Хотел ли Лазарь, чтобы его воскрешали?
Болел человек тяжело, страдал.
Отмучился.
Умер.
Три дня покоя, три дня смерти, на четвертый:
- Лазарю, гряди вон!
Встал и пошел.
А куда деваться?
Еще неделя, и Господь вывел бы его из ада с прочими праведниками.
И живи себе в раю.
Но нет:
- Лазарю, гряди вон!
И надо выходить. В пеленах.
Представляете, как это в пеленах выходить.
И еще 30 лет жить, быть изгнанным, отправиться на какой-то Кипр, там стать епископом.
И снова все то же.
Болезни, усталость, грехи, страсти. К женщинам тянет...
Жрать охота.
Пятка чешется или там спина.
Летом жарко, зимой холодно.
Пить. Дайте пить.
И снова: женщины, страсти, евреи вокруг. А на Кипре - греки.
Лежал бы себе и лежал во гробе.
Я полжизни боялся смерти. Смерти как небытия. Потом в Церковь пришел и успокоился, понял, что смерти нет. Что умереть не удастся. Что будет дальше жизнь. Вроде, радовался.
А теперь все чаще думаю:
- Ну и смерть, ну и небытие.
Но, похоже, не дадут.
- Лазарю, гряди вон!
Придется выходить.

В конце концов, история про Лазаря – это история про людей, про каждого человека, про меня. Лазарь – это я сам, которому Бог дал свободно избрать смерть, то есть понести все последствия греха, что мы и делаем каждый миг своей жизни – избираем не жизнь, а смерть, не Бога, а «небога». И умираем.
Лазарь это я - который умер, к которому Господь поспешил из любви. Которого застал уже смердящим. Над которым Сам плакал. И которого Сам воскресил.
Так именно читала это место в Евангелии святая проститутка Сонечка Мармеладова нераскаянному убийце Родиону Раскольникову в своей квартирке на Екатерининском канале, который отрекся от Бога, сам решил стать «яко бози», и как следствие пережил личный полный крах, личную, казалось бы, необратимую смерть.
А вышло, что ты Богу друг, как Лазарь был Ему другом, что ты никакой не отдельный божок, а ты чадо Божие, ты тот, кого Он любит, и поэтому Он, Бог, поспешит к тебе и воскресит тебя.
Слова Христа:
- Лазарю, выйди вон!
Это слова ко мне:
- Ты умер, ты смердишь, и нет уже никакой надежды, и все близкие уже тебя похоронили. И даже Богу говорят, дело-дрянь, поздно, ничего уже не выйдет. Не ходи. Не отваливай камня.
Но приходит Бог, плачет над тобой, а потом взывает к тебе «Выйди вон!» и воскрешает тебя.
И ты выходишь из тьмы гроба на Свет, к Богу, обвитый пеленами и лицо твое покрыто платком. Ты только что был труп и разлагался. А уже ни следа смерти. Бог обнимает тебя, и говорит «Вот, он был мертв и ожил, будем веселиться. Заколите упитанного тельца!».
Вот такая история.
Из Великопостного дневника.

Отец Vladimir Zelinsky ,Брешия, Италия.
Via Crucis в Риме. Процессия перед Колизеем, освещенным изнутри, несущая крест. 14 стадий по стопам свершения Страстей Христовых, т.е. остановок для размышлений и молитв, включающих «Отче наш» на латыни. От ареста в Гефсиманскому саду до снятия с Креста. На 13-ой стадии (смерть на Кресте), вызвавшей столько пререканий, крест несут русская и украинка, обе давно живущие в Риме. Пишут, что они подруги. Крест они держат вместе, хотя обычно его несет один человек. «Перед лицом смерти, читает папа Франциск и слышит, вероятно, миллиард человек на земле – молчание красноречивее слов. Но это молитвенное молчание. Молись каждый в сердце своем». Длится минуту.

Собралось, как обычно, несколько тысяч человек. Как обычно, удивительная слаженность огромной толпы, поражающая человека со славянским опытом. Все с зажженными факелами в красных ободках, чей цвет отсылает нас к мученичеству. В прошлые годы в Крестном пути участвовал православный священник, шел пост, и священник был в черном, женщина пастор, а год назад – заключенные, их судьи, врачи, тюремщики.

Сквозящая тема: примирение под знаком Креста. Однако тема вчерашней Via Crucis – семья, супружество, любовь. Даже и с кризисами. Необычно много детей, не только в толпе, но и среди «крестоносцев». Все расы и в толпе и среди несущих крест. Впервые вижу новорожденных на руках у матерей. Это инициатива папы, автора энциклики «Радость любви».

Наблюдая год за годом, понимаешь, насколько разошлись наши традиции. Это не то христианство, которое говорит о твоей виновности перед Богом, судит твой грех и готовит к Страшному Суду. И в этом ожидании не так важна и война. Здесь же оно негласно уже отказалось от суда, избегает вспоминаеть о грехе, принимает, по крайней мере, в намерениях своих, тебя в мире тем, каков ты есть. Оно прочитало Евангелие как манифест человечности, упор на котором усиливается от папы к папе.

Над толпой – луна, она всегда приходит, чтобы участвовать в церемонии. Полная, огромная, словно домашняя, кажется, ее можно потрогать рукой.

Не сразу встаю, задерживаюсь перед экраном. Все благостное, мирное, лунное тотчас обрывается; вослед идет специальная программа об Украине, прямо с места. Трупы на улицах, артиллерийские залпы, танки Z и V, прущие дулами прямо на вас, дома, дома, дома после бомбежек, словно с содранной кожей, полуживые тела детей, извлекаемые из-под руин, старуха, прижимающая к груди ошалевшего кота...

Доколе, Господи, доколе?
Но чувствуешь, что и эти слова становятся не нужны.

Сегодня Лазарева суббота.

