И, может быть, это даже хорошо. Потому что это честное равнодушие ко Христу. Потому что две тысячи лет назад в Иерусалиме неравнодушные, которые в этот день постилали свои одежды, встречая земного владыку, через несколько дней поняли, что они обознались, но не могли себе в этом признаться, и, решив, что Он обманщик, потребовали Его распять. Так же, как потом русские люди распинали Христа, убивая священников, оставшихся верными мирян и разрушая храмы. Слишком уж долго, несколько столетий они встречали Его с вербочками в руках, а он ничего им не дал. Терпение иссякло.

ЧИТАЙТЕ ЧЕХОВА
Лишь однажды в жизни мне для реального дела пригодилась книжная эрудиция и гуманитарное образование.
Как-то перед Новым Годом я оказался в Москве. И товарищ пригласил меня на свой корпоратив. Он собственник компании, которая владеет торговой маркой "Дядя Ваня".
Зал. Столики. Еда, закуска. Сцена. Ведущие. И они объявляют конкурс.
Может быть, друг мой знал, что это будет за конкурс, может, просто мало кто хотел в нем участвовать. Но он как-то практически выпихнул меня на сцену. Еще там было человек восемь.
Оказалось, что ведущие устроили конкурс на тему чеховского "Дяди Вани", к которому брендированный "Дядя Ваня" никакого отношения не имел. Тот Дядя Ваня по легенде был симпатичный русский купец и на этом все вертелось. Ну а ведущие про это не подумали. И вот решили проверить работников фирмы на предмет знания текста, как они думали, первоисточника.
Ну а кто у нас, в России, читал "Дядю Ваню"? Даже в школе проходят только "Вишневый Сад" и того никто не читает.
А у меня "Дядя Ваня" - любимый текст у Чехова. Я каждым Великим постом для борьбы с унынием перечитываю "Дядю Ваню". И так сижу и сладко грущу. Потому что "бедный, бедный дядя Ваня..." - это же про меня.
Вопросы на конкурсе были типа:
- Кто сказал что "В человеке все должно быть прекрасно и лицо и одежда и т.д.".
Все, конечно, говорили, что Чехов, а я один отвечал, что это пьяный доктор Астров. И это был правильный ответ.
В итоге на все вопросы ответил один единственный человек, то есть я. Все остальные молчали. И мне за такое выступление вручили главный приз - переносной музыкальный центр. Было это в самом начале нулевых. Подарок был дорогой.
Я и детям, про это рассказываю когда, говорю:
- Хотите чего-то добиться в жизни, детки, читайте Чехова.

Я обычно рассказываю про свой пост, как он есть или как его нет, да про свою жизнь церковную. Тем более, добрые друзья как раз и спрашивают, хожу ли я в церковь, да как пощусь.
Вы помните, вообще, как раньше говорили:
- Пойти в церковь.
Слова храм не было.
Это потом, когда православные стали между собой говорить на им понятном птичьем языке появились все эти:
"Пойти в храм"
"Спаси Господи"
"Ангела за трапезой" и пр.
Ну так про пост.
Пост, в моем понимании, начался в этом году 24 февраля и, похоже, с Пасхой через неделю не закончится. Но про это позже.
Формально он начался 7 марта, вы помните.
Про диету.
Ну я третий Великий пост уже диетально не пощусь. То есть я сохраняю соотношение максимум белков - минимум углеводов. И как жил до поста, так и продолжаю жить в пост.
Развлечений особенно не было.
Кажется, мы один раз сходили в театр. В кино не были, гостей не принимали ни разу. Сами в гости тоже не ходили. Комедий и развлекательных программ не смотрели.
Но это не потому что пост церковный, а потому что пост вот тот самый, пост по жизни. Когда второй месяц к концу, а кроме новостных и аналитических программ ты не смотришь и не читаешь ничего. И разговоры дома и с Ванькой и с друзьями - только про Украину, Россию, как жить дальше.
Про то, какая жопа уже, вчера казалось, что тоже уже была жопа, но сегодня ты понимаешь, что вот она самая и есть. А завтра обнаруживаешь, что настоящая пришла она только теперь.
Разговоры про отъезды. Про посадки. Про штрафы. Разговоры, что самим делать. Ну да, кроме политических и экономических передач - бесконечные видео про эмиграцию: кто, как, куда.
И главное чувство - ощущение потери.
Потери прошлого, настоящего, потери будущего. Потери смысла. Потери себя.
Ты перестаешь улавливать самого себя, тебя как бы нет. Есть вот эта вот вся чехарда мыслей, событий, вариантов. А тебя нет.
У меня это усугубляется моими страхами, страхами Маши за меня, Вани за меня, Мити за меня, читателей, которые каждый день пишут, что боятся за меня, от всего это - все большими моими собственными страхами за самого себя.
И вопросами:
- Зачем, для чего я это все пишу, для чего рискую, почему не уезжаю, готов ли пострадать. И отупелое равнодушие к тому, что придется пострадать. И страх страдания. Но и дерзновенное какое-то чувство:
- Ну вот вам, суки, делайте со мной, что хотите.
И снова страх, потому что знаю, как только хоть немного чего-то не того - ну там повестка, или штраф, или под дых получишь. Или в темном кабинете лампу тебе в лицо из темного угла опер наставит, а у меня был такой опыт в советском прошлом... То сразу же сдашься.
Но пока ты их проверяешь на прочность, как будто.
А вот это можно?
А вот так?
Не знаю, чем все кончится, пока продолжается.
Церковная жизнь.
Я впервые Великий канон читал дома. мы с Машей читали.
Раз в неделю я ходил и хожу на преждеосвященные.
Ходил еще на Благовещение.
На этой неделе ходил два раза - в пятницу, завершал четыредесятницу, ну и сегодня на Вход Господень в Иерусалим.
Каждый раз я причащаюсь. Потому что Литургия без причастия, в моем понимании, бессмысленна. Незачем на нее и ходить, если не приобщаешься.
Что я чувствую?
Ничего.
У меня такое, знаете, окамененное состояние.
Я не очень хорошо понимаю, что я делаю в Церкви и в церкви. Но я знаю, что туда надо идти.
Я не очень горю, чтобы причащаться или вообще идти на службу. Даже мне утром обычно не хочется туда идти. Все время что-то болит, или ужасно хочется спать, у меня явные нарушения сна. Но я знаю, я опытно знаю, что всегда лучше пойти, и лучше причащаться, чем не причащаться. Опыт есть, с недоверием относиться к сиюминутному состоянию и сиюминутным ощущениям. Опыт есть, что твое состояние может меняться. Ты можешь хотеть быть в Церкви, можешь не хотеть, ничего другого, лучшего за эти годы не нашел, а опыт радости, смысла, главное, опыт Бога, здесь в этой Церкви есть. Ну и куда нам, Господи, идти, Ты имеешь глаголы вечной жизни.
Как-то так.
На Страстной хочу впервые дать себе послабление и не ходить на все службы вообще, как много лет бывало. Думаю про одну

