собор во Вселенной. И над всем этим кружился и падал белый снег.
Я остановился и смотрел. И у меня дыхание перехватило, как это было прекрасно. И мне вдруг пришла мысль, надо что-то со всей этой красотой сделать. Надо как-то забрать эту красоту с собой, унести. Присвоить ее себе, сделать ее своей навсегда. Но как?
И вдруг я понял. Ее нужно съесть. Вот так вот взять и съесть целиком. Скажете, безумие? Может, и безумие. У вас есть способ получше?
Клеопатра взяла и истолкла в ступе свою самую прекрасную жемчужину. Чтобы она была только ее. Просто в качестве висючки на шее она ее не устраивала, ей было недостаточно. Истолкла и выпила вместе с вином.
Пророк, помните, ел свиток от Господа.
Еще более простые и понятные примеры из жизни.
Мать хочет съесть свое дитя. Кусает его за попку, за ручки, за ножки, так оно прекрасно и так ей невыносимо хочется приблизиться к нему, стать с ним чем-то единым.
Еще более понятный пример: влюбленные готовы съесть, сожрать друг друга, так они хотят быть едиными.
Ну да, мы едим нашего Бога.
Мы вообще состоим из того, что мы едим, больше не из чего. Бог говорит, хотите состоять из Меня, ешьте Меня. Ну, мы и едим.
Мы хотим состоять из Бога. Мы хотим, чтобы Он был в нас, а мы в Нем. Чтобы мы состояли из Него. Чтобы плоть наша и душа обновились и были не нашими маленькими несчастными ограниченными. А были Его, были не только «как у Него». А были бы сделаны из Него.
Очень хотим. Желаем быть так близко к Нему, как это только возможно, как Он Сам нас допускает до Себя.
А Он не только до Себя допускает, но и Сам в нас входит. И желает войти в нас.
И нас, маленьких несчастных, впускает в Себя. И желает, чтобы мы входили в Него.
И Он становится нами. А мы становимся Им. Вот такое небывалое единство.
Мы – Бог. А Бог – мы.
Поэтому мы и едим Бога. И будем и дальше есть, пока будет на то Его святая воля.

Постная арифметика.
На преждеосвященной литургии:
40 (Сорок) земных поклонов или опусканий на коленки. Из них три долгих стояния на коленях:
1) во время не помню какого псалма
2) во время "Да исправится молитва моя"
3) во время "Ныне Силы небесные"
На Преждеосвященной в Великую Среду добавляются еще 4 земных поклона на последней в посту молитве Ефрема Сирина.
То есть будет 44 поклона.

***
Под перестук половецкой пляски
Весна меняет на каски маски.
Живём, как в сказке. Да вот у сказки
Финал утрачен.
И ворон мира застыл над бездной,
Вдыхая запах тоски уездной.
О чём задумался, друг любезный?
Чего так мрачен?

Мы все – массовка в банальной драме.
Те, кто фартовей - уйдут дворами,
Зарегистрируются в «стограме»,
Запостят фотки.
На фотках сцены былых застолий,
В карманах крошки простых историй,
Что наполняют ещё истомой
Помимо водки.

Кого сегодня накроет знамя?
Не надо, ворон, висеть над нами.
Мы общий вектор судьбы узнаем
Из аннотаций.
Отчизна явно на всех забила.
Когда из тени выходит быдло,
Пора осваивать слово «было».
Поздняк метаться.

В таких сценариях нет интриги.
Очкарик, чтобы не видеть зиги,
Взяв узелок, где табак и книги,
Дверь закрывает.
Он насмотрелся на эти рыла.
Ну, что ж ты каркаешь, чернокрылый?
Всего делов-то, что жизнь накрылась.
Но так бывает.
Сергей Плотов

Представил себя 140килограмовой мошкой, которую крохотный Путин пытается выплюнуть на асфальт.

