотрел в бинокль. И, наверное, даже смотрел в прицел. Ехал и смотрел теперь на дома, в развалинах которых лежали осколки его снарядов.
Через 70 лет вот я здесь, у этого памятника, вспоминаю о тебе, папа. И поговорить не с кем.

Да и хорошо, наверное, что мы не с кем поговорить, потому что, знаешь, папа, ты воевал, ты стрелял вот по этим домам, по этим улицам, рвались снаряды, грохот кругом, огонь, дым, осколки кирпича, трупы, пули свистят, туда-сюда, фиу-фиу, всюду смерть, как-то это все было, нам не представить.
Как вообще, если вокруг пули, осколки, гарь, трупы? Надо, наверное, все время сгибаться, надо прятаться, надо беречься. Это мне непонятно. Потому что если вдруг даже одна пуля… То что делать? Если вдруг даже одна пуля, то присядешь, или вон в фонтан, или за деревом спрячешься и носу не высунешь. А тут такое… А тут – война… А ты стоишь возле своих пушек, и командуешь «Огонь!», и опять «Огонь!», и наводишь, и машешь рукой. И пушки бьют.
И от твоего снаряда у этого венского роскошного ампирного дома сносит целый огромный каменный угол. И тогда штурмовая пехота врывается и выкидывает из него фрицев с пулеметами и фау

стпатронами. И они валятся с верхних этажей на мостовую, прямо под колеса твоей батареи. И пока они летят, серые полы их шинелей разлетаются в стороны, словно мышиные крылья. И как это все?
Как это все уложить в голове, если я помню, как ты не давал мне, маленькому, подойти к краю платформы, потому что опасно. Ты стоял. В светлом плаще. В сером берете. Мы ждали электричку. Портфель был у тебя помятый такой. И корзина с зеленой антоновкой. Потому что мы ехали с дачи. И ты боялся за меня, что я свалюсь с платформы под поезд.
Или я помню, как ты смешно робел, когда нужно было идти к врачу. И я, мальчишка, хихикал над тобой, что ты трусишь.
Как это все: ты – самый мирный, самый мягкий человек на свете, ты совершенно несмелый человек, и эти пушки и разнесенный вдрызг угол этого ампирного венского дома? И эта гарь. И трупы. И три твоих ордена. И пережитая блокада. И медаль за эту самую Вену…

А потом вдруг все умолкло. И бои стихли. И вот ты едешь в грузовике, по улице, и тебя мотает на венских мостовых, а ты по сторонам смотришь, как из подвалов вылезают те самые венцы – матери и бабушки этих нынешних мирных, сытых и важных вылезают из подвалов.

А тогда не такие. А тогда вот дом, где угол разбит снарядом. Вот кроватка детская. Обои полосатые на стене. Вот кукла среди битого кирпича, а у куклы рука оторвана. А вот венка, тетка венская, стоит. Она в серой немецкой шинели, сняла с убитого. У нее таз медный в одной руке и узел с детскими вещами – в другой. И ветер волосы ее светлые раскидал по плечам, по лицу. А лицо у нее все в копоти. А волосы светлые, арийские. А из-под волос глаза глядят. Наверное, голубые. И она локтем своим кургузым в колючей немнущейся шинели пытается сдвинуть волосы с лица. Убрать их. И копоть со щек стереть. И не выходит. И она все трет, и не выходит. И узел, который она не выпускает из руки, бьет ее по лицу, по груди, по плечам. Немилосердно бьет, колотит по лицу и по плечам. И понятно, что она украла и эту шинель, и этот таз, и этот узел с детскими вещами. И она стоит и смотрит на тебя. Как ты проезжаешь мимо в машине. И моргает из под своих светлых арийских волос. Часто-часто. Часто-часто.
А ты, я знаю, ты ехал в том грузовике и молчал. Смотрел на этот город, развалины, на дом, который ты разбомбил, на детей, вылезающих из подвалов, и эту тетку в серой немецкой шинели с тазом, и молчал…

А и нам теперь, папа, о чем говорить, глядя на них мирных: разодетых, сытых и важных? О чем? В молчании и теперь больше правды.

Дождь заканчивается. Из-под дерева он уходит в город. Полицейский остается один. Полицейский доволен. Провокацию он предотвратил.