преждеосвященную и про одну утреню с понедельника по среду. Про Великий четверг и службу 12 евангелий. Пятницу обычно пропускаю в заботах о куличах - не люблю к тому же всех этих манипуляций с плащаницей и длинных чтений. В Великую Субботу надеюсь выпросить читать Иону и про Илию. Ну и на Пасху куда-нибудь пристроюсь.
После статьи про "Анаксиос Патриарху" не ждите от меня ближайшее время проповедей на солее и фоток в подряснике.
А так, остаюсь я человеком церковным, православным.
Все еще надеюсь, что нет другого имени под солнцем, которым надлежало бы нам спастись, кроме имени Господа нашего Иисуса Христа.
Помогай нам все, Господи.

Только за сегодня.

КАККАЯ-же ты мРРРазь Илья!!!... Я поспрошаю у знающих людей, КАК такого подонка и ублюдка призвать к ответу!... Перед Россией и Богом!... Тебе подонку придется отвечать!... Уверен в этом!... Я, во всяком случае, очень в этом посодействовать постапаюсь! Не я, а Бог и Истина- Они тебя осудят и проклянут!
...
У вас в друзьях бандеровец из УПА вы не знали?
...
Провокаторов, таких как вы, нынче сажают. Ждите, осталось недолго.

По просьбам трудящихся.