А я согласен с Римским Папой.
Два месяца устраивать танцы по поводу 10.000 беженцев из Ближнего Востока, давать им замерзать, травить газами, обливать из водометов. А потом без слов и без проверок принять рассово близких 4 миллиона украинцев.
Это не про то, что украинцев не надо принимать. Обязательно надо.
А про что-то другое. Ну, вы понимаете...

Путин, въезжающий в российские города на танке под триколором - это же не Иисус Христос на ослике.
Ему навстречу выходит народ, русский народ, измученный несправедливостью, уставший от обид.
Великий богоизбранный Святой Русский Народ, уроженец Святой Руси, Святой России, Святой Российской Империи, Святого Советского Союза.
Народ, который делал всю свою историю только добро, был всегда только справедливым, только щедрым, только честным, только великодушным, народ-праведник. Народ, которому нечего стыдиться и не за что просить прощения.
И в то же время народ обиженный и униженный. Народ, в бедах которого всегда виноваты инородцы. Или иностранцы. Или происки врагов. Народ, который свое величие прописывает в специальных законах, в которых предписывает наказывать тех, кто в этом величии усомнится. Этот народ выходит встречать Путина. Одежд, конечно же, не постилает, одежды нынче не дешевы. Но ликует.
Путин на танке. Путин - человек, который всем сказал - мы великие. Мы - праведники. Мы всегда правы. А кто не согласен - пускай дохнут. Пускай в ад идут. Мы их всех уничтожим, и тогда им ад. И вот радуйтесь, мы их всех уже уничтожаем!
Теперь мы заживем новой необыкновенной великой жизнью. Которой только и достоин такой великий народ как мы.
Тут кто хочешь, будет ликовать. Кто хочешь выйдет встречать Путина на танке.
Его не распнут, понимаете?
Ведь Путин пришел не для того, чтобы его распяли. И он никогда не позволит себя распять.
Он пришел не для этого. Он пришел, чтобы вернуть нам чувство достоинства, гордость, самооценку, вернуть нам величие.
А Христос этот ваш был левый, совершенно левый, липовый и никакой не царь. Со всей этой мутотенью, про любовь к врагам и "вложи меч свой в ножны". Это все просто чушь какая-то. Пускай кто-нибудь осмелится к нам со всей этой хренотой приставать. Таких не то что на крест, а лучше, по-нашему, по-русски - на сук, или в прорубь.
Ну, правда же, давайте только представим, что такой вот чудак станет нам сейчас что-то такое проповедовать?! Ну там, про другую щеку, например. Русскому, всегда правому, человеку говорить про другую щеку!
У кого-нибудь есть сомнения, что Его бы тут же у нас не распяли?
Все эти заезженные слова, которые в храмах на Страстной батюшки нам говорили, что не евреи (кошмар какой-то), а мы, все, своими грехами распинаем Христа. И каждый из нас думал, ну да, это я на невестку накричала, или жене по хозяйству не помог, вот и распяли Христа. И как-то это было так трогательно, так умилительно, и хотелось сразу же прийти домой и помириться с невесткой и посуду самому помыть....
А сегодня, когда на Пасху будет уже два месяца как льется человеческая кровь, которой мы омываем свою попранную великорусскую гордость, сегодня ясно, что Христа распинают не образно. Не символически. Его убивают каждодневно и ежеминутно, мы, русские, Его убиваем. Потому что нам вся эта фигня не нужна, с этой любовью к врагам, с этим прогнившим, протухшим "не убий", она позорна, она недостойна нас.
- В жопу этого вашего Христа, - говорит сегодня русский человек, когда выбирает вместо Него войну и Путина, - У нас другой Мессия. Наш Мессия не может быть на ослике. Наш Мессия на танке. Он нас освободил от рабства, от унижений. Он наш Царь. Он наш Бог. Веди нас за собой!

По выжженной равнине —
За метром метр —
Идут по Украине
Солдаты группы «Центр».
...
А перед нами всё цветёт —
За нами всё горит.
Не надо думать! — с нами тот,
Кто всё за нас решит.
В.Высоцкий, 1965.

Э. АСАДОВ
( написал в 1974 г., а как актуально)

"Россия начиналась не с меча,
Она с косы и плуга начиналась.
Не потому, что кровь не горяча,
А потому, что русского плеча
Ни разу в жизни злоба не касалась...

И стрелами звеневшие бои
Лишь прерывали труд ее всегдашний.
Недаром конь могучего Ильи
Оседлан был хозяином на пашне.

В руках, веселых только от труда,
По добродушью иногда не сразу
Возмездие вздымалось. Это да.
Но жажды крови не было ни разу.

А коли верх одерживали орды,
Прости, Россия, беды сыновей.
Когда бы не усобицы князей,
То как же ордам дали бы по мордам!

Но только подлость радовалась зря.
С богатырем недолговечны шутки:
Да, можно обмануть богатыря,
Но победить - вот это уже дудки!

Ведь это было так же бы смешно,
Как, скажем, биться с солнцем и луною.
Тому порукой - озеро Чудское,
Река Непрядва и Бородино.

И если тьмы тевтонцев иль Батыя
Нашли конец на родине моей,
То нынешняя гордая Россия
Стократ еще прекрасней и сильней!

И в схватке с самой лютою войною
Она и ад сумела превозмочь.
Тому порукой - города-герои
В огнях салюта в праздничную ночь!

И вечно тем сильна моя страна,
Что никого нигде не унижала.
Ведь доброта сильнее, чем война,
Как бескорыстье действеннее жала.