ПРЕДАТЕЛИ
Сегодняшний Путин делит свой народ на две части.
Одну, как он уверен, бОльшую, подавляющую, грандиозную - те, кто за него и согласен с ним в его, путинском, понимании добра и зла.
И вторую, ничего не значащую, с которой можно было бы в мирное время вообще не считаться, не думать про них - те, к то с ним не согласны.
Опять же в тех, важнейших вопросах, что добро в мире, а что зло.
И в этом супер простом делении мира на своих и чужих, на белых и черных, Путин совершенно не одинок.
У него со своими сторонниками совершенно обоюдная такая связь.
Они смотрят, как думает он, получают освящение своего образа мыслей тем, что вождь думает так же, и тоже радостно думают так же.
Но и он, Путин внушая через госпропаганду им свои мысли, наблюдает потом, что они думают, как он, и тем самым получает легитимизация своих взглядов и мыслей.
Замкнутый круг, из которого им не вырваться.
В отношение несогласных эти взгляды выглядят так.
Есть только один возможный взгляд на добро и зло - мой (наш). Кто так не думает, тот ошибается, тот дурак.
Но поскольку мы видим, что те, кто не согласны с Путиным и с его поддерживающим народом, в основном, люди образованные и успешные, точно не дураки, то кто они тогда?
Есть единственно верная картина. освященная фигурой Путина и легитимизированная широкой народной поддержкой, что "спецоперация" в Украине - добро.
А противодействие ей - зло.
Другой точки зрения быть не может.
Другая точка зрения - это объявлять сознательно (не по дурости) черное - белым, зло - добром.
Как умные образованные люди могут такое делать?
С детьми, которые выходят на митинги против войны, всем понятно, там обесценивание идет по возрастному принципу.
Молодой, значит, глупый.
Почему они митингуют?
Дураки.
А вот эти-то, умные и успешные, они-то точно не дураки.
Тогда почему же?
Ответ только один - их КУПИЛИ.
Они на самом деле знают что добро, а что зло. Не хуже нас знают.
Но почему же они говорят обратное?
Им заплатили.
Другого варианта нет.
Я это слышу вокруг многократно:
- Шульман завербовали.
- Навальный на зарплате у Запада.
- "Эхо Москвы" - американские наемники.
- А Вас, Илья Аронович, получается, тоже купили. Ну да, выходит, Вам платят, чтобы Вы писали так о Путине и об Украине.
А поскольку вот эти свои представления о добре и зле они применяют не к тому, с какого конца есть яйцо или какого фасона носить штаны, а к важнейшим вопросам, что хорошо и что плохо для Родины, для России и для русского народа, то и оценка самого факта продажности своих оппонентов может называться единственным для этого случая словом - ПРЕДАТЕЛЬСТВО.
Картина удивительно простая.
Есть только мы и предатели.
Все.
Больше нет никого.
Предатели и мы.
А предатели в ситуации войны - кто?
Когда весь мир делится на наших и не наших.
На нас и на врагов.
Все верно, предатели - враги.
Никого другого мнения, никакой середины.
Есть только мы.
А все, кто не мы - враги.
И если там, на фронтах, наши, то есть мы, уничтожаем врагов без пощады.
То почему здесь, внутри страны, мы должны с ними обходиться как-то по-другому?
Если враг не сдается, его уничтожают!
Помните у классика?
Если враг не сдается, его уничтожают!
Других вариантов быть не может.
Никакой пощады или там поповского милосердия.
Если враг не сдается, его уничтожают!
Вопрос снят.

Удивительная служба Великого поста - Литургия Преждеосвященных Даров.
Два с половиной часа и более беспрестанных чтений и... ни одного слова Евангельского!
А спросишь, почему, и тебе сразу же высочайший литургический смысл поведают: такая традиция, чтобы Евангелие не читать.