Прогулки по Вене
Ходи, гуляй, ешь, что хочешь.
Если вы хотите «венскую» сосиску, во всем мире вам нужно просить «франкфуртскую». Это так сложилось. Пятьсот лет назад уже сложилось. И не надо ничего пытаться изменить. В самой Вене вы еще можете съесть «венскую» сосиску. Но не за пределами.
Самые вкусные венские сосиски в киосках на улице. Прямо под Альбертиной. Или на Грабской, возле Святого Штефана.
- Мне две венские сосиски мит сенф. С горчицей, то есть.
- Одна порция – это две сосиски. Вам две? Или две и две?
- Мне две. И еще две и две. И еще черный хлеб. И еще вот тот огурчик, маринованный в горчичных зернах. И еще вот тот перчик красный маленький. И еще вот тот белый лучок. И еще я возьму вот те жареные колбаски. Красненькие. Вот шипят у вас на гриле. Да-да, вот которые прокалываете, и из них сок брызжет. Да и еще вот те, коричневые. С круглым крупным жирком. Да, вот те. И еще хлеба. Да, того черного, обсыпанного душистыми зернами.
- А что, господин, будет пить?
- Мне пива. Да, пива. Ой, нет, не пива. Пиво оно везде пиво. Давайте вина. Австрийского хорошего вина. Белого! Налейте Рислинга. А еще вот это ваше. Сухое. Называется Грюнер Вельтлинер. Очень хорошее. К сосискам – самое то.
Вена и сосиски. Сосиски и Вена. Если вам за сосисками, то вам сюда.

Вечером у дворца Хоффбург – митинг. 8-е Мая. В глубине сцены – Венский Симфонический готовится играть 9-ю симфонию Бетховена.
- Интересно, кого они сажают в первые ряды на

на таких мероприятиях. Ведь у них не было сопротивления. У нас в первых рядах сидят ветераны. Каких ветеранов сажают вперед они?
Вокруг сцены – два огромных экрана. Камера съезжает с трибуны. Камера хватает публику. Камера хватает первые ряды.
В первых рядах – старые евреи. В черных шапочках, седые, с тяжелыми морщинистыми веками, слезящимися глазами. Под веками видны черные прожилки старческих выступающих вен. Евреи плачут. По сморщенным обвисшим щекам их текут еврейские слезы.
- А что б им не позвать наших? Ну тех, которые Вену брали. Вот их и сажали бы в первые ряды рядом с евреями.

Долина Вахау. Лучший в Австрии Рислинг!
Семейство Jamek. Свое вино. Свой ресторан. На хозяйстве – свекровь. Сухая. Высокая. Букли. Ключицы. Скулы. Маленькие круглые очки. Носик.
Два сына работящих. Таскают ящики. Больше при такой матери ни на что не способны.
Две невестки. Одна на кухне. Другая, конечно же, Марта.
Передник. Башмаки. Конопушки. На улыбки клиента краснеет. Пытается объяснить. Закатывает глаза. Жмурится. Не выдерживает и – прыскает. Хохочет. Краснеет еще больше.
- Господин. Да. У нас пять видов рислинга. Да. Какой желаете попробовать? Все? Каждого по осьмушке? Нет? По четвертинке? Пить будут все? Нет? Господин сам будет пить по четвертинке каждого вида Рислинга? Хорошо?
Опять хохочет. Пытается поджать губки. Не выходит.
- Да. Я бы посоветовала «Leberknodelsuppe», горячий говяжий бульон с печеночными кнедлями. Да. Горячий. Что? Водки? Шнапс? Шнапс к супу? Всем шнапс? Нет? Господин сам будет пить шнапс с супом? Birnen-Schnaps? Грушевая водка? Хорошо. Значит, Birnen-Schnaps, к супу и Рислинг? Пять четвертинок Рислинга?
Опять хохочет.
- Кушать? Я бы посоветовала Tafelspitz, отварная говядина под яблочным нежным хреном. Что? Говядину даме? А господин? Blutwurst? Кровяная колбаса с тушеной капустой? Откуда господин? Из России? Нет. Не может быть. Господин, наверное, из Штирии. Или из Верхней Австрии? Господин любит кровяную колбасу. Господин – настоящий австриец!
Хохочет.