Встает заря, светла и горяча.
И будет так вовеки нерушимо.
Россия начиналась не с меча,
И потому она всегда НЕПОБЕДИМА! "

ВЕРБНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ И РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК
Вход Господень в Иерусалим. Есть в нем милая русская самобытность. Ведь именно этот день на Руси многие века праздновали даже больше, чем Пасху. Может быть, даже слишком много самобытности.
Но сначала немного о смыслах.
С одной стороны, для первых последователей Христа, которым нужна была апология, подтверждение того, что именно этот исторический человек Иисус из Назарета и есть Мессия, Тот, о Котором говорилось в Писании, было чрезвычайно важно, что пророчества сбывались. Иисус вошел в Иерусалим именно так, как говорили когда-то пророки.
С другой стороны, если мы действительно проживаем в Церкви жизнь Христа вместе с Ним, то наш приход в Церковь с веточками вербы, заменяющими нам листья пальм, позволяет и нам встретить входящего в Святой Город Мессию вместе с древними иерусалимлянами.
А если вспомнить, что Церковь – это есть Небесный Иерусалим, то мы, граждане Небесного Иерусалима, приходя в этот день в храмы, встречаем в них своего Небесного Царя и Владыку.
Но есть ведь и третья сторона понимания смысла этого дня. Дня великого самообольщения и дальнейшего катастрофического разочарования. Когда множество людей вышли встречать Того, Кто, как они думали, должен был дать им земное. Победу над земной несправедливостью. Насыщение желудков. Богатство. Исцеление от болезней. Земную славу. Победить всех врагов. Возможность стать самыми крутыми. Мир во всем мире.
А Он и не думал давать им земное. Он пришел, чтобы дать им небесное. А небесное им оказалось не нужно. Он пришел, чтобы дать им Самого Себя, а им не нужен был Он. Им нужно было очень много всякого разного от Него.
И вот тут, мне кажется, совершенно удивительным образом проявляется провиденциальная любовь русских людей к этому празднику. Россия, почти тысячу лет пестовавшая свое христианство, кичившаяся своей богоизбранностью, исписавшая тома о себе, как о главной хранительнице христианских истин, в начале 20 века променяла вдруг свое православие ни за понюх табака.
Мы знаем ужасные официальные цифры церковной статистики. При условии обязательного причащения всех служащих русской армии, Великим постом 1916 года, когда бОльшая часть русских мужчин находилась под ружьем, 90 процентов из них причастились Святых Христовых тайн. И лишь год спустя, Великим постом 1917 года, когда не было еще большевистской антирелигиозной пропаганды, не было еще гонений на Церковь, когда Декретом Временного правительства была объявлена свобода вероисповеданий, то есть каждый веруй, как хочешь, или не веруй вообще, решили приобщиться Святых Тайн лишь 10 процентов.
Почему так случилось? Потому что оказалось, что в Церкви русский человек искал, прежде всего, земного, он искал величия государства, он искал справедливости при разделении земных благ, он искал здоровья и материального благополучия, он искал мира. А ему предложили другой способ получения всего того, что он искал. Простой, быстрый, более эффективный способ. И он купился. Он увидел из опыта своего, что в Церкви, в этом смысле, практически нет никакого толка. И ошибка его, что он променял Бога на коммунизм, заключалась лишь в том, что менять надо было на капитализм, потому что капитализм на коротком историческом промежутке дал людям значительно больше и качественней земных благ, чем социализм с коммунизмом вместе взятые. И поэтому он, русский человек, легко так и социализм сдал потом, что увидел, каковы успехи капитализма на Западе. Не оттого, что вдруг увидел всю неправду, всю богоборческую сущность «совка», а потому что захотел жить еще сытнее.
Русский человек, ждавший от Христа земного прежде всего, после крушения Советской власти не вернулся ко Христу, потому что отказался он от нее не ради Христа, а ради еще лучшего земного. Потому что, для здоровья нужна таблетка, для богатства – делать бизнес или воровать, для мира во всем мире – ядерное противостояние. Христос не обязателен. Потому мы и имеем 2 процента населения в Церкви, потому что остальные 98 с вербочками в руках все еще встречают земного царя. И Христос, в этом смысле, им не прокатывает.

И, может быть, это даже хорошо. Потому что это честное равнодушие ко Христу. Потому что две тысячи лет назад в Иерусалиме неравнодушные, которые в этот день постилали свои одежды, встречая земного владыку, через несколько дней поняли, что они обознались, но не могли себе в этом признаться, и, решив, что Он обманщик, потребовали Его распять. Так же, как потом русские люди распинали Христа, убивая священников, оставшихся верными мирян и разрушая храмы. Слишком уж долго, несколько столетий они встречали Его с вербочками в руках, а он ничего им не дал. Терпение иссякло.

ЧИТАЙТЕ ЧЕХОВА
Лишь однажды в жизни мне для реального дела пригодилась книжная эрудиция и гуманитарное образование.
Как-то перед Новым Годом я оказался в Москве. И товарищ пригласил меня на свой корпоратив. Он собственник компании, которая владеет торговой маркой "Дядя Ваня".
Зал. Столики. Еда, закуска. Сцена. Ведущие. И они объявляют конкурс.
Может быть, друг мой знал, что это будет за конкурс, может, просто мало кто хотел в нем участвовать. Но он как-то практически выпихнул меня на сцену. Еще там было человек восемь.
Оказалось, что ведущие устроили конкурс на тему чеховского "Дяди Вани", к которому брендированный "Дядя Ваня" никакого отношения не имел. Тот Дядя Ваня по легенде был симпатичный русский купец и на этом все вертелось. Ну а ведущие про это не подумали. И вот решили проверить работников фирмы на предмет знания текста, как они думали, первоисточника.
Ну а кто у нас, в России, читал "Дядю Ваню"? Даже в школе проходят только "Вишневый Сад" и того никто не читает.
А у меня "Дядя Ваня" - любимый текст у Чехова. Я каждым Великим постом для борьбы с унынием перечитываю "Дядю Ваню". И так сижу и сладко грущу. Потому что "бедный, бедный дядя Ваня..." - это же про меня.
Вопросы на конкурсе были типа:
- Кто сказал что "В человеке все должно быть прекрасно и лицо и одежда и т.д.".
Все, конечно, говорили, что Чехов, а я один отвечал, что это пьяный доктор Астров. И это был правильный ответ.
В итоге на все вопросы ответил один единственный человек, то есть я. Все остальные молчали. И мне за такое выступление вручили главный приз - переносной музыкальный центр. Было это в самом начале нулевых. Подарок был дорогой.
Я и детям, про это рассказываю когда, говорю:
- Хотите чего-то добиться в жизни, детки, читайте Чехова.