КОГДА УКРАЛИ ЖИЗНЬ
Жизнь, казалось, уже налаживалась.
И я все больше сторонился смерти. Своей смерти. Неохота было умирать.
Как легко мне болелось ковидом в сентябре 2020.
Я думал:
- Ну что может случиться? Ну, умру. Так ведь я так и так умру. И потом я не верю в смерть.
А тут вот прошло почти полтора года, когда мне не хотелось умирать. Да, еще 3 недели назад не хотелось умирать.
Много лет было все равно: умру - не умру, когда умру, а вдруг сейчас умру.
А тут, представьте, не хотелось.
Пожить еще хотелось.
Нет-нет, я понимал, что меня не спросят. И все же...
Я помню, как переживал:
Снова подцепить ковид - страшновато.
Пошел привился. Так ведь опять же страшновато.
Страшновато было получить осложнение от прививки.
Страшновато было от нее помереть.
Страшновато разбиться на автомобиле.
Страшновато упасть на самолете.
Заболеть раком страшновато.
Неохота было умирать. Вот вообще неохота.
Отодвигаешь это дело, отодвигаешь.
Уже 54, а все считаешь, ну может, еще поживу.
По кладбищу ходишь, считаешь кто сколько прожил.
79 - этак еще 25 лет протяну, неплохо.
45 - ой, этого я уже пережил.
63 - всего-то 9 лет осталось?
84 - вот это нормально, еще тридцатник.
А вдруг и правда лет 20-30 еще? Немало.
Я могу заглянуть на 30 лет назад - целую огромную жизнь еще можно прожить.
А впрочем, и эти годы пробегут, мелькнут, как мелькнули и предыдущие 30 лет.
Где они?
Как схватить их?
Пшик.
Прогоревшая спичка.
Неохота было умирать.
Я думал, вот бы научиться как Гумилев.
...А когда придет их последний час,
Ровный, красный туман застелит взоры,
Я научу их сразу припомнить
Всю жестокую, милую жизнь,
Всю родную, странную землю,
И, представ перед ликом Бога
С простыми и мудрыми словами,
Ждать спокойно Его суда.
Интересно, удалось ли ему сохраниться вот таким, когда его расстреливали?
Интересно, думал я, каким сохранюсь я, если будут расстреливать меня.
Да просто в падающем самолете.
Или на постели.
Знать, что вот еще, может быть, пять вздохов. Четыре. Три. Два. Один.
И там что? Темнота? Вечность? Свет? Бесы? Ангелы? Бог?
А вдруг и правда Бог?
Хорошо бы Он пришел пораньше. Еще до последнего вздоха. Чтобы не так страшно и одиноко.
Хорошо бы еще пожить. Долго-долго. Долго-долго.
Умереть последним, чтобы не быть причиной ничьего горя. Чтобы никто не плакал обо мне.
Но пришло 24 февраля.
Что изменилось?
Все изменилось.
Хочу ли я дальше жить?
Не знаю.
Хочу ли умереть?
Тоже не знаю.
Отупелое какое-то равнодушие.
Перебираешь варианты, разные варианты, как жить дальше. И не находишь ни одного хорошего.
Вроде бы жив. Радуйся, что тебя хотя бы не бомбят.
А не радуется. Совсем не радуется.
Кажется, что украли жизнь.
Это когда вроде бы не смерть. Но и не жизнь.
Или все же жизнь?
Поэтому о смерти не думается. Об украденной жизни - целыми днями.
Какие могут быть мысли о смерти, если жизнь украли.

ОБРАЩЕНИЕ МИТРОПОЛИТА ВИЛЕНСКОГО И ЛИТОВСКОГО ИННОКЕНТИЯ
Дорогие братья и сестры!

Мое слово обращено ко всем людям доброй воли, ко всем, кто хочет нас услышать, ко всем православным чадам нашей Церкви в Литве.

Огромная беда пришла на землю Украины: там льется кровь и страдают невинные люди. Честный человек и богобоязненный христианин не может бесстрастно смотреть на происходящее. Голос его совести вопиет к Небу, его молитва устремлена к Богу, которому Единому принадлежит суд, и перед Которым ответят те, которые принесли горе народу Украины, страдания матерям, слезы родным и близким, смерть и разрушения, массовый исход из своей страны.

Православные люди Литвы с болью в сердце восприняли трагедию народа Украины. С самого начала военных действий во всех православных храмах была усилена молитва о скорейшем прекращении войны, о восстановлении мира на земле Украины.

Позиция Православной Церкви в Литве неизменна – мы решительно осуждаем войну России против Украины и молим Бога о ее скорейшем прекращении. Как вы, наверное, уже успели заметить, у нас c Патриархом Кириллом разные политические взгляды и восприятие текущих событий. Его политические высказывания по поводу войны в Украине – это его личное мнение. Мы в Литве с этим не согласны.

Хотелось бы здесь открыто сказать о том, что мы, православные в Литве, имея на сегодня возможность независимо решать свои внутрицерковные дела, будем и дальше стремиться к ещё большей церковной независимости, веруя, что Господь дарует таковую в свое время.

Мы живем в свободной, демократической стране. Литва – это не Россия. Это иное государство, иное общество со своим духовно-нравственным климатом. Православные Литвы составляют пусть небольшую - активных прихожан по всей Литве едва ли наберётся более трёх тысяч человек - но неотъемлемую часть этого общества, и являются полноправными гражданами своей страны, свободно исповедующими традиционную религию. Наши прихожане - честные и скромные люди, добросовестно многие годы трудившиеся на благо страны Литовской и внесшие свою лепту в дело строительства свободной Литвы.

Вспомним, что более 30-ти лет назад православные верующие во главе с митрополитом Хризостомом, ныне находящимся на покое, без колебаний, решительно выступили на стороне литовского народа, за независимость его государства. Позиция Православной Церкви осталась абсолютно неизменной. По-другому и быть не может.

Задаюсь вопросом, а всё ли знают о православных те, которые пишут и рассказывают о нас? Посещали ли они службы в православных храмах Литвы, слышали ли, как и о чем молятся православные люди? А ведь на каждом богослужении православные молятся о Богохранимей стране нашей Литовстей, ее властях, воинстве, обо всем её народе. А сегодня – и о прекращении этой кровавой войны, о погибших воинах, о воцарении мира на Украине, о страждущих людях земли Украинской – мы молимся и страдаем вместе с ними!