Смотрел на Дунай. «На прекрасном голубом Дунае» - это все Штраус придумал.
Нету никакого голубого Дуная. Весенний Дунай – изумрудно зеленый.
Деревья с нежными листочками над глубокой стеклянной зеленью воды. Над перекатами, отражающими солнечный свет – везде-везде-везде, по всей реке, рассыпались слепящие блики, разлетелись по всей, по всей реке блики – и от того, кажется это бегущее, густое струящееся стекло еще более изумрудным.
А в деревьях птицы поют. А в камышах возле берега – мимолетное шевеление ветра. Утки крякают, плещутся, шлепают лапами. Вот где Штраус.


Вечером, перед отъездом забрел в какой-то ресторанчик. Называется «Подвал двенадцати апостолов». Высокие кирпичные своды. Простые деревянные столы. Играет музыка.
Столик нашел с трудом. Много туристов. Русских немного – много китайцев. Но много и австрийцев, много немцев.
Сел заказал по меню. Венский шницель из телятины и любимую кровяную колбасу с капустой. Взял домашнего белого вина. Одну кружку. Потом вторую. Потом третью. Шнапсу взял к супу.

Музыкантов было двое. Один на гармошке. У другого – скрипочка. Ходили между столиками. Какую речь услышат, такую мелодию и играют.
- Нет-нет, только не «Катюшу».
- Но ведь, господин – русский?
- Не надо, пожалуйста, «Катюшу». И «Калинку-малинку» не надо. Ой, нет, и «Маленькую ночную серенаду» тоже не надо.
- Что господин хочет послушать?
- А ты не австриец? – это он вдруг скрипачу.
- Откуда господин знает?
- Я слышал, как вы говорили между собой. Поляк? Сконт пан походит?
- Господин говорит по-польски?
- Немножко. Так откуда ты?
- Я из Кракова.
- Как зовут?
- Марек,- он улыбнулся, - Что сыграть для господина и его дамы?
- Даже не знаю. Сыграйте что-то не очень известное.
- «Полька» Штрауса?
Музыканты ходили от столика к столику. Где-то меньше задерживались, где-то дольше.
Больше всего они играли большим немецким и австрийским компаниям. За длинными столами, с огромными литровыми кружками пива, немцы сидели по десять, пятнадцать человек. Шумели. Кричали даже. Когда музыканты подходили, вскакивал