Я обычно рассказываю про свой пост, как он есть или как его нет, да про свою жизнь церковную. Тем более, добрые друзья как раз и спрашивают, хожу ли я в церковь, да как пощусь.
Вы помните, вообще, как раньше говорили:
- Пойти в церковь.
Слова храм не было.
Это потом, когда православные стали между собой говорить на им понятном птичьем языке появились все эти:
"Пойти в храм"
"Спаси Господи"
"Ангела за трапезой" и пр.
Ну так про пост.
Пост, в моем понимании, начался в этом году 24 февраля и, похоже, с Пасхой через неделю не закончится. Но про это позже.
Формально он начался 7 марта, вы помните.
Про диету.
Ну я третий Великий пост уже диетально не пощусь. То есть я сохраняю соотношение максимум белков - минимум углеводов. И как жил до поста, так и продолжаю жить в пост.
Развлечений особенно не было.
Кажется, мы один раз сходили в театр. В кино не были, гостей не принимали ни разу. Сами в гости тоже не ходили. Комедий и развлекательных программ не смотрели.
Но это не потому что пост церковный, а потому что пост вот тот самый, пост по жизни. Когда второй месяц к концу, а кроме новостных и аналитических программ ты не смотришь и не читаешь ничего. И разговоры дома и с Ванькой и с друзьями - только про Украину, Россию, как жить дальше.
Про то, какая жопа уже, вчера казалось, что тоже уже была жопа, но сегодня ты понимаешь, что вот она самая и есть. А завтра обнаруживаешь, что настоящая пришла она только теперь.
Разговоры про отъезды. Про посадки. Про штрафы. Разговоры, что самим делать. Ну да, кроме политических и экономических передач - бесконечные видео про эмиграцию: кто, как, куда.
И главное чувство - ощущение потери.
Потери прошлого, настоящего, потери будущего. Потери смысла. Потери себя.
Ты перестаешь улавливать самого себя, тебя как бы нет. Есть вот эта вот вся чехарда мыслей, событий, вариантов. А тебя нет.
У меня это усугубляется моими страхами, страхами Маши за меня, Вани за меня, Мити за меня, читателей, которые каждый день пишут, что боятся за меня, от всего это - все большими моими собственными страхами за самого себя.
И вопросами:
- Зачем, для чего я это все пишу, для чего рискую, почему не уезжаю, готов ли пострадать. И отупелое равнодушие к тому, что придется пострадать. И страх страдания. Но и дерзновенное какое-то чувство:
- Ну вот вам, суки, делайте со мной, что хотите.
И снова страх, потому что знаю, как только хоть немного чего-то не того - ну там повестка, или штраф, или под дых получишь. Или в темном кабинете лампу тебе в лицо из темного угла опер наставит, а у меня был такой опыт в советском прошлом... То сразу же сдашься.
Но пока ты их проверяешь на прочность, как будто.
А вот это можно?
А вот так?
Не знаю, чем все кончится, пока продолжается.
Церковная жизнь.
Я впервые Великий канон читал дома. мы с Машей читали.
Раз в неделю я ходил и хожу на преждеосвященные.
Ходил еще на Благовещение.
На этой неделе ходил два раза - в пятницу, завершал четыредесятницу, ну и сегодня на Вход Господень в Иерусалим.
Каждый раз я причащаюсь. Потому что Литургия без причастия, в моем понимании, бессмысленна. Незачем на нее и ходить, если не приобщаешься.
Что я чувствую?
Ничего.
У меня такое, знаете, окамененное состояние.
Я не очень хорошо понимаю, что я делаю в Церкви и в церкви. Но я знаю, что туда надо идти.
Я не очень горю, чтобы причащаться или вообще идти на службу. Даже мне утром обычно не хочется туда идти. Все время что-то болит, или ужасно хочется спать, у меня явные нарушения сна. Но я знаю, я опытно знаю, что всегда лучше пойти, и лучше причащаться, чем не причащаться. Опыт есть, с недоверием относиться к сиюминутному состоянию и сиюминутным ощущениям. Опыт есть, что твое состояние может меняться. Ты можешь хотеть быть в Церкви, можешь не хотеть, ничего другого, лучшего за эти годы не нашел, а опыт радости, смысла, главное, опыт Бога, здесь в этой Церкви есть. Ну и куда нам, Господи, идти, Ты имеешь глаголы вечной жизни.
Как-то так.
На Страстной хочу впервые дать себе послабление и не ходить на все службы вообще, как много лет бывало. Думаю про одну

преждеосвященную и про одну утреню с понедельника по среду. Про Великий четверг и службу 12 евангелий. Пятницу обычно пропускаю в заботах о куличах - не люблю к тому же всех этих манипуляций с плащаницей и длинных чтений. В Великую Субботу надеюсь выпросить читать Иону и про Илию. Ну и на Пасху куда-нибудь пристроюсь.
После статьи про "Анаксиос Патриарху" не ждите от меня ближайшее время проповедей на солее и фоток в подряснике.
А так, остаюсь я человеком церковным, православным.
Все еще надеюсь, что нет другого имени под солнцем, которым надлежало бы нам спастись, кроме имени Господа нашего Иисуса Христа.
Помогай нам все, Господи.

Только за сегодня.

КАККАЯ-же ты мРРРазь Илья!!!... Я поспрошаю у знающих людей, КАК такого подонка и ублюдка призвать к ответу!... Перед Россией и Богом!... Тебе подонку придется отвечать!... Уверен в этом!... Я, во всяком случае, очень в этом посодействовать постапаюсь! Не я, а Бог и Истина- Они тебя осудят и проклянут!
...
У вас в друзьях бандеровец из УПА вы не знали?
...
Провокаторов, таких как вы, нынче сажают. Ждите, осталось недолго.