КУЛИЧ И ПАСХА
Прабабушка моих детей происходила из какого-то старинного рода. Жили они в Петербурге. Знаем, что ее тетя была фрейлиной. Бабушка на Пасху пекла чудеснейшие куличи и делала необыкновенную пасху. Есть семейные рецепты, записанные с ее слов, и все семейство уже много десятилетий было уверено, что рецепты – уникальные. Когда я порывался переписать друзьям и знакомым эти рецепты, мои дети упрекали меня, что раздаю на ветер их фамильное достояние, их интеллектуальную собственность.
Однако в результате изысканий я обнаружил очень похожие аналоги этих старинных семейных пасхальных рецептов у Елены Молоховец. Очевидно, Елена Молоховец сама записывал их со слов тетушки фрейлины и публиковала с ее разрешения. Поэтому с чистой совестью предлагаю их всему православному народу, но все же прошу учесть, что во всем есть нюансы. О них – ниже.
Вот как мы печем куличи
КУЛИЧ.
6 фун. муки, 5 стак. молока, ½ стак. хороших дрожжей растворить, согрев предварительно молоко до теплоты парного или немного теплее. Когда растворенное тесто поднимется, замесить его, положив 10 желтков, 5 яиц цельных, масла чухонскаго распущеннаго 1 фунт, сахару 2-3 чайные чашки, соли 1 чайную ложку, кардамону, мелко истолченнаго ½ чайной ложечки, 10 капель лимоннаго масла или лот ванильных капель, или 10 капель розоваго масла, изюму и миндалю по одному стакану, из которых оставить часть на украшение, все вместе замесить и дать подняться.
Тесто должно быть довольно густо, чтобы совершенно не приставало к столу. Когда тесто хорошо поднимется, то начать разваливать его и в то же время затопить печь. Сделав куличи, оставить их подняться в теплом месте, пока печь не будет совершенно готова. Никак не нужно спешить сажать куличи, пока они не поднимутся, что бывает иногда довольно долго, тогда как тесто густое трудно поднимается. Перед тем, как сажать в печь, украсить изюмом, цельным и шинкованным миндалем, смазав разбитым яйцом с молоком.
Эти куличи почти всем нравятся, тесто совершенно не похоже на булочное. Точно таким же манером делается и кулич с шафраном, но тогда не нужно класть кардамону, а на эту пропорцию положить ½ чайной ложки растертаго в порошок шафрана, который предварительно высушить на очень теплой печи, завернув его хорошенько в бумагу, чтобы не выдохся и растереть с маслом. Шафрану можно прибавить и убавить по вкусу.
Выдать:
• 6 фун. муки.
• 5 стак. молока.
• 1 ст. дрожжей, 10 желтков.
• 5 яиц, 1 ф. масла.
• 2-3 чашки сахара, 1 лож. соли.
• ½ ложки кардамона или шафр. с ½ зол.
• 1 стакан изюма, 1 стакан миндаля.
• 2 яйца смазать тесто.
Комментарий
1. Молимся
2. Я делаю обычно двойную или даже тройную порцию. Куличи, если удаются, получаются очень необычные, вкусные и, главное, ароматные. Желающих получить их в подарок хоть отбавляй.
3. Добавляем полстакана Святой воды.
4. Дрожжи покупаем датские сухие – хороший результат. Кладем в 1,5 раза больше, чем указано в инструкции к дрожжам, т.к. тесто очень тяжелое и поднимается трудно.
5. Не кладем миндаля, лимонного и розового масла вообще. Только ванилин, кардамон и шафран.
6. Кардамону кладем много. Причем желательно купить кардамон в зернах, почистить и растолочь прямо перед приготовлением теста. И аромату будет больше, и домашним есть чем заняться.
7. Цветки шафрана мы кладем не вместо, а наряду с кардамоном. Для этого небольшой пучок цветков шафрана кладется в рюмку и заливается водкой. Настаивается полчаса и выливается в тесто.
8. Изюма кладем стакана 2 – 2,5 на одну порцию.
9. Очередность такова. Вечером в Великую Пятницу накануне Великой Субботы часов в 10 вечера ставим опару: все молоко (подогреваем, чтобы было теплое, но не горячее), все дрожжи и пару стаканов муки. Размешиваем тщательно, чтобы дрожжи растворились полностью.
10. Часа через 2, когда опара поднимется, замешиваем тесто в большой кастрюле. На это уходит час-полтора. Главное – как следует вымесить тесто, когда уже вся мука положена. Вымесить можно только руками. Справиться с эти может только мужчина. Миксер не поможет. В качестве пособия смотрим фильм по Горькому.

