Это так удивительно, люди ищут простых решений.
Не согласен с тобой Забежинский, точнее, ты с ним. Значит, Забежинскому платят. Платят за то, чтобы у него было мнение отличное от твоего.
Ну не может человек иметь бескорыстно другое мнение, не такое, как у тебя.
Это так просто. Не надо другую точку зрения изучать. Рассматривать какие-то факты, тебе неприятные. Дискутировать не надо. Аргументы какие-то оспаривать и приводить свои.
Забежинского купили, все просто.
И остальных тоже всех купили. Которые думают как не ты.
Никакого Забежинского нет. Нет его головы. Его сердца тоже нет.
Есть, знаете, такой аппарат по выдаче мнения, как аппарат по продаже снеков или бутылочек с напитками. Деньги опустили, вышло мнение. А если не опустили - ничего.
При этом сами эти люди уверены в полной своей непродажности. Они бы ни за что и никогда бы не продались. Поэтому их мнение - настоящее. А каждое, которое не их - покупное.
Грустно это.

БЛАЖЕНИ НЕПОРОЧНЫЕ
Однажды очень близкий мне человек, женщина лет шестидесяти пяти, хоронила своего второго мужа. Она говорила:
- Ну, как же так, Илюша? Ведь только жизнь наладилась. Он ведь как пил, как пил. Страшно пил. Никаких сил уже не было. И тут я ему говорю: "Николай, давай так. Давай ты или закончишь, или все." И он перестал. Пил до меня, со мной пил. А тут говорит, все. Новую жизнь надо начинать. И перестал. И такой стал добрый. Такой ласковый. Нормальный. По дому все делает, все мастерит. Не ссорились ни разу, не ругались. Жизнь какая хорошая пошла.
И вдруг через полгода у него рак. Еще три месяца и вот - хороним. Как же так, Илюша? Как же так? Где же Бог, Илюша? Где же Бог?
Это мы с ней говорили, когда ехали в морг. Потом из морга в церковь отпевать ехали. Она все опять меня спрашивала:
- Как же так? Где же Бог?
А потом приехали в церковь. Такой сельский храмик.
Занесли гроб, поставили.
Вышел батюшка. Простой такой, косноязычный немного. Мы первый раз его видели. Он первый раз нас видел. Он прежде чем отпевать решил сказать слово. Он сказал:
- Вы вот сейчас плачете. Это правильно. Плачьте. Но не плачьте так безутешно. Господь забирает у нас самых дорогих, самых близких. Но очень часто он забирает в нужную минуту
мы должны верить, что в самую нужную, в самую прекрасную для них минуту. Не тогда, когда человек злой, а мы часто бываем злыми. А когда человек добрый. Не когда человек проклинал. А когда благодарил. Не когда сердился. А когда мирился. Не когда пил. А когда завязал. В лучшую минуту забирает Господь. В лучшую минуту. И в этом великая милость Божия к нам. А теперь давайте помолимся.
Он взял кадило, раздул его, откашлялся и запел:
- Блажени непорочнии в путь, ходящии в законе Господни...

Какие прогнозы?
Будем жить недолго, но плохо.

Был на преждеосвященной. Причастился и сразу после отпуста ушел.
Батюшка пишет:
- Куда ж Вы без колива убежали.
А я думал на службе:
- Коливо... Зачем коливо? Хочу ли я колива? Какое это коливо имеет ко мне отношение? Да, десятки лет в пятницу первой седмицы я ел коливо. Ваньку таскал на коливо специально. Зачем я ел? Зачем таскал? Люблю ли я коливо? Ну ничего так. Но стал бы я сам готовить коливо? Нет. Ни разу не готовил. И нигде и никогда больше не ел. И не хотел. Не было даже мысли, ой, как ужасно хочется колива. Только здесь. Раз в году.
Близко ли мне коливо как символ? Нет, оно мне странно. Есть вареное в меду цельное зерно в честь того, что люди 1.500 лет назад ели его и не осквернились...
Слушайте, при царе горохе, в неизвестном мне городе, непонятные мне люди боялись оскверниться и не осквернились, потому что ели зерно...
Причем тут я?
Боюсь ли я оскверниться хоть чем-то?
Нет.
Ну, Христос же сказал, что ничто входящее в человека не может осквернить его. Тогда что мы вспоминаем?
К чему это коливо?
Ну я причастился и пошел. Как-то так.
Православный ли все еще я после этого?
Я тут писал недавно, что нас, модернистов, нельзя называть православными.
Мы христиане восточного обряда.
А православный - это тот, кто "все соблюдает".
Вот я не стал есть колива. Сознательно не стал. Ни как привлекательную еду, ни как ритуальную, обрядовую пищу.
Православный ли я все еще?
Не знаю.

- Православие, Илья Аронович, не в том, чтобы глядеть на чужое говно. А в том, чтобы смотреть на свое.