Чтобы ни происходило вокруг нас, мы, православные, будем и дальше молиться о стране Литовской и народе её, призывая на помощь нашу Небесную Покровительницу – Пресвятую Деву Марию, всех святых земли Литовской, и будем верными своей стране и её народу. Мы будем хранить единство людей, независимо от их национальной и конфессиональной принадлежности; будем искренне молиться о многострадальном народе Украины и помогать беженцам, нашедшим пристанище на Литовской земле. Сохраним в сердцах своих дух мира и любви!

Великий святитель Иоанн Златоуст говорил: «Слава Богу за всё!». И мы говорим сегодня: слава и благодарение Богу за то, что Он послал нам, православным, такое испытание. Слава и благодарение Богу за то, что мы терпим поношения. За всё благодарим Господа Бога, сердечно уповая на Его милость и прощение.



МИТРОПОЛИТ ВИЛЕНСКИЙ И ЛИТОВСКИЙ ИННОКЕНТИЙ



17.03.2022

Я слушаю и читаю когда про эти арестованные в Европе яхты - Чемезова, Сечина...
Господи, думаю, какая пошлость...
Чемезов - дружок Путина по ленинградскому КГБ. Получил от него в управление практически всю оборонку и высокотехнологические отрасли.
Сечин - денщик Путина времен его работы в Петербурге с Собчаком. Портфель за ним носил. Получил в управление "Роснефть" - всю национализированную российскую нефтянку.
Все это под лозунгами, чтобы не досталось буржуям и чтобы всем этим управляло государство в интересах граждан.
И что получаем на другом конце? Яхты.
Пошлость. Ужасная пошлость. Какое-то унылое вечно повторяющееся говно.
Один мой товарищ общался с одним важным человеком в одной госкорпорации. Тот ему выдавал такие вот перлы:
- Мудак Ходорковский. Пока он там на нарах, у меня каждый заместитель в год по "ярду" поднимает.
Или:
- С деньгами сейчас вообще туго. Прикинь, дочке надо к подруге на День рождения идти, а у меня дома даже 300.000 долларов нету ей на подарок.

ВИЛЬНУВ БЕДРОМ
#отецГригорий
Отец Григорий рассказывал:
Служил я когда-то третьим священником в большом храме. И вот воскресенье, Литургия. Я исповедую в южном приделе, отец настоятель вышел поисповедовать в северный.
Подходит ко мне женщина. Крупная такая, ну, длинная юбка, волосы под платочком. В чем-то исповедуется и в конце говорит:
- А ведь меня, батюшка, вчера муж соблазнить пытался.
- Как это?
- Он нецерковный у меня, в храм не ходит.
- И что?
- Подходит ко мне вечером на кухне и начинает приставать. Я ему говорю, не приставай со своими глупостями, сегодня ничего не будет. А он все равно продолжает. А я ему, ничего не будет, завтра мне причащаться. А он, надоело мне твое вечное «причащаться» и не отстает. Я тогда схватила нож и говорю ему, отойди от меня, я невеста Христова, и мне завтра надо с Господом быть, отойди, а то я за себя не отвечаю.
-Угу, - говорю, - И что дальше?
- Отстал, слава Богу.
- Понятно, - говорю, - То есть Вы хотите исповедоваться, что нарушили слова апостола Павла и отказали мужу в близости, да еще и угрожали его убить? А так же в том, что вы, наверняка с ним не помирились.
Она как вспыхнет:
- А я вот как знала, что мне нельзя к Вам идти исповедоваться. Все вы, кобели, заодно, у вас одно на уме. Все вы друг за дружку.
- Ну, - я говорю, - не знаю, как там у нас, у кобелей, но до причастия я Вас допустить не смогу, хотя бы пока Вы с мужем не помиритесь. Вы далеко живете?
- Нет, вот здесь, напротив.
- Успеете до конца Литургии сходить и помириться, придете, я Вас причащу.
Она начинает кричать:
- Вы не имеете права. Я пришла на Божественную Литургию. Я не могу ее пропустить. А Вы меня куда-то отсылаете. Для Вас секс важнее Святого Причастия. Я буду жаловаться митрополиту!
- Пожалуйста, - говорю, жалуйтесь, но я Вас до причастия не допускаю.
Она отскочила. Я кого-то следующего исповедаю, а сам гляжу, она до отца настоятеля потекла в северный придел. Пробилась к нему без очереди и там что-то ему гневно излагает. А отец настоятель бороду щиплет и все кивает ей в ответ. Прошло несколько минут, гляжу, он кивнул уже так, основательно и сам потек через храм в мою сторону. Приходит и говорит:
- Слушай, отец, Григорий, ну что ты такой жесткий, непримиримый. Мягче надо быть. Допустил бы ты ее до причастия.
- Нет, - говорю, - не могу. Никак невозможно.
- Ну, отец, Григорий. Она ж, ты видишь, баба какая вредная, жаловаться будет, письмо митрополиту напишет, потом не отмоемся.
- Вы как хотите, отче, так и поступайте, Вы настоятель. Считаете возможным допускать – допускайте, а я не стану.
- Эх, - с досадой махнул рукой отец настоятель и потек обратно.
Ну, и в конце гляжу, стоит эта женщина на причастие, не со всеми, а демонстративно так в самом конце, где самые смиренные стоят, всех пропускают. Ручки на груди, глазки опущены, в лице смирение. Причастилась.
А после службы я возле канона готовлюсь панихиду служить. Подходит она ко мне, смерила взглядом и говорит:
- Скажите спасибо вашему настоятелю, что он настоящий православный человек, не буду на Вас жалобу писать.
И пошла через храм вся такая, вильнув бедром.