То ли «В людях», то ли «Мои университеты», там показано, как Алеша работает тестомесом.
11. Накрываем полотенцем, ставим кастрюлю в теплое место.
12. Ставим будильник часов на 5 – 5:30 утра. Если тесто поднялось, смазываем формы сливочным маслом (на смазывание форм уходит до полукилограмма масла, поэтому следует купить в запас) и кладем тесто в формы на 1/3 объема, оставляем на 1,5-2 часа подниматься и ложимся еще поспать.
13. Потом выпекаем, наблюдая, не горит ли низ или верх, в зависимости от духовки. Если горит низ, ставим в духовку мисочку с водой. Если горит верх, накрываем верх куличей смоченной в воде калькой.
14. Не забываем запастись заранее отструганной и заостренной длинной тонкой палочкой, чтобы проверять готовность куличей. Мы последнее время используем деревянные палочки для шашлыков.
15. Каждая партия печется 35-45 минут, в зависимости от духовки.
16. В качестве форм используем старые алюминиевые и медные кастрюльки, оставшиеся от бабушек. С тоски можно купить несколько тефлоновых форм. Хорошо, когда форм много. Есть куда выложить тесто, чтобы куличи поднимались, пока пекутся предыдущие партии. Очень хороши одноразовые бумажные формы для куличей.
17. Из оставшихся от теста белков можно сделать белую помадку. Смешиваем с сахаром и мажем куличи, пока не остыли. Мама моя делала так.
18. На всю работу от опары до окончания выпечки уходит 16-18 часов. Зато у вас на выходе два ведра необыкновенно вкусных куличей. И толпа осчастливленных друзей и родственников, которые на наши куличи записываются загодя.
Вот рецепт Пасхи
3216) ПАСХА ЦАРСКАЯ.
• 5 фун. свежаго, протертаго сквозь сито, творога, 10 сырых яиц, 1 фунт самой свежей сметаны, сложить все в одну кастрюльку, поставить на плиту, мешая постоянно деревянной лопаточкой, чтобы не пригорело.
• Как только творог дойдет до кипения, т.е. покажется хотя один пузырек, то сейчас же снять с огня, поставить на лед и мешать, пока не остынет совершенно.
• Тогда положить от 1 до 2 фунтов сахара, толченаго с одною палочкою ванили, толченаго очищеннаго сладкого миндаля ½ стакана, ½ стакана коринки, размешать все хорошенько, сложить в пасочницу, выложенную салфеткою и положить под пресс.
В исполнении моей жены по рецептам ее покойной бабушки из фрейлинского рода это выглядит так:
• 2 кг творога
• 10 яиц
• 400 г сливочного масла
• 800 г «хорошей свежей сметаны»
• 600-800 г сахарного песку
• 1 столовая ложка молотого мускатного ореха
• ванилин
Комментарий
1. Молимся
1а. Покупаем мягкий обезжиренный творог в баночках – он не крупитчатый, его не надо перетирать. Пасха при этом получается чудесная – нежнейшая и однородная.
2. Мы не кладем ни миндаля, ни коринки. Лучшая и чудеснейшая специя для Пасхи – толченый мускатный орех (готовый, измельченный в порошок). На такую порцию – 1-2 столовые ложки мускатного ореха.
3. Фокус в том, чтобы не дать пасхе закипеть. Нужно постоянно помешивать и довести до “первого пузырька”, а потом сразу поставить в ванну, наполненную холодной водой. Но конечно, чтобы вода не попала в саму Пасху.
4. Вместо пресса мы используем марлю, сложенную в 2-3 раза. Берете пустую кастрюлю, на нее ставите дуршлаг, в дуршлаг стелите большое полотнище сложенной марли с длинными свободными концами. Потом выливаете туда Пасху, концы крест-накрест связываете и подвешиваете на какой-нибудь крюк стечь. Вниз подставляете кастрюльку. Даете ей стекать часов 5-6, потом в марле же кладете в форму и ставите пресс. Еще на 3-4 часа. Тут главное соблюсти меру, чтобы Пасха не была водянистой, но и не пересушить ее. После всего, если есть форма, выкладываете в форму, если нет, то прямо в марле ставите в холодильник.
Обещаю, что ничего вкуснее на свете не существует. Это вообще не похоже ни на какую творожную массу. Это похоже только на Рай.

МАМА И ЕЕ ЖИЗНЬ
Мама моя, простая сибирская омская девочка, из самых пролетарских низов, дочь полуграмотных родителей, в первом браке была замужем за образованным евреем, за моим папой, он был старше ее на 36 лет.
Они прожили 8 лет.
Потом за сверстником, он был русский, тот самый дядя Толя, человек был простой и пьющий. Они прожили 4 года.
Потом были всякие многочисленные романы, без какого-то национального и культурного предпочтения.
Потом она снова вышла замуж за еврея, Эммануила Исааковича. Он был старше ее на 22 года. Они прожили 5 лет.
Потом она ушла от него к очень простому русскому пареньку, который был моложе ее на 10 лет. Они прожили 18 лет вместе.
От него она ушла к еще более простому псковскому парню, который был младше ее уже на 18 лет, то есть был моим ровесником. Он был, конечно, же русский.
Уже когда она переехала из Пушкинских Гор в Питер, у нее пошли инсульты и началась деменция, я ее год селил в санатории "Северная Ривьера", в Зеленогорске на берегу Финского залива. И там она познакомилась с человеком, которого звали Рафаил Савельевич. В свои 87 лет, он все еще был главным конструктором каких-то глубинных бомб. Маме было 66 лет, но деменция.
Рафаил Савельич, был еврей, разумеется. Лет десять как схоронил жену. И завел любовницу. Не старую еще, лет 75-ти. И с этой любовницей он раз в году, в августе ездил в этот самый санаторий. И вот в тот год, когда там жила мама, за месяц до запланированной давно уже поездки случилось несчастье. Любовница умерла.
И он приехал, ведь путевки были уже оплачены. Он ходил тихий, неопределившийся такой. И все доктора и нянечки, которые его десятилетиями там уже знали, ему ужасно сочувствовали. И пытались помочь ему наладить свою личную жизнь. И там оказалась моя мама. И они там оказались с ним за одним столом. И потом они случайно как-то там стали гулять по дорожкам. А потом сидеть на берегу залива. А потом мама ему начала рассказывать про Пушкина. Это было в 2014, деменция была, но про Пушкина она еще могла тогда рассказать. И любимого Гумилева еще могла читать вслух. А он любил такую, знаете, поэзию: Симонова, Некрасова, Лермонтова.
Это те стихи, которые любил когда-то мой папа. А папа для мамы всегда оставался легендой, и когда я приезжал к ней, она, как девочка, волнуясь, рассказывала мне про Рафаила Савельевича и про то, как же он похож на папу.
Рафаил был старше ее на 21 год.
Потом он уехал.
И звонил ей.
И она звонила ему.
У него никого не было. Ни детей, ни родных.
Они звонили друг другу.
Иногда он приезжал.
Они гуляли по дорожкам.
Это продолжалось года два.
Он приезжал только в самом начале, потом перестал.
Только звонил.
И она звонила.
Мама ждала, когда он сделает ей предложение.
- Ты знаешь, сынок, мне кажется, что у меня в жизни было только два мужчины, - говорила она мне, - твой папа и Рафаил.
Он продолжал звонить. Они разговаривали часами.
А мама просила меня взять у нее паспорт и поменять его, чтобы в нем не видны были ее предыдущие браки. Почему-то ей было это неприятно, что он узнает про ее брак с тем простым русским парнем, который был моложе ее на 10 лет.
Потом я перевез ее в Лисий Нос.
Он звонил.
Потом мы сменили три квартиры в Лисьем Носу, нигде она уже не уживалась.
Он звонил.
А потом мы переехали в пансионат.
А потом она как-то постепенно разучилась сама набирать номера на телефоне.
А потом она разучилась и как это отвечать на звонки...
А потом она в пансионате встретила Юрий Федоровича, помните того 87-летнего капитана дальнего плавания, который ничего не мог вспомнить в том числе и кто она и как ее зовут, я вам про него рассказывал. И мама в него влюбилась.
А потом, когда я спрашивал ее, помнит ли она Рафаила, она удивленно смотрела на меня и спрашивала:
- А кто это?