По просьбам трудящихся.

КУЛИЧ И ПАСХА
Прабабушка моих детей происходила из какого-то старинного рода. Жили они в Петербурге. Знаем, что ее тетя была фрейлиной. Бабушка на Пасху пекла чудеснейшие куличи и делала необыкновенную пасху. Есть семейные рецепты, записанные с ее слов, и все семейство уже много десятилетий было уверено, что рецепты – уникальные. Когда я порывался переписать друзьям и знакомым эти рецепты, мои дети упрекали меня, что раздаю на ветер их фамильное достояние, их интеллектуальную собственность.
Однако в результате изысканий я обнаружил очень похожие аналоги этих старинных семейных пасхальных рецептов у Елены Молоховец. Очевидно, Елена Молоховец сама записывал их со слов тетушки фрейлины и публиковала с ее разрешения. Поэтому с чистой совестью предлагаю их всему православному народу, но все же прошу учесть, что во всем есть нюансы. О них – ниже.
Вот как мы печем куличи
КУЛИЧ.
6 фун. муки, 5 стак. молока, ½ стак. хороших дрожжей растворить, согрев предварительно молоко до теплоты парного или немного теплее. Когда растворенное тесто поднимется, замесить его, положив 10 желтков, 5 яиц цельных, масла чухонскаго распущеннаго 1 фунт, сахару 2-3 чайные чашки, соли 1 чайную ложку, кардамону, мелко истолченнаго ½ чайной ложечки, 10 капель лимоннаго масла или лот ванильных капель, или 10 капель розоваго масла, изюму и миндалю по одному стакану, из которых оставить часть на украшение, все вместе замесить и дать подняться.
Тесто должно быть довольно густо, чтобы совершенно не приставало к столу. Когда тесто хорошо поднимется, то начать разваливать его и в то же время затопить печь. Сделав куличи, оставить их подняться в теплом месте, пока печь не будет совершенно готова. Никак не нужно спешить сажать куличи, пока они не поднимутся, что бывает иногда довольно долго, тогда как тесто густое трудно поднимается. Перед тем, как сажать в печь, украсить изюмом, цельным и шинкованным миндалем, смазав разбитым яйцом с молоком.
Эти куличи почти всем нравятся, тесто совершенно не похоже на булочное. Точно таким же манером делается и кулич с шафраном, но тогда не нужно класть кардамону, а на эту пропорцию положить ½ чайной ложки растертаго в порошок шафрана, который предварительно высушить на очень теплой печи, завернув его хорошенько в бумагу, чтобы не выдохся и растереть с маслом. Шафрану можно прибавить и убавить по вкусу.
Выдать:
• 6 фун. муки.
• 5 стак. молока.
• 1 ст. дрожжей, 10 желтков.
• 5 яиц, 1 ф. масла.
• 2-3 чашки сахара, 1 лож. соли.
• ½ ложки кардамона или шафр. с ½ зол.
• 1 стакан изюма, 1 стакан миндаля.
• 2 яйца смазать тесто.
Комментарий
1. Молимся
2. Я делаю обычно двойную или даже тройную порцию. Куличи, если удаются, получаются очень необычные, вкусные и, главное, ароматные. Желающих получить их в подарок хоть отбавляй.
3. Добавляем полстакана Святой воды.
4. Дрожжи покупаем датские сухие – хороший результат. Кладем в 1,5 раза больше, чем указано в инструкции к дрожжам, т.к. тесто очень тяжелое и поднимается трудно.
5. Не кладем миндаля, лимонного и розового масла вообще. Только ванилин, кардамон и шафран.
6. Кардамону кладем много. Причем желательно купить кардамон в зернах, почистить и растолочь прямо перед приготовлением теста. И аромату будет больше, и домашним есть чем заняться.
7. Цветки шафрана мы кладем не вместо, а наряду с кардамоном. Для этого небольшой пучок цветков шафрана кладется в рюмку и заливается водкой. Настаивается полчаса и выливается в тесто.
8. Изюма кладем стакана 2 – 2,5 на одну порцию.
9. Очередность такова. Вечером в Великую Пятницу накануне Великой Субботы часов в 10 вечера ставим опару: все молоко (подогреваем, чтобы было теплое, но не горячее), все дрожжи и пару стаканов муки. Размешиваем тщательно, чтобы дрожжи растворились полностью.
10. Часа через 2, когда опара поднимется, замешиваем тесто в большой кастрюле. На это уходит час-полтора. Главное – как следует вымесить тесто, когда уже вся мука положена. Вымесить можно только руками. Справиться с эти может только мужчина. Миксер не поможет. В качестве пособия смотрим фильм по Горькому.