и, хлопали скрипача по плечу. Что-то заказывали. Под музыку пели громко, раскачиваясь дружно, взявшись за руки. Одну песню. Другую. Третью. И так от стола к столу. От одних немцев – к другим. От одних австрийцев – к другим. За одним столом запевали. За другим подхватывали.
Они знали свои песни. Они умели петь. Они умели провести вечер дружно за кружечкой венского. И было в этом много такого родства, что ли. И радости какой-то общей.
- Эй, подойди сюда, - махнул скрипачу рукой
- Господин, мне?
- Да-да, ты. Подойди-ка.
- Да. Что господину еще сыграть?
- Так ты говоришь, тебя Марек зовут?
- Да, господин.
- А все-таки ты не поляк, Марек. У тебя на лице написано, что ты не поляк. Ну? Кто ты такой?
- Да, ну с чего господин так решил? Ну, хорошо. Хорошо. Не совсем поляк.
- Или совсем не… Да? А знаешь, почему ты совсем не поляк? Бо естешь ты, Марек, польским ж@*дем. Потому что ты польский еврей. Так? Так?
- С чего это господин так решил? – улыбнулся, - Господин, может быть, и сам еврей?
Потом посмотрел на стол.
- Нет, господин не еврей. Еврей не станет есть кровяную колбасу, - опять улыбнулся.
- Ты – совсем не поляк. А я – не совсем еврей. Давай так. Ты вот скажи-ка мне лучше, Марек - польский ж@*д, как же ты можешь им все эти песни играть? Немецкие все эти песенки… Ты бы им еще «Хорст Вессель» сыграл. Чего не сыграть? Посмотришь, как они повскакивают с мест и руки начнут вскидывать. Давай. Денег тебе отвалят.
- Ну-у-у, господин, «Хорст Вессель» в Австрии запрещен. Не будут они петь. Да и господа эти – обычные мирные туристы. Приехали в Вену отдохнуть. Давайте я лучше для вас еще что-нибудь сыграю.
- Сыграешь-сыграешь… Так обычные туристы, говоришь?
- Да, господин. И они, господин, жалеют очень обо всем, что сделали их деды и прадеды и с русскими, и с поляками, и с евреями. Не надо на них сердиться. Мы хорошо здесь живем. Нам, евреям, хорошо в Австрии. Так что вам сыграть?
Закусил губу. Помолчал.
- Хорошо, говоришь, живете?
Оглянулся по сторонам. Притянул скрипача к себе.
- «Тум-балалайку» знаешь?
- Господин, зачем?
- Знаешь «Тум-балалайку»?
- Господин…
Зашептал ему, громко-громко зашептал:
- Ты же в Кракове живешь…Марек… И предки твои, наверняка, жили в Кракове. И ты знаешь, Марек, что в Освенциме, который всего в шестидесяти километрах от твоего родного Кракова, так вот в Освенциме, где вот эти господа, мирные туристы, сжигали своих австрийских евреев, и польских, и белорусских евреев, в Освенциме существовал еврейский оркестр. И когда партию заключенных отправляли в газовые камеры, этот оркестр должен был играть «Тум-балалайку». Ты знаешь это?
Дернул скрипача за рукав.
- Знаешь?
- Господин, не надо… Зачем!?
- А затем! Что, скажешь, твоих родных не было в Освенциме? Кто там у тебя? Бабушки? Дедушки? Тетки? Дядьки? Кто? Все там полегли? Никого же у тебя не осталось. Ты и сам, небось, на свете живешь потому только, что кто-то у тебя наверняка воевал. Потому и выжил. А больше никто не выжил. И отец мой выжил тоже только поэтому. Потому только и ты на свет появился. Как и я, Марек. Воевал у тебя? Кто? Оба деда? Оба деда!? Ну? И Что? И ты не хочешь играть? Я ж не из пушки тебя стрелять зову. Давай. Давай, Марек! За всех наших бабок, за всех теток, за всех стариков и детей замученных, от младенцев и до подростков. За дедов твоих, которые тоже воевали! И за отца моего, который этот город взял семьдесят лет назад штурмом. Давай, Марек-польский ж@*д, давай за всех за них, играй, родной.

Он сунул скрипачу деньги в нагрудный карман, встал из-за стола. И гулким громким голосом, который эхом тут же отразили высокие кирпичные своды старинного венского подвала, внятно очень проговорил:
- Уважаемые господа! Специально для мирных немецких и австрийских отдыхающих, в этот тихий майский вечер, я хотел бы попросить музыкантов исполнить народную еврейскую песню «Тум-балалайка». Если кто-нибудь из господ отдыхающих не знает, под эту песню в лагере Аушвиц было отправлено в печи более полутора миллионов евреев. Их вели в газовые камеры, а оркестр играл. Их убивали, их душили, их травили, а оркестр играл. Их

сжигали, а оркестр играл. Прошу вас, господа, это веселая песенка. Марек, давай! Давай, Марек-польский ж@*д, играй родной!

Бледный Марек шепнул что-то на ухо гармонисту. Гармонист поднялся. И они заиграли «Тум-балалайку».

Он остался стоять. Оглядывался, ждал, что все они будут делать. Немцы за столиками, русские, французы, голландцы и даже китайцы умолкли, с интересом глядели на него и слушали задорную мелодию, под которую хотелось пуститься в пляс. Немцы раскачивались, держась за руки. А китайцы в разноцветных спортивных костюмах пританцовывали, притопывали, сидя на своих деревянных стульях. Также пританцовывали, как под Штрауса или Моцарта в старинном венском концертном зале.




Штэйт а бохэр, ун эр трахт,
Трахт ын трахт та ганцэ нахт:
Вэмэн цу нэмэн ин нит фаршэймэн,
Вэмэн цу нэмэн ин нит фаршэймэн?
Тум бала, тум бала, тум балалайкэ
Тум бала, тум бала, тум балала
Тум балалайкэ шпил балалайкэ
Шпил балалайкэ, фрэйлех зол зайн!