У нас с младшей моей сестрой Наташей есть любимая история.
Когда она собралась в начале нулевых уезжать в Израиль, и что-то там непонятное было с подтверждением ее еврейских корней, маму пригласили на беседу в Израильское консульство.
Мама пошла, и ее стали спрашивать об обстоятельствах ее брака с Эммануилом Исааковичем. И задавали

какие-то дурацкие вопросы, которые выводили маму из себя.
Наконец, она не выдержала и достала мое свидетельство о рождении, где написано, что папа мой - Забежинский Арон Захарович, а сам я - Илья Аронович.
- То есть Вы русская? - спросила консул, - А у обоих Ваших детей отцы евреи?
Мама встала, посмотрела на тетеньку-консула сверху вниз и произнесла:
- Я рожаю своих детей только от евреев.

Юрий Федорович умер в ковидное лето 2020, за год до мамы. Они ходили, взявшись за руки. Она кормила его фруктами или шоколадкой, просто сидела, читала ему журнал или какие-то книги Тынянова или Эйдельмана, которые у нее лежали на полке, и в которых, казалось, она сама уже ничего не понимала. Хотела за него замуж.
Говорила:
- Иленька, ну почему нам нельзя пожениться? Посмотри, как мы любим друг друга. У меня в жизни было только два мужчины - твой папа и Юрий Федорович.
Когда он умер, ей не сказали. Просто увезли его рано утром. А она не удивилась, когда он не вышел на завтрак. И не стала заходить к нему в комнату, чтобы спросить, почему он не вышел. И еще целый год она прожила и ни разу про него не спросила. А мы не напоминали. Потому что не знали, что нужно будет отвечать.

ДВА ДНЯ ДО СТУДНЯ
На Вербное ели корюшку. Корюшка – это такая рыбка. Невзрачная, но ароматная.
Пахнет первым весенним огурцом.
Когда-то огурцы на столе только весной появлялись.

Корюшка – символ Петербурга.
Как Путин.
Или как Медный всадник.
Весенний символ. Весна в Петербурге пахнет корюшкой.

Бабушка – моя теща – долго смотрела, как зять – то есть я – радостно потребляет корюшку. И, покачав головой, спросила:
- Студень на Пасху сделать?

Теща моя готовит чудесно. Лучше моей тещи готовит только моя жена. Точнее, я бы сказал: к этим двум женщинам по части кулинарии у меня претензий нету.

На Страстной бабушка едет на рынок. На рынке она идет к тетеньке, у которой уже лет тридцать покупает мясо на студень.
И покупает она там, представьте себе, не голяшку. Разумеется, не голяшку, в которой одни жилы, а мяса самая малость. И, конечно же, не кострец и не оковалок. Слишком дорого и никакого навара.
Нет-нет, на рынке бабушка покупает только подбедерок и, конечно же, мостолыгу. От них в бульоне самые крепость и густота. А тоненькие мясные волокна придают студню неизреченную нежность и чудесный воздушный узор.
Студень варится ночью. Несколько долгих часов. Потом под утро в него кидают лук и морковку. И зеленую сельдерюшку. И какие-то белые душистые корешки.

Обещание студня на Пасху укрепляет уверенность в завтрашнем дне. Дает силы бороться с унынием навалившегося бытия.

Просыпаясь в Великий Понедельник, отвозишь в школу детей, далее следуешь в храм на Преждеосвященную и согреваешь себя надеждой:
- Шесть дней до студня.