То ли «В людях», то ли «Мои университеты», там показано, как Алеша работает тестомесом.
11. Накрываем полотенцем, ставим кастрюлю в теплое место.
12. Ставим будильник часов на 5 – 5:30 утра. Если тесто поднялось, смазываем формы сливочным маслом (на смазывание форм уходит до полукилограмма масла, поэтому следует купить в запас) и кладем тесто в формы на 1/3 объема, оставляем на 1,5-2 часа подниматься и ложимся еще поспать.
13. Потом выпекаем, наблюдая, не горит ли низ или верх, в зависимости от духовки. Если горит низ, ставим в духовку мисочку с водой. Если горит верх, накрываем верх куличей смоченной в воде калькой.
14. Не забываем запастись заранее отструганной и заостренной длинной тонкой палочкой, чтобы проверять готовность куличей. Мы последнее время используем деревянные палочки для шашлыков.
15. Каждая партия печется 35-45 минут, в зависимости от духовки.
16. В качестве форм используем старые алюминиевые и медные кастрюльки, оставшиеся от бабушек. С тоски можно купить несколько тефлоновых форм. Хорошо, когда форм много. Есть куда выложить тесто, чтобы куличи поднимались, пока пекутся предыдущие партии. Очень хороши одноразовые бумажные формы для куличей.
17. Из оставшихся от теста белков можно сделать белую помадку. Смешиваем с сахаром и мажем куличи, пока не остыли. Мама моя делала так.
18. На всю работу от опары до окончания выпечки уходит 16-18 часов. Зато у вас на выходе два ведра необыкновенно вкусных куличей. И толпа осчастливленных друзей и родственников, которые на наши куличи записываются загодя.
Вот рецепт Пасхи
3216) ПАСХА ЦАРСКАЯ.
• 5 фун. свежаго, протертаго сквозь сито, творога, 10 сырых яиц, 1 фунт самой свежей сметаны, сложить все в одну кастрюльку, поставить на плиту, мешая постоянно деревянной лопаточкой, чтобы не пригорело.
• Как только творог дойдет до кипения, т.е. покажется хотя один пузырек, то сейчас же снять с огня, поставить на лед и мешать, пока не остынет совершенно.
• Тогда положить от 1 до 2 фунтов сахара, толченаго с одною палочкою ванили, толченаго очищеннаго сладкого миндаля ½ стакана, ½ стакана коринки, размешать все хорошенько, сложить в пасочницу, выложенную салфеткою и положить под пресс.
В исполнении моей жены по рецептам ее покойной бабушки из фрейлинского рода это выглядит так:
• 2 кг творога
• 10 яиц
• 400 г сливочного масла
• 800 г «хорошей свежей сметаны»
• 600-800 г сахарного песку
• 1 столовая ложка молотого мускатного ореха
• ванилин
Комментарий
1. Молимся
1а. Покупаем мягкий обезжиренный творог в баночках – он не крупитчатый, его не надо перетирать. Пасха при этом получается чудесная – нежнейшая и однородная.
2. Мы не кладем ни миндаля, ни коринки. Лучшая и чудеснейшая специя для Пасхи – толченый мускатный орех (готовый, измельченный в порошок). На такую порцию – 1-2 столовые ложки мускатного ореха.
3. Фокус в том, чтобы не дать пасхе закипеть. Нужно постоянно помешивать и довести до “первого пузырька”, а потом сразу поставить в ванну, наполненную холодной водой. Но конечно, чтобы вода не попала в саму Пасху.
4. Вместо пресса мы используем марлю, сложенную в 2-3 раза. Берете пустую кастрюлю, на нее ставите дуршлаг, в дуршлаг стелите большое полотнище сложенной марли с длинными свободными концами. Потом выливаете туда Пасху, концы крест-накрест связываете и подвешиваете на какой-нибудь крюк стечь. Вниз подставляете кастрюльку. Даете ей стекать часов 5-6, потом в марле же кладете в форму и ставите пресс. Еще на 3-4 часа. Тут главное соблюсти меру, чтобы Пасха не была водянистой, но и не пересушить ее. После всего, если есть форма, выкладываете в форму, если нет, то прямо в марле ставите в холодильник.
Обещаю, что ничего вкуснее на свете не существует. Это вообще не похоже ни на какую творожную массу. Это похоже только на Рай.

МАМА И ЕЕ ЖИЗНЬ
Мама моя, простая сибирская омская девочка, из самых пролетарских низов, дочь полуграмотных родителей, в первом браке была замужем за образованным евреем, за моим папой, он был старше ее на 36 лет.
Они прожили 8 лет.
Потом за сверстником, он был русский, тот самый дядя Толя, человек был простой и пьющий. Они прожили 4 года.
Потом были всякие многочисленные романы, без какого-то национального и культурного предпочтения.
Потом она снова вышла замуж за еврея, Эммануила Исааковича. Он был старше ее на 22 года. Они прожили 5 лет.
Потом она ушла от него к очень простому русскому пареньку, который был моложе ее на 10 лет. Они прожили 18 лет вместе.
От него она ушла к еще более простому псковскому парню, который был младше ее уже на 18 лет, то есть был моим ровесником. Он был, конечно, же русский.
Уже когда она переехала из Пушкинских Гор в Питер, у нее пошли инсульты и началась деменция, я ее год селил в санатории "Северная Ривьера", в Зеленогорске на берегу Финского залива. И там она познакомилась с человеком, которого звали Рафаил Савельевич. В свои 87 лет, он все еще был главным конструктором каких-то глубинных бомб. Маме было 66 лет, но деменция.
Рафаил Савельич, был еврей, разумеется. Лет десять как схоронил жену. И завел любовницу. Не старую еще, лет 75-ти. И с этой любовницей он раз в году, в августе ездил в этот самый санаторий. И вот в тот год, когда там жила мама, за месяц до запланированной давно уже поездки случилось несчастье. Любовница умерла.
И он приехал, ведь путевки были уже оплачены. Он ходил тихий, неопределившийся такой. И все доктора и нянечки, которые его десятилетиями там уже знали, ему ужасно сочувствовали. И пытались помочь ему наладить свою личную жизнь. И там оказалась моя мама. И они там оказались с ним за одним столом. И потом они случайно как-то там стали гулять по дорожкам. А потом сидеть на берегу залива. А потом мама ему начала рассказывать про Пушкина. Это было в 2014, деменция была, но про Пушкина она еще могла тогда рассказать. И любимого Гумилева еще могла читать вслух. А он любил такую, знаете, поэзию: Симонова, Некрасова, Лермонтова.
Это те стихи, которые любил когда-то мой папа. А папа для мамы всегда оставался легендой, и когда я приезжал к ней, она, как девочка, волнуясь, рассказывала мне про Рафаила Савельевича и про то, как же он похож на папу.
Рафаил был старше ее на 21 год.
Потом он уехал.
И звонил ей.
И она звонила ему.
У него никого не было. Ни детей, ни родных.
Они звонили друг другу.
Иногда он приезжал.
Они гуляли по дорожкам.
Это продолжалось года два.
Он приезжал только в самом начале, потом перестал.
Только звонил.
И она звонила.
Мама ждала, когда он сделает ей предложение.
- Ты знаешь, сынок, мне кажется, что у меня в жизни было только два мужчины, - говорила она мне, - твой папа и Рафаил.
Он продолжал звонить. Они разговаривали часами.
А мама просила меня взять у нее паспорт и поменять его, чтобы в нем не видны были ее предыдущие браки. Почему-то ей было это неприятно, что он узнает про ее брак с тем простым русским парнем, который был моложе ее на 10 лет.
Потом я перевез ее в Лисий Нос.
Он звонил.
Потом мы сменили три квартиры в Лисьем Носу, нигде она уже не уживалась.
Он звонил.
А потом мы переехали в пансионат.
А потом она как-то постепенно разучилась сама набирать номера на телефоне.
А потом она разучилась и как это отвечать на звонки...
А потом она в пансионате встретила Юрий Федоровича, помните того 87-летнего капитана дальнего плавания, который ничего не мог вспомнить в том числе и кто она и как ее зовут, я вам про него рассказывал. И мама в него влюбилась.
А потом, когда я спрашивал ее, помнит ли она Рафаила, она удивленно смотрела на меня и спрашивала:
- А кто это?