Думает парень ночь напролёт
Ту ли девчонку в жёны берёт
Можно влюбиться и ошибиться
Ах, если б всю правду знать наперёд!
Тумбала, тум-бала, тум-балалайка
Тум-бала, тум-бала, смейся и пой!
Тум-балалайка, сердцу сыграй-ка
Пусть веселится вместе с тобой!


Они шел уже мимо Святого Штефана. Кривился:
- Они даже не встали. Просто сидели и, по-моему, даже подпевали. Похоже, им понравилось. Просто послушали веселую песенку. Просто посмотрели на подвыпившего кричащего мужика. Просто покачали головами по поводу вечной русской неадекватности.

Шел дальше и дальше, по черным булыжным улицам. Мимо закрывающихся ресторанов. Мимо засыпающих кофеен. Мимо гаснущих вывесок. Мимо тусклых фонарей. Мимо парочек, сидящих на лавочках в парке.

Лошадь, небрежно, вразвалочку, везущая перед ними запоздалый фиакр, измотала уже в конец своего полусонного седока. Проезжая мимо конной статуи австрийского императора, остановилась. Покосилась на статую. Мотнула головой. И пошла дальше уже рассудительно и строго, все дальше и дальше, мерно отбивая шаг за шагом по мостовой. И встряхивая горделиво расчесанной породистой челкой.


Примечания:
1. «Тум-балалайка» - название народной еврейской песни.
В переводе с идиш означает «Играй, балалайка».
2. Слово «жид» в польском языке не является ругательным
и переводится как «еврей».
Ссылки на исполнение песни, в качестве иллюстрации
http://www.youtube.com/watch?v=SLbJC8pkLuk

http://www.youtube.com/watch?v=MU7WKOQko6U

Нету пожертвований совсем.
Совсем нету пожертвований.
Помогите.
Карта
Сбербанка
Альфа-Банка
ВТБ
Тинькофф
по номеру телефона
+79216459607
Забежинский Илья Аронович

При Петре I в России в качестве казни стало регулярно применяться КОЛЕСОВАНИЕ.
Вот как выглядел российский вариант этого процесса:
К эшафоту привязывали в горизонтальном положении андреевский крест, сделанный из двух брёвен. На каждой из ветвей этого креста делали две выемки, расстоянием одна от другой на один фут. На этом кресте растягивали преступника так, чтобы лицом он был обращён к небу; каждая оконечность его лежала на одной из ветвей креста, и в каждом месте каждого сочленения он был привязан к кресту. Затем палач, вооружённый железным четырёхугольным ломом, наносил удары в часть члена между сочленением, которая как раз лежала над выемкой. Этим способом переламывали кости каждого члена в двух местах. Операция оканчивалась двумя или тремя ударами по животу и переламыванием станового хребта. Разломанного таким образом преступника клали на горизонтально поставленное колесо так, чтобы пятки сходились с заднею частью головы, и оставляли его в таком положении умирать. Он лежал лицом вверх, смотря на небо, и умирал так от шока и обезвоживания, часто довольно долго. Страдания умирающего усугубляли клевавшие его птицы.
Колесование получило законодательное утверждение в Воинском Уставе и перестало применяться лишь в XIX веке.
Хорошего вам вечера.

Ваня тут сошелся с одним сторонником (...) у меня в каментах. Потребовал у него доказательств, что режим в Украине действительно нацистский.
Ну тот по заученному:
- Памятники и улицы в честь Бандеры и и открытые разрешенные шествия ультраправых. Значит, в Украине - нацизм и правящая идеология - нацистская.
Ну и Ваня ему на это спокойно:
- В РФ тоже ставят памятники Сталину, за последние несколько лет поставили 4, сохраняют памятники и улицы в честь Ленина, всяких разных большевиков типа Войкова, возлагают цветы к могиле Сталина и коммунисты выходят на митинги и демонстрации с коммунистическими лозунгами и флагами. Значит ли это, что у нас, в России, все еще социализм по сталинскому типу и правящая идеология - коммунистическая?