На службе стараешься о студне не думать.
Тропари часов с земными поклонами усердно содействуют таковому воздержанию.
Под невнятное чтение псалмов, однако, мечтания вновь пробуждаются. И незаметно доходят до высочайшей точки.
В воздухе уже пахнет чесноком и мясным бульоном.
Рука тянется в поисках вазочки с хреном.
Волокна мяса застревают между зубами.
Тщетно пытаешься извлечь их оттуда языком.

Евангельские чтения возвращают сознание на место. Мысли о студне отступают.
Молитва Ефрема Сирина загоняет чревоугодливые помыслы куда-то в район солнечного сплетения. Где они и прячутся до нового чтения псалмов.
Дальше студень не раз еще пытается взять реванш на «изобразительных». И даже прорывается на саму Преждеосвященную.
Здесь на выручку приходит «Да исправится молитва моя». Причем Бортнянский содействует борениям со студнем эффективней, чем прочие композиторы.
«Исход» укрепляет слабеющие силы подвижника. Книга Иова не оставляет студню ни малейшего шанса. На «Ныне Силы небесные…» наступает долгожданная тишина.

Вечернее богослужение в эти дни немногословно и аскетично. «Се жених…» и «Чертог твой…» покаянной своею красотой умеряют пыл разыгравшегося сластолюбия.

Выходя на улицу с утрени, видишь алый закат над заливом.
Кружащихся над водою чаек.
Обалдело зажмуриваешься.
Вдыхаешь невский весенний воздух.
Чувствуешь запах корюшки.
И на выдохе, не выдержав, произносишь:
- Пять дней до студня.

Во Вторник история повторяется. Но повторяется уже с вариациями на важнейшие для Великого Вторника темы. Куда поехать летом отдыхать.
«Иже на всякое время, на всякий час…» Жена, разумеется, хочет на Майорку. А я предпочел бы Крит. На Крите живут Православные. А мы Православные Православных любим.
«Иже в шестый день же и час…» прерывает благочестивые размышления о Крите.
После земных поклонов мысль успокаивается, затихает. Но с началом девятого часа возвращается обратно на Крит.
На Крите живут греки. Там много старинных храмов. Там красивые горы. По горам раскиданы уютные живописные белые домики.
Как чудесно теплым критским вечером остановиться в такой вот деревеньке. На площади под огромным раскидистым платаном присесть за столик сельской таверны. И заказать. Что бы там заказать?
Ах, да:
ароматные дзадзики с критскими травами,
пахнущие дымом сувлаки на шпажках,
нежнейшее стифадо из молодой говядины
и критский салат из помидор, с козьим сыром и сушеным хлебом.
Ну, да и кувшин домашнего греческого вина!

«Иже в девятый час…»

пытает

ся вернуть тебя с земли обратно на небо.
Вечер Великого Вторника беспокойным балтийским ветром шепчет таинственно и влажно:
- Осталось четыре дня до студня.

Помыслы Великой Среды становятся богаче и разнообразней. К ожиданиям студня и мечтаниям о греческом лете неожиданно добавляются воспоминания о первой любви.
Они приходят на третьем часе.
Это было тридцать лет назад. И она была ужас, как хороша.
Маленькая.
Тоненькая.
Со вздернутым носиком.
Я пригласил ее танцевать. А она мне отказала.
Я подарил ей цветы. А она их выбросила в окно.
Нет, все-таки она была дура. Потому что взаимностью ответить не сумела.
Да и что бы я делал, если б она ответила?

«Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!»
Последняя в Великом посту кафизма перемежается целомудренными размышлениями.
Размышлениями о том, что, впрочем, и эта девушка в синей кофточке и белом платке, которая стоит перед тобой в очереди на исповедь, значительно уступает той, не принявшей тебя, давнишней.
Маленькой.
Тоненькой.
Из двадцатого века.
Ну, и не о чем тут размышлять. Не о чем.
«Помяни мя, Владыка, егда приидеши во Царствии Твоем!»
Все. Опускаемся на колени.

А вечер Великой Среды уже приговаривает чуть слышно:
- До студня осталось три дня.

Великий Четверг кажется водоразделом. После Тайной Вечери мысли о студне, Крите и первой любви, словно конница фараона, тонут в волнах приближающейся Великой Пятницы.
Вечером, когда Двенадцать Страстных Евангелий прочитаны, в храме наступает особенное безмолвие. Люди прячут глаза. Молчат. Изредка кивают знакомым, прощаясь.
Голоса дрожат. У многих на глазах слезы.

В неподвижном вечернем воздухе повисает главное:
- Все. Приехали. Мы Бога убили.

И кажется уже невозможным прошептать даже в мыслях:
- До студня осталось два дня.

…отчего же невозможно? Вполне возможно…

В Пятницу вечером, раздавленный погребением Господа.
И какою-то всеобщею открывшейся Вселенскою тишиной.
С сердцем сокрушенным возвращаешься из храма.
- Кого погребли? Кого похоронили?
- Да, Бога! Бога, убитого нами же.