У нас с младшей моей сестрой Наташей есть любимая история.
Когда она собралась в начале нулевых уезжать в Израиль, и что-то там непонятное было с подтверждением ее еврейских корней, маму пригласили на беседу в Израильское консульство.
Мама пошла, и ее стали спрашивать об обстоятельствах ее брака с Эммануилом Исааковичем. И задавали

какие-то дурацкие вопросы, которые выводили маму из себя.
Наконец, она не выдержала и достала мое свидетельство о рождении, где написано, что папа мой - Забежинский Арон Захарович, а сам я - Илья Аронович.
- То есть Вы русская? - спросила консул, - А у обоих Ваших детей отцы евреи?
Мама встала, посмотрела на тетеньку-консула сверху вниз и произнесла:
- Я рожаю своих детей только от евреев.

Юрий Федорович умер в ковидное лето 2020, за год до мамы. Они ходили, взявшись за руки. Она кормила его фруктами или шоколадкой, просто сидела, читала ему журнал или какие-то книги Тынянова или Эйдельмана, которые у нее лежали на полке, и в которых, казалось, она сама уже ничего не понимала. Хотела за него замуж.
Говорила:
- Иленька, ну почему нам нельзя пожениться? Посмотри, как мы любим друг друга. У меня в жизни было только два мужчины - твой папа и Юрий Федорович.
Когда он умер, ей не сказали. Просто увезли его рано утром. А она не удивилась, когда он не вышел на завтрак. И не стала заходить к нему в комнату, чтобы спросить, почему он не вышел. И еще целый год она прожила и ни разу про него не спросила. А мы не напоминали. Потому что не знали, что нужно будет отвечать.

ДВА ДНЯ ДО СТУДНЯ
На Вербное ели корюшку. Корюшка – это такая рыбка. Невзрачная, но ароматная.
Пахнет первым весенним огурцом.
Когда-то огурцы на столе только весной появлялись.

Корюшка – символ Петербурга.
Как Путин.
Или как Медный всадник.
Весенний символ. Весна в Петербурге пахнет корюшкой.

Бабушка – моя теща – долго смотрела, как зять – то есть я – радостно потребляет корюшку. И, покачав головой, спросила:
- Студень на Пасху сделать?

Теща моя готовит чудесно. Лучше моей тещи готовит только моя жена. Точнее, я бы сказал: к этим двум женщинам по части кулинарии у меня претензий нету.

На Страстной бабушка едет на рынок. На рынке она идет к тетеньке, у которой уже лет тридцать покупает мясо на студень.
И покупает она там, представьте себе, не голяшку. Разумеется, не голяшку, в которой одни жилы, а мяса самая малость. И, конечно же, не кострец и не оковалок. Слишком дорого и никакого навара.
Нет-нет, на рынке бабушка покупает только подбедерок и, конечно же, мостолыгу. От них в бульоне самые крепость и густота. А тоненькие мясные волокна придают студню неизреченную нежность и чудесный воздушный узор.
Студень варится ночью. Несколько долгих часов. Потом под утро в него кидают лук и морковку. И зеленую сельдерюшку. И какие-то белые душистые корешки.

Обещание студня на Пасху укрепляет уверенность в завтрашнем дне. Дает силы бороться с унынием навалившегося бытия.

Просыпаясь в Великий Понедельник, отвозишь в школу детей, далее следуешь в храм на Преждеосвященную и согреваешь себя надеждой:
- Шесть дней до студня.

На службе стараешься о студне не думать.
Тропари часов с земными поклонами усердно содействуют таковому воздержанию.
Под невнятное чтение псалмов, однако, мечтания вновь пробуждаются. И незаметно доходят до высочайшей точки.
В воздухе уже пахнет чесноком и мясным бульоном.
Рука тянется в поисках вазочки с хреном.
Волокна мяса застревают между зубами.
Тщетно пытаешься извлечь их оттуда языком.

Евангельские чтения возвращают сознание на место. Мысли о студне отступают.
Молитва Ефрема Сирина загоняет чревоугодливые помыслы куда-то в район солнечного сплетения. Где они и прячутся до нового чтения псалмов.
Дальше студень не раз еще пытается взять реванш на «изобразительных». И даже прорывается на саму Преждеосвященную.
Здесь на выручку приходит «Да исправится молитва моя». Причем Бортнянский содействует борениям со студнем эффективней, чем прочие композиторы.
«Исход» укрепляет слабеющие силы подвижника. Книга Иова не оставляет студню ни малейшего шанса. На «Ныне Силы небесные…» наступает долгожданная тишина.

Вечернее богослужение в эти дни немногословно и аскетично. «Се жених…» и «Чертог твой…» покаянной своею красотой умеряют пыл разыгравшегося сластолюбия.