БОРЯ - МОЙ БРАТ
Мой старший брат умер в 1997 году. Я приехал через год после этого летом на кладбище к отцу, а там табличка из серой крашеной фанеры, на ней потекшими чернильными буквами:
ЗАБЕЖИНСКИЙ БОРИС АРОНОВИЧ
(1942-1997)
И фотография на могиле бумажная, полуразмытая – Боря на лыжах идет, палки чуть выше подмышек.
Я вернулся домой, позвонил в справочное, еще можно было тогда позвонить и узнать номер телефона по имени, фамилии и году рождения. Узнал номер его дочери.
- Ну, как же? Почему вы мне не сообщили?
- Мы не знали, как тебя найти.
- А как я сейчас тебя нашел?
Я повесил трубку и заплакал.
Когда папа привез из Омска мою маму в 1966 году, чтобы на ней жениться, ему было 54, маме – 18, а Боре, папиному сыну от первого брака – 24. Боря был к тому времени уже во второй раз женат, и дочке его было два года, то есть папиной внучке.
Отец первый раз женился поздно, почти тридцати лет, перед самой войной. Жена его была уже по тем временам немолодая, говорили, засиделась, она была его ровесница. Он был еврей из маленького местечка, сам выучился, сам институт в Ленинграде закончил, молодой экономист, красавец, покоритель женских сердец, очень толковый, его ценили. А она русская, без образования, потому что «лишенка» была, не из того «класса» происходила, не имела права на образование – тихая, болезненная. Не работала. Вязала шарфы, свитеры, целые платья и продавала то, что вязала. Она была из богатейшего купеческого рода, фабрики, заводы, пароходство свое в Самаре. В Бога верила. В Церковь ходила. Говорили, что между ними не было большой любви.
Отец служил срочную на Финской войне. Недавно вернулся, где-то они познакомились и сразу поженились. Может быть, просто оба решили, что пора. Он рассказывал, как в воскресенье 22 июня сидел в парикмахерской, брился. И тогда по радио объявили, что война. А они только-только узнали, что ребенка ждут. Она, хоть и верующая, испугалась, хотела от ребенка избавиться. Отец не разрешил, сказал:
- Пускай память обо мне останется.
Отправил сразу ее к родственникам в Куйбышев, еще до всякой блокады, и его призвали на фронт. Боря там родился в конце января 1942 года, в Куйбышеве. А отец дошел до Будапешта и Вены и вернулся из армии лишь в начале 50-х. То есть он Борю, сына своего, увидел только, когда тому было почти 10 лет. Они не знали друг друга. Пеленки, агу, первые шаги, первое слово «мама», второе – «папа», первый класс – все это мимо. И жену он тоже не видел 10 лет. Я думаю, это было непростое возвращение.
Оказалось еще, что Боря болен. У него выявили шизофрению. То есть он был нормальный человек. Но раз в год, особенно осенью, он впадал в депрессивное состояние. Когда он уже взрослым был, он сам в начале такой депрессии шел в психиатрическую клинику и просил его положить. Он там был уже на учете. Многие его сотрудники, знакомые не знали об этом, просто думали, ну болеет, ну, простуда там...
Он нормальный был совершенно человек, жизнерадостный, веселый, с прекрасным чувством юмора, готовил вкусно, женщин любил, его жены всегда от этого страдали. Но он был больной человек. Отец его мальчиком возил в Москву, показывал светилам, но ничего сделать было нельзя.
Отец шел по службе, быстро стал главным экономистом большого проектного института, преподавал. Построил большую дачу в Мельничном Ручье, квартиру купил, потом, когда Боря женился, ему тоже купил квартиру. Потом в 1964 году папина первая жена, Борина мать умерла. Она сильно болела все эти годы.
У отца была знакомая женщина тогда. Они были влюблены. Она была балерина Михайловского театра. И она говорила ему:
- Бросай свою эту болезненную. Все равно умрет. Женись на мне. Зачем лучшие годы пропадают?
И она ждала, что он на ней женится теперь.
А отец говорил потом:
- Мне было так неловко и стыдно, что она уговаривала меня бросить жену, когда она умирала.
И он с ней расстался.
Там был еще один персонаж. У Бориной мамы была родная сестра-близняшка. Звали ее Нонна. Она была не замужем, детей у нее не было, и она всю свою жизнь посвятила Боре. Она вырастила его, когда ее сестра много лет болела. В семье ее звали