Вернувшись домой, берешь телефон. И, на всякий случай, звонишь теще:
- Ну, как там студень? Варится? Не купить ли хрену?

*

Пасха!
Хочется подобно иерусалимскому арабу посадить всех вокруг на плечи и бегать по городу, крича на весь белый свет:
- Христос Воскресе! Люди! Что же вы спите! Что ж вы прильнули к своим телевизорам! Выходите! Хотя бы откройте окна! Радуйтесь с нами! Потому что воистину Воскресе Христос!
На приходской трапезе говорю слово:

- Вы знаете, прошедший пост, и наступившая Пасха в очередной раз показывают нам, что Бог любит нас совершенно просто так.
Безо всякой причины.
Ни за что.
У Него просто нету причины нас любить.
Ни-ка-кой.

Наш пост был не пост.
Наша молитва – не молитва.
Наша скорбь – не скорбь.
И радость – не радость.

Ему не за что нас любить.

В связи с этим, мне, знаете, что интересно:
А зачем Он по Воскресении снова пошел к апостолам? Зачем? Почему Он не пошел к другим?
Они же Его предали? – Предали.
Они Его бросили и разбежались.
Спросите любого современного человека, чего вы никогда не простите ближнему? Он ответит: предательства.
Мы не мыслим сами себя предателями… Понимаете? Ну, никак не мыслим.

А зачем Он обратил римского воина, который ребра пронзил Ему копьем?
Мы не мыслим себя мучителями…

А для чего Он исцелил Малха, который пришел схватить Его в Гефсиманском саду?
А Павлу-гонителю зачем Он явился?
Мы не мыслим себя гонителями Истины…

Но кто же мы тогда такие, хотелось бы понять? Наше-то какое место во всей этой истории?
Вот мое лично место? Какое?

Есть такая молитва, которую многие из нас произносят каждую неделю. Некоторые – хотя бы раз в месяц. А кто-нибудь – раз в год.
Это молитва Иоанна Златоуста «Ко Святому Причащению».
В ней есть одна фраза, которая звучит, как приговор.
«От них же первый есмь аз»
Помните?

«Пришедый в мир грешныя спасти» - это про нас. Это мы признаем. Это, как утешение.
А «От них же первый есмь аз» - это, как приговор. И это вряд ли про нас.

Но поскольку слова м

олитвы начинаются с нашего обращения непосредственно к Богу:
«Верую, Господи, и исповедую».
То шансов отмолчаться нету.
Я что? Я действительно перед людьми и перед Богом исповедую, что я первый из грешников?
Или я притворяюсь и вру?
Так вру? Или исповедую?
И что я, собственно, исповедую?

А вот то, что не «один из». Понимаете?
И даже не «один из первых».
Я просто первый!
Я – первый грешник!
Я – худший!
Я!

Апостолы разбежались? Нехорошие апостолы?
- От них же первый есмь аз!

Петр отрекся трижды?
- От них же первый есмь аз!

Воин пронзил сердце Христово?
- От них же первый есмь аз!

Павел гнал Христа?
- От них же первый есмь аз!

Дальше – не лучше.

Иуда предал Христа?
- От них же первый есмь аз!

Пилат предал Его на пропятие?
- От них же первый есмь аз!

Воины терзали плетками Его тело?
- От них же первый есмь аз!

Каиафа всеми неправдами добился Его смерти?
- От них же первый есмь аз!

Я – хуже, чем Каиафа…


Вот мы с вами сейчас встречали воскресшего Христа. И читали эту самую молитву перед причастием.
Завидев своего Спасителя, мы ему честно и сокрушенно признались:
Мы были худшими, Господи!
Мы были хуже, чем твои мучители.
Мы были гаже, чем твои предатели.
Перед Тобой, Господи, совершенно никчемный материал.
Неужели Ты этого не видишь?
Теперь я понимаю, почему Ты пошел к апостолам.
Потому что мы еще хуже.
Так зачем же Ты пришел к нам?

- Неужели Ты не видишь, что Ты мне не нужен, Господи! – хочется мне заорать Ему, стоящему на пороге.
- Мне даже студень дороже Тебя! Простой говяжий студень!
- За миску студня я бы продал Тебя! Даже не за сребреники, а всего лишь за студень!
- Выйди от меня, Господи! Потому что я – первый грешник!
- Я – худший!
- Я!

- Отче, - хочется мне прошептать Ему. Ему Воскресшему! Входящему к нам во Славе!

- Отче! Я согрешил против Неба и пред Тобою, и уже недостоин называться сыном Твоим!

А Он? А Он, представляете? Подходит. Обнимает меня за плечи. Прижимает меня к Себе, гладит по голове и говорит:
- Да, ладно …
Просто ты был мертв и ожил.
Пропадал и нашелся.
Принесите ему лучшую одежду.
Заколите откормленного теленка.
Станем есть и веселиться!
Кстати, бабушка просила передать тебе студень.