"там другое"
Дети были еще детьми, и мы с ними оказались на Крите. Ездили, гуляли по острову. И вот в одном месте увидели поле с арбузами и один арбуз, свесившийся на своей плети за край поля. Дети подскочили и говорят:
- Давайте возьмем себе, он же ничей.
Я говорю:
- Слушайте, вы так горячо возмущаетесь, когда прохожие обирают малину с наших кустов, которая свешивается за забор.
- Ну ты тоже сравнил, - сказали мне дети, - то наша малина, а то - ничейный арбуз.

КОГДА О ЕДЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ О ХРИСТЕ
Наша Церковь очень много говорит о еде. Не об учении, не о догматике, не о нравственности, не о святых, не о Христе.
Не о добре и зле. Не о войне и о мире. О еде.
Что мы, прежде всего знаем о постах - когда и как в них следует питаться. Про остальные дни - что в них можно питаться без ограничений. Церковь не дает нам четких советов, что читать, что слушать, куда ходить, о чем думать, чем заниматься. Но она всегда готова указать, что и когда нам есть или не есть.
Церковь может тебе сказать:
- Ну, сегодня можешь причаститься или не причащаться. Завтра можешь пойти на службу или не пойти. Можешь читать эти книги или те. Можешь сходить в гости или погулять или не сходить. Можешь носить вещи, какие хочешь, можешь ездить на автомобиле или ходить пешком, можешь жить в городе или в деревне. Можешь жениться или оставаться холостым.
Все это размыто, расплывчато, слава Богу, свободно. Но одного Церковь не доверяет своим членам для свободного решения: что и когда есть.
Еда у нас четко расписана на целый год вперед. Как проводят время православные, покупая осенью новый церковный календарь на следующий год? Правильно, они сразу же смотрят, ранняя Пасха будет или поздняя - длинный будет Петров пост или короткий.
Меня вот даже Великим постом, а позже на Пасху поражали всегда две вещи.
Первая - это Великая Пятница. Для чего Церковь нам указывает, что в Великую Пятницу мы не должны вкушать? Понятно, что в Великую Пятницу вспоминаются самые трагические события в истории падения человечества в целом и каждого человека в частности - смерть Богочеловека. Понятно, что верующий человек переживает этот день всегда особо. Но зачем давать ему указания, как ему питаться?
У каждого из нас есть печальный опыт потери самых близких людей. Разве, при потере самых наших близких людей, кто-нибудь станет нам говорить:
- А вот сегодня, пожалуйста, не ешь.
Я уж не говорю о том, что человека, потрясенного горем, все наоборот пытаются накормить.
Почему Церковь в этом своем подробном инструктаже, есть нам или не есть, отказывает нам в простой человечности? В элементарной свободе на чувства и переживания и на их физиологические проявления?
Вторая история - про среды и пятницы начиная со второй седмицы Пасхи.
Откуда берутся посты в среду и пятницу в течение сорока дней? Или отнялся все-таки Жених?
Пасха у нас или не Пасха?
Или после Светлой седмицы это уже недо-Пасха?
Но Церковь в своих уставах говорит нам:
- Не ешь. То есть ешь, но вот этого не ешь и этого не ешь.
И в качестве пасхального такого бонуса позволяет снисходительно:
- Ну ладно, рыбку можно.
- Почему?
- Так ведь Пасха же.
Мало кто, кроме самых внимательных, помнит или посмотрел, какое сегодня читаем Евангелие.
Мало кто знает или посмотрел, что сегодня за святые, их же день, да не только что за имена, но чем прославились.
Какие сегодня особые чтения или песнопения.
Но каждый знает и каждому с амвона многажды повторят, что сегодня есть, а что не есть.
Попробуй в среду или в пятницу написать:
- Ой, что-то я сегодня Евангелие не читал.
- Тоже мне проблема, не читал и не читал. Его что, каждый день нужно читать?
Но только напиши где-нибудь в среду или пятницу:
- Съел яйцо на завтрак.
Или.
- Поджарил шашлык на даче.
Тут же тебя спросят, православный ли ты.
Очень много у нас в Церкви о еде. Кажется, значительно больше, чем о Христе.