мама-Н

онна. Еще говорили, что она всю жизнь была влюблена в моего отца и тоже надеялась, что папа после смерти сестры на ней женится.
Но он через год после того, как овдовел, встретил мою маму в Омске, когда она еще в 11 классе училась, и вот эта какая-то необыкновенная история приключилась, она стала его женой.
Боре, конечно, это ужасно не нравилось.
Мама, тем более, со всем своим 18-летним пылом стала устанавливать свои порядки в семье и на даче. Мы жили все раздельно, но на даче – в одном доме. Мама выкинула всю старую мебель, всю посуду, вещи все Бориной матери выкинула. Чтобы это не была коммунальная квартира, отец перегородил дом. Борина семья входила и жила с одной стороны, он, жена и дочь, и мама Нонна, она растила теперь его дочку, и все так же была влюблена в моего отца. А мама терпеть не могла эту маму Нонну, которая маму, наверное, тоже не жаловала.
А мы жили с другой стороны, у нас был другой вход, были разные туалеты даже на улице. Внешне никто не ругался. Отец был центром семьи и основой мира. Он Боре помогал. Купил им холодильник, телевизор, на отпуск денег добавлял. Тут особенно права не покачаешь. В гости ходили друг к другу. Новый год вместе встречали. И на даче общие застолья. И я дружил, считалось, что дружил, с Бориной дочкой, моей племянницей. Если родителям надо было уехать, меня подкидывали маме Нонне. Никто не думал про ее чувства.
У папы с Борей не было особой душевности. Я не видел, чтобы они обнимали или целовали друг друга. Отец часто иронизировал в его адрес. Подначивал. Помню, как Боря сердился и отвечал ему басом:
- Папа… Ну, папа…
Я-то знал его ласковым, заботливым, балующим отцом, часами напролет гуляющим со мной, разговаривающим, делящимся самым интересным. Боре этого не досталось.
А я звал его «дядя Боря». Букву «р» я не выговаривал долго и получалось «дядя Боля мой блять». Папа смеялся. Боря тоже. И говорил мне:
- Расти, Илья, скорее, будем водку вместе пить.
Но какое-то было напряжение всегда. Мама, например, запрещала им называть папу дедом. Борина дочка, папина внучка, звала его дядя Арон. Ну и тут вскоре родился я, и папа нянчился уже не с внучкой. А только со мной.
И когда отец умер в в августе 1974 года, это все сразу выяснилось. Еще 1 сентября, через три недели после папиной смерти Боря вместе с мамой повел меня в Первый класс, вместо отца. А еще через две недели они начали делить наследство. Сразу оказалось, что Боря имеет право претендовать только на одну треть от всего. А он считал, что все, что отец нажил вместе с его матерью, должно было принадлежать теперь только ему…
Это все было ужасно.
Они ругались. Усугубилось тем, что у мамы сразу же завелся новый муж – дядя Толя.
Боря требовал, чтобы ему отдали книги, вазы, какой-то ковер, на нашу квартиру он претендовать не мог, она была государственная, от дачи ему по закону полагалась одна треть. Он говорил, это несправедливо!
Однажды, а у него был ключ от отцовской, то есть нашей, квартиры, через два месяца после папиной смерти, в ноябре, когда мы были вечером в гостях, он пришел с товарищем, открыл дверь и вынес эти вазы и книги… и это был кошмар. Я помню, было наводнение. Мы ехали в такси по набережной Невы, и машина катилась в воде по середину колеса. Мы приехали, а дверь в квартиру незакрыта. И вазы нету в прихожей. И шкафы пустые. И на полу книги валяются, которые он не успел захватить. Мама позвонила ему, а жена его сказала, что он привез вещи совершенно безумный и сразу же ушел в психушку, где лежал обычно.
А потом, когда он вышел из больницы, мы поехали к нему домой, а он спал, мы играли в детской с его дочкой, а через дверь я слышал, как его жена выговаривала моей маме, что выходить замуж провинциальной барышне за старика из Ленинграда с квартирой и дачей – это гадко. И мне, хоть и было семь лет, но я все понимал, и мне было обидно за маму. И я тогда взял и сказал своей племяннице:
- А твой папа нас ограбил.
И она сразу заревела. И выбежала в общую комнату. И стала кричать:
- Он сказал, что мой папа их ограбил! Он сказал, что мой папа их ограбил!
А ее мама держала ее на руках, гладила ее и приговаривала:

- Это все неправда! Это все неправда.
И тут Боря вышел, весь заспанный, неодетый. У него грудь была волосатая. Он стоит, подмышками чешет обеими руками, смотрит на меня и говорит с укоризной:
- Ну что же ты, Илья…
И я сам полез к маме на руки и заревел. Я ведь просто сказал, что говорила мне мама:
- Боря нас ограбил.
Потом это все продолжалось года четыре. Они пытались продать дачу. Ее не покупали, потому что она была очень большая. И все это время была война. Мы приезжали на дачу, а наши комнаты, наши родные комнаты, где мы жили с папой еще, оказывались заняты, Боря сдавал их каким-то знакомым. Ему было неудобно, стыдно. Он говорил, что деньги отдаст нам, потом не отдавал.
Мама говорила, что это не он, что это его жена требует, чтобы он бился за свое с этой «понаехавшей», то есть с ней.
Второй этаж у нас много лет занимали дачники. И вот они делили, кому достанутся деньги от этих дачников. И он забирал у них все деньги, потому что у мамы был дядя Толя, который пил, и мама говорила, что он забирает деньги у сироты, то есть у меня, а Боря говорил, что это деньги за дом его отца и его матери, и что они не для дяди Толи этот дом строили, что они строили его для него, для Бори, и что он не даст этих денег на водку этому алкоголику.
А потом, когда мама решила лето пожить со мной и родившейся недавно моей сестрой на даче, то Боря дал нам самую маленькую комнатку, где жили когда-то наши дачницы бабушки-блокадницы. И мы жили целое лето на втором этаже среди дачников, в комнате для дачников, и ходили в туалет для дачников.
И Боря встречал меня каждое утро на участке и говорил:
- Привет, Илья. Расти скорее, будем с тобой вместе водку пить.
А потом в 1978 году они продали, наконец, дачу, делить им было уже нечего, и к тому же Боря развелся, снова женился, новая жена была уже из новой жизни, и у них с мамой наступил, вроде бы мир. Они созванивались иногда. Боря спрашивал, как Илья. Мама спрашивала его, как он.
В 1986 году перед самой армией, я захотел его увидеть. Квартиру, которую папа ему когда-то купил, он оставил при разводе жене и дочке. Жил теперь в комнате в коммуналке, в которой когда-то жил и мой отец после войны. Где-то на 8-й Советской, прямо над квартирой рабочего Емельянова, в которой скрывался перед самой Революцией Ленин.
Мы приехали без звонка. Боря был какой-то неприбранный. Проводил к себе в комнату. С ним вместе жила мама Нонна. Она лежала, уже очень старая. Он сказал:
- Мама Нонна, Илюшка пришел.
- Она спросила:
- А?
Он закричал:
- Илюшка! Илья пришел, мама Нонна! Арона сын!!! Помнишь Арона?!!!
Она снова сказала:
- А…
Боря опять закричал:
- Посмотри только, как он на Арона похож!!!
Мама Нонна, улыбнулась, опустила голову и так и лежала весь вечер, беззубо улыбаясь и глядя на меня.
Помню, мама сидела, гладила на столе Борину руку и говорила:
- Это рука вашего отца. Это его рука. Посмотри, даже мизинец такой же.
И плакала.
Потом спросила:
- Как твоя депрессия?
Он пошутил:
- Пытался водкой лечить, не выходит. Вот, наверное, недели через две пойду опять в больницу.
И еще, когда я сказал, что меня в армию забирают, он хлопнул меня по плечу и сказал:
- В армию, Илья, призывают, а не забирают, - и еще раз повторил, - В армию – призывают.
Потом в дверях уже обнял меня:
- Приходи, Илья, скорее назад, будем водку вместе пить.
Последний раз я видел Борю на своей свадьбе в 1988 году. Я позвонил и позвал его. Он пришел с новой женой во дворец на регистрацию. Потом, после всех гостей, поздравил. Обнял. Поцеловал. Есть даже где-то его фотография на нашей свадьбе. На венчание и в ресторан не пошел. Сказал, что тяжело. Что собирается ложиться в больницу. Больше я его никогда не видел.
Я понимаю, что он жил, он знал, что у него есть младший брат, он где-то рядом, что вот он подрастет, а потом вот он вернется из армии, а потом вот надо как-то собраться, найти время, придумать повод, позвать его, посидеть, поговорить, выпить водки. Это продолжалось много лет, до самой его смерти, я уверен, что он помнил, вспоминал обо мне, грустил, что так все сложилось по-дурацки, что два самых близких человек