Я бы все эти замечательные рассуждения про то, что американцам и НАТО надо было в своем поведении учитывать психотип Путина.
А еще чудесные, знаете, эти образы, что не надо дразнить бешеную собаку. Если дразнишь, будь готов, что она вцепится в тебя. Или даже порвет тебя на части.
Или вот это, что американцы, как сутенеры выпустили полуголую девочку на улицу, по которой знали точно пойдет маньяк... И они теперь несут равную ответственность вместе с маньяком.
Я бы эти все образы и сравнения предложил самому Путину.
А он-то согласен, что у него такой ведущийся на "слабо" психотип?
Или что он бешенная собака?
Или что он и правда маньяк?
Слушайте, Путин сформировавшийся ответственный человек, в том смысле, как он сам понимает ответственность, и не надо его унижать всякой такой фигней, типа что Байден затащил его в капкан, как хороший охотник медведя.
Он не бешеная собака.
И не маньяк.
И не медведь.
Он государственный лидер, безусловно принятый и уполномоченный на действия своим народом и поддерживаемый этим самым народом.
Народ упивается его поступками.
Народ оргазмирует от каждой выпущенной по врагам ракеты.
И не надо придумывать им обоим экскьюзы.
Дайте уже ему и его народу понести все плоды и всю ответственность за совершаемое.
Я-то согласен, что и украинцы и Байден вели себя провокационно.
Что война эта, ослабляющая Путина и разваливающая Россию, на руку всем, кто хочет покончить с этим непредсказуемым деятелем в Кремле.
И я сам каждый день про это талдычу Ване.
Только вот незадача.
Путин и русский народ с этим не согласны, что они несвободны, что они ведомы, и что их затащили в капкан, вот беда.
Они продолжают верить в свое величие, в свою безупречность и правоту. В то, что количество уготованных им ништяков перевалит незначительные возможные неудобства.
И продолжают оргазмировать.
Дадим им насладиться.

Писателю на праздничный стол.
Пока не посадили.
Сбербанк
Тинькофф
Альфабанк
ВТБ
79216459607

+79216459607

Вот Ниневия, например... Казалось бы, покаяться надо всему народу, и Господь пройдет, оставит, помилует свой народ.
А только кому каяться-то?
Мы, которые против войны, мы ни в чем не виноваты. Мы же против. В чем нам каяться?
А те, которые за войну - тоже каяться не станут:
- Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за ними.
Нету повода для покаяния вообще ни у кого, понимаете, ни малейшего.

Это лукавый подход осуждать тех, кто переживает за убийство и страдания людей в Украине, под предлогом "а почему вы за всех остальных не заступаетесь".
То же самое, как прочитать в ленте информацию благотворительного фонда про больного ребенка, решить помочь ему и, в итоге, не помогать под тем же предлогом:
"Так ведь я же остальным всем не могу помочь, следовательно и этому помогать не должен".
Так устроена жизнь, что мы можем оперировать только теми фактами, про которые мы узнали, и сочувствуем не миру вообще, не всем людям вообще, а конкретным людям, чьи горькие истории затронули наши сердца и души.
Вспомним история про доброго самаритянина.
Он не вообще всем помогал, а тому, на кого наехал по дороге. Вот именно попавший в наше информационное поле человек или люди, которые страдают, именно их Господь посылает нам, чтобы мы проявили к ним любовь.
Именно они и есть те самые ближние, которых нам надлежит возлюбить как самого себя. А рассуждения обо всех остальных и неведомых - от лукавого.
Давайте, по этой логике, тогда обвиним все благотворительные фонды в нечистоплотности и пиаре именно своих подопечных. Или людей, которые просят помощи для своих родных или знакомых. Ведь они же не пиарят и не просят помощи вообще всем нуждающимся в помощи на этой земле.
Мне кажется, когда Господь спросит у нас, помогал ли ты или хотя бы сочувствовал хоть кому-нибудь, Он не будет спрашивать про всех-всех-всех. Он будет спрашивать про тех, про кого мы знали, но остались равнодушны. И наша отмазка:
- Не мог же я им всем сочувствовать, ведь не они единственные нуждались тогда в помощи и сочувствии, а всем я помочь никогда не смог бы.
Она так и останется отмазкой в очах Божиих.

Русские православные не пишут писем и воззваний заступиться за Украину и прекратить (...).
Они не пишут Патриарху Московскому.
Они не пишут ни одному архиерею.
Вдруг какой-нибудь самый завалящийся епископ взял бы да и заступился, призвал к милосердию.
Вспомнил бы про "Блаженны миротворцы...".
Один! Один хотя бы плюнул и сказал:
- Да пропади они пропадом мои митра, посох и мантия! Окончу жизнь простым монахом. Заповеди Божии важнее.
Но нет, русские православные знают опытно, здесь нет миротворцев.
Здесь все важнее заповедей.
Здесь некому писать.
Пустыня.