Выходя на улицу с утрени, видишь алый закат над заливом.
Кружащихся над водою чаек.
Обалдело зажмуриваешься.
Вдыхаешь невский весенний воздух.
Чувствуешь запах корюшки.
И на выдохе, не выдержав, произносишь:
- Пять дней до студня.

Во Вторник история повторяется. Но повторяется уже с вариациями на важнейшие для Великого Вторника темы. Куда поехать летом отдыхать.
«Иже на всякое время, на всякий час…» Жена, разумеется, хочет на Майорку. А я предпочел бы Крит. На Крите живут Православные. А мы Православные Православных любим.
«Иже в шестый день же и час…» прерывает благочестивые размышления о Крите.
После земных поклонов мысль успокаивается, затихает. Но с началом девятого часа возвращается обратно на Крит.
На Крите живут греки. Там много старинных храмов. Там красивые горы. По горам раскиданы уютные живописные белые домики.
Как чудесно теплым критским вечером остановиться в такой вот деревеньке. На площади под огромным раскидистым платаном присесть за столик сельской таверны. И заказать. Что бы там заказать?
Ах, да:
ароматные дзадзики с критскими травами,
пахнущие дымом сувлаки на шпажках,
нежнейшее стифадо из молодой говядины
и критский салат из помидор, с козьим сыром и сушеным хлебом.
Ну, да и кувшин домашнего греческого вина!

«Иже в девятый час…»

пытает

ся вернуть тебя с земли обратно на небо.
Вечер Великого Вторника беспокойным балтийским ветром шепчет таинственно и влажно:
- Осталось четыре дня до студня.

Помыслы Великой Среды становятся богаче и разнообразней. К ожиданиям студня и мечтаниям о греческом лете неожиданно добавляются воспоминания о первой любви.
Они приходят на третьем часе.
Это было тридцать лет назад. И она была ужас, как хороша.
Маленькая.
Тоненькая.
Со вздернутым носиком.
Я пригласил ее танцевать. А она мне отказала.
Я подарил ей цветы. А она их выбросила в окно.
Нет, все-таки она была дура. Потому что взаимностью ответить не сумела.
Да и что бы я делал, если б она ответила?

«Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!»
Последняя в Великом посту кафизма перемежается целомудренными размышлениями.
Размышлениями о том, что, впрочем, и эта девушка в синей кофточке и белом платке, которая стоит перед тобой в очереди на исповедь, значительно уступает той, не принявшей тебя, давнишней.
Маленькой.
Тоненькой.
Из двадцатого века.
Ну, и не о чем тут размышлять. Не о чем.
«Помяни мя, Владыка, егда приидеши во Царствии Твоем!»
Все. Опускаемся на колени.

А вечер Великой Среды уже приговаривает чуть слышно:
- До студня осталось три дня.

Великий Четверг кажется водоразделом. После Тайной Вечери мысли о студне, Крите и первой любви, словно конница фараона, тонут в волнах приближающейся Великой Пятницы.
Вечером, когда Двенадцать Страстных Евангелий прочитаны, в храме наступает особенное безмолвие. Люди прячут глаза. Молчат. Изредка кивают знакомым, прощаясь.
Голоса дрожат. У многих на глазах слезы.

В неподвижном вечернем воздухе повисает главное:
- Все. Приехали. Мы Бога убили.

И кажется уже невозможным прошептать даже в мыслях:
- До студня осталось два дня.

…отчего же невозможно? Вполне возможно…

В Пятницу вечером, раздавленный погребением Господа.
И какою-то всеобщею открывшейся Вселенскою тишиной.
С сердцем сокрушенным возвращаешься из храма.
- Кого погребли? Кого похоронили?
- Да, Бога! Бога, убитого нами же.

Вернувшись домой, берешь телефон. И, на всякий случай, звонишь теще:
- Ну, как там студень? Варится? Не купить ли хрену?

*

Пасха!
Хочется подобно иерусалимскому арабу посадить всех вокруг на плечи и бегать по городу, крича на весь белый свет:
- Христос Воскресе! Люди! Что же вы спите! Что ж вы прильнули к своим телевизорам! Выходите! Хотя бы откройте окна! Радуйтесь с нами! Потому что воистину Воскресе Христос!
На приходской трапезе говорю слово:

- Вы знаете, прошедший пост, и наступившая Пасха в очередной раз показывают нам, что Бог любит нас совершенно просто так.
Безо всякой причины.
Ни за что.
У Него просто нету причины нас любить.
Ни-ка-кой.

Наш пост был не пост.
Наша молитва – не молитва.
Наша скорбь – не скорбь.
И радость – не радость.

Ему не за что нас любить.

В связи с этим, мне, знаете, что интересно:
А зачем Он по Воскресении снова пошел к апостолам? Зачем? Почему Он не пошел к другим?
Они же Его предали? – Предали.
Они Его бросили и разбежались.
Спросите любого современного человека, чего вы никогда не простите ближнему? Он ответит: предательства.
Мы не мыслим сами себя предателями… Понимаете? Ну, никак не мыслим.

А зачем Он обратил римского воина, который ребра пронзил Ему копьем?
Мы не мыслим себя мучителями…

А для чего Он исцелил Малха, который пришел схватить Его в Гефсиманском саду?
А Павлу-гонителю зачем Он явился?
Мы не мыслим себя гонителями Истины…

Но кто же мы тогда такие, хотелось бы понять? Наше-то какое место во всей этой истории?
Вот мое лично место? Какое?

Есть такая молитва, которую многие из нас произносят каждую неделю. Некоторые – хотя бы раз в месяц. А кто-нибудь – раз в год.
Это молитва Иоанна Златоуста «Ко Святому Причащению».
В ней есть одна фраза, которая звучит, как приговор.
«От них же первый есмь аз»
Помните?

«Пришедый в мир грешныя спасти» - это про нас. Это мы признаем. Это, как утешение.
А «От них же первый есмь аз» - это, как приговор. И это вряд ли про нас.

Но поскольку слова м