не могут встретиться, собраться, поговорить, выпить. И он, наверное, думал, надо его как-то найти, то есть меня найти. А как его найти?
Я знаю, потому что я сам много лет так думал, что вот, еще немного, еще что-то случится, я позвоню ему, узнаю, как он там, приеду, мы поговорим, я возьму его за руку, положу на стол перед собой, у него же была папина рука, пальцы точь в точь, как у папы. Буду гладить эту руку. Ведь мы же братья. Мы самые родные друг другу люди на земле. И мы совсем не потерялись. Я просто позвоню в справочное, и мне там сразу же скажут его телефон. Я позвоню ему и скажу:
- Боря, это Илья, давай водки выпьем.
Я, когда приехал с кладбища, там эту увидел на могиле его фотографию на лыжах, и нашел в справочном его дочку, дозвонился и спросил:
- Почему вы мне не сообщили?
Она сказала:
- Мы не знали, как тебя найти.
Я сказал ей:
- Я же тебя нашел.
Я бросил трубку и сразу заплакал. Я представил, как он лежит мертвый, или может, даже его уже увезли, а они собрались вместе, все четыре его жены, дочка, сын, внучка, какие-то знакомые... Как они решают, как его хоронить, кого позвать.
И вдруг кто-то говорит:
- Надо же ведь Илье сообщить.
А кто-то отвечает:
- Но мы же не знаем, как его найти.
И они все друг за другом кивают и повторяют:
- Мы же не знаем, как его найти…

Открываю Яндекс и там первая же тема в Дзене
"НУЖНО ЛИ ВОЗДЕРЖИВАТЬСЯ ОТ СУПРУЖЕСКОЙ ВЕРНОСТИ В ПОСТ".
И батюшка, борода ниже пупа, разъясняет.
П.С. Оговорочка, БЛИЗОСТИ.

Петербургское метро.

Кто это допустил, чтобы иностранную букву сделали символом России? У нас же есть своя, настоящая, русская, на все случаи буква!

"Многие задавались вопросом, что же обозначают знаки на российской военной технике и, главное, почему же мы используем «чужие» аглицкие буквы?
Даём духовную дешифровку. Буквицы, которые мы видим, это ранняя кириллица, где многое заимствовано из греческого алфавита. Греческая «дзета» выглядит так «Ζ, ζ», в славянском мире получила имя «Земля», воплощая энергию созидания.
Итак, Zа Победу – ради созидания на своей земле. Это доказал Донбасс, который выстоял, пока Россия сосредотачивалась – чтобы взять своё.
Далее попробуем читать не "V", а Ѵ (ижица) как «совершенная душа», а средство достижения –
V Правде.
Буквица О – Онъ, Бог, Творец.
В общем, мы русские, с нами Бог.
На небе Бог – на ζемле Россия. Есть такая сербская пословиц".
Из сети.

Те же самые батюшки. которые почитают светлую память Деникина, Колчака и Ивана Ильина, которые говорят о прекрасной единой и неделимой России и о деструктивной роли евреев в русской истории, сейчас тяжело вздыхают:
- Конечно же, война это ужасно. Это очень плохо. Но куда же деваться, если украинские нацики такие? Вы что, не знаете, какие украинцы? Ну и потом, что же мы, Ленины, чтобы желать поражения собственной армии? Нет, мы будем с нашей русской армией до конца.
А вообще, это в обычной жизни чудесные, совершенно мирные, любящие, милосердные люди, замечательные внимательные пастыри, отзывчивые и заботливые.
И конечно же, они не за то, чтобы специально уничтожать там евреев или украинцев за их "деструктивную роль в судьбе родного Отечества".
Но если те или другие встают вдруг на пути нашей родной русской армии, то куда деваться?

А в это время в центре Петербурга, после Литургии батюшка служит молебен о рабе Божием Владимире Владимировиче и рабе божием Александре Григорьевиче и о православном русском воинстве и о еже даровати им Господу Богу нашему победы над супротивными.
Его никто не заставляет, и даже не рекомендует, никакой там наш петербургский Владыка, никакой там Патриарх Всея Руси.
Он сам так желает.