О ПРАВЕ НА ПРАВЕДНОЕ УБИЙСТВО И О БОРИСЕ И ГЛЕБЕ
Меня как-то попросили про военную книжку какую-нибудь написать к 9 мая. Я к 9 мая не стал. Не ко времени. Решил, к дню памяти Бориса и Глеба.
Книжка, которую я выбрал, созвучна названием одному нашему военному бестселлеру. У нас он называется «Живые и мертвые». Его Константин Симонов написал. И там все, в этой книжке, про праведную войну, про войну священную, наших против ненаших, хороших против плохих.
А у них, у немцев, есть книжка «Время жить, время умирать». Написал Эрих-Мария Ремарк. И в ней все про войну неправедную, ненаших против наших.
Вроде бы, это и понятно. Симонов со стороны наших пишет. А Ремарк – со стороны ихних. По определению, он не может про праведную.
Там, у Ремарка, вот в чем суть. Главный герой воюет в России. Он прошагал пол России, пол России разрушил, уничтожил, и множество русских людей поубивал. Потом он едет в отпуск к себе на Родину, в Германию, а это уже 1943 год, судя по всему. И там наши уже достаточно уверенно бомбят немецкие города. И от этих бомбежек гибнут простые мирные немцы. Многие ранены, многие без крова остаются. А многие действительно гибнут. Но героя эти факты не ужасают и не кажутся ему несправедливыми. Настолько не кажутся, что он смиренно и безучастно, и я бы даже сказал, с готовностью и сам ждет себе такого конца.
Почему? Потому что он, главный герой, думает о том, что вся неправда, вся грязь, все разрушения, вся смерть, которые он и его соплеменники немцы принесли в Россию, заслуженно возвращается к ним самим. Заслуженно!
Да, там еще замечательная любовная линия есть, может быть, она даже и главная, я читал о ней с удовольствием. Но мне интересными были именно вот эти рассуждения о войне участника войны против наших со стороны ненаших, плохих. Вот это вот неожиданное, для плохих, христианское «Достойное по делом нашим приемлем», что в христианском понимании и означает истинное покаяние и прямехонькую дорогу в Царство Божие. И совершенное отсутствие в наших книгах, написанных нашими, совершенное отсутствие этого вот покаянного настроения. Нам не в чем каяться.
Я Симонова очень люблю, с детства. Роман этот его, он просто родной для всех нас. Герои его – нам родные. Но там ничего про покаяние нет. Ведь там же наши хорошие громят ихних плохих, тем более, ихние плохие первыми и начали. Причем тут «покаяние»?
А у Ремарка весь роман, мне кажется, именно про покаяние, про то, что «Достойное по делом нашим приемлем». В нашем, написанном хорошими про хороших, - про Победу и Героизм. А в ихнем, написанном про плохих, - про покаяние и путь в Царство Божие.
Мне это тем более интересно, что когда я читаю у Ремарка про рушащиеся от наших хороших налетов мирные дома, про страдания и смерть мирных жителей, мне не дают покоя образы живых настоящих людей. И не тех, кого убивали, а тех, кто убивал.
Я знал одного летчика, он был другом моих родителей, он мирный был такой пожилой толстогубый еврей. Трудно было представить в нем человека, который когда-то бомбил Германию, ладно и кучно клал бомбы в цель и тем самым приближал нашу Победу.
Да что далеко ходить, мой папа покойный был артиллеристом, командиром батареи, и брал столицу Австрии. У нас дома его ордена и медаль «За взятие Вены» в книжном шкафу выставлены. Мы когда с детьми приезжаем в Вену, на другой же день я командую: «Пойдемте-ка, ребята, к дедушке сходим» - это памятник Советскому Солдату с золотым шлемом на голове на Шварценбергплац.
И я понимаю, что мой папа артиллерист 70 лет назад наяривал из всех своих полковых орудий по близлежащим прекрасным венским домам, из которых вываливались в окна, в которых горели заживо, были задавлены перекрытиями, посечены осколками, просто убиты от разрывов наших праведных снарядов, которыми стрелял мой папа, безвинные старики, женщины, дети.
Понятно, что всему этому есть оправдания. Наверняка там, в этих домах, прятался какой-нибудь плохой ихний гитлерюгенд с пулеметом или с фаустпатроном. И этот плохой гитлерюгенд собирался убить множество хороших наших, которые пришли освободить всех этих мирных стариков, женщин и детей, тоже