Вчера пришли к Ваньке по месту его прописки.
Пришли люди в форме.
Задавали вопросы его родным.
Какие у Ивана Ильича политические взгляды?
Как он относится к проводимой спецоперации?
Собирается ли ходить на несанкционированные митинги?
Это очень интересно, потому что, вообще-то, есть решение суда, что он в участии в несанкционированном митинге не виновен.
Но наших людей в форме такие мелочи, как решения суда, не очень интересуют. Был задержан, значит уже виноват.
Да и вообще сам этот визит.
Чем занимается наша полиция?
У нее забот больше нет?
В городе порядок?
Ни воров, ни бандитов?
Так значит, сокращать их надо.
Зачем их столько, коли делать не хрен.
Ходить по квартирам мирных людей?
И потом, что это как не запугивание?
Смотри, Забежинский Иван Ильич, ты у нас под колпаком.
Так бандиты ходили, когда бабки выбивали. Коллекторы всякие.
Придут и разговаривают на тему. А ты помни. мы знаем. где ты живешь. И где родные твои живут, тоже знаем.
Кстати, из тех 40 человек, с которыми Иван провел ночь в ОВД, несколько человек отчислили из ВУЗов и уволили с работы.
Мстительная трусливая власть, которая вызывает только гадливые ощущения. Не только руки заламывают, когда в автозаки тащат.
Но еще и жизни людям ломают.

А что делать этим молодым, горячим, честным?
Что?
Уезжать - не хотят.
В тюрьму - не хотят.
Но и молчать - не хотят.
А что делать их родителям? Чему учить?
Мама мне говорила в советские годы все мое детство и юность:
- Молчи!
Иленька, умоляю, молчи!
Что думаешь, молчи, никому не рассказывай!
О чем дома говорят, молчи!
Что прочитал, молчи!
Дома - будь собой.
А там - молчи.
Обмани их.
Вступи в комсомол.
Будь активным.
Выступай на собраниях.
В армии, если получится, вступи в партию.
Но молчи!
Молчи, о чем думаешь, никому не открывай!
Здесь, дома, у тебя будет одна жизнь, а там другая.
И не важно, какой ты там.
Важно, что здесь ты настоящий. Все так живут, все.
Поэтому, молчи!

Ваня большой, он все сам решает, я не лезу.
Но он смотрит на меня и у него вопрос в глазах:
- Папа, как жить дальше?
Что мне ему сказать? То же, что говорила мне мама?
А вот внука моего Роберта его родители, как теперь будут воспитывать? Как моя мама меня?
Хорошо все-таки, что мы эту школу когда-то прошли. Школу молчания.
Нам есть, чему научить наших детей и внуков.

Дорогие мои, все идет к тому, что компанию Мета, владельца Фейсбука и Инстаграмма признают экстремисткой организацией. А тех, кто продолжит ими пользоваться - соучастниками, с соответствующими последствиями. И нам всем придется отсюда уйти.
Чтобы не потеряться, вы можете найти меня
- в Вконтакте по моему полному имени Забежинский Илья Аронович
и
- в Telegram, ссылка в первом комментарии
Свои публикации я дублирую во всех соцсетях.
Присоединяйтесь!

СОГРАЖДАНЕ!
VPN - это способ не сдаться, не уступить, не лечь покорно под пятой монстра-поработителя, а бороться за свою свободу и отстоять ее!
УСТАНОВИ VPN - БУДЬ СВОБОДЕН!

Это петербургская Коломна.
Видите в слева внизу угловой розовый полукруглый дом с красной крышей? Во дворе этого дома, во флигеле, отстроенном после войны пленными немцами, я родился и жил первые 14 лет своей жизни. Этот двор описывал в своих рассказ про маленького оставшегося без отца Илюшу.
Навсегда самые родные мне места на земле.
Вожу по ним гостей, показываю, до комка в горле, до слез - дворы-колодцы. переулки, каналы, мосты.
Петербург Достоевского и Забежинского.))

Фото А.Михайлова

Маша говорит:
А вдруг Путин прав, а ты просто антиваксер? Или борец с куаркодами? Ну вот кричали, кричали, конец, цифровой концлагерь. А оказалось все пшик.
Так и ты. Кричишь, переживаешь. А ничего нет. Закон о фейках про спецоперацию - то же самое, что закон о фейках про ковид. Ну оштрафовали кого-то, но никого не посадили и не посадят.
Наши не гибнут, ихние мирные не гибнут. Зараженные летучие мыши есть. Роддом не бомбили. Украинцы хотят в Россию. Еще неделька и будет новая тихая жизнь. Украина присоединится. Мирные жители выйдут на улицу с цветами встречать своих русских освободитей, границы падут. Санкции отменят. Фейсбук снова разрешат. Американцы поймут, что не правы. Арестованных и отчисленных детей выпустят из тюрем и восстановят в ВУЗах. Доллар будет 25. Будешь сидеть себе по-старому, поругивать патриарха и церковно-славянский язык, писать рассказы про маленького Илюшу, маму и дядю Толю алкоголика. Собирать деньги на летнее путешествие в Европу.
Ведь может так быть?

У каждого батюшки есть история, как он освятил дорогущий Мерседес, а ему дали 50 рублей.

Как же хочется надеять, что все не так ужасно.
Сергей Чапнин спрашивает, как же так, почему за отца Иоанна Бурдина, которого оштрафовали на 35.000 за нарушение закона о фейках и дискредитации, почему за него не заступился его епископ?
А ему отвечают:
- Откуда Вы знаете, может, и заступился.
И я прям представляю. Идет такой владыка в прокуратуру или куда там. Властный такой. Седобородый. С посохом. Проходит мимо очереди, распахивает двери, входит в кабинет и громогласно так:
- Это мой батюшка! Я запрещаю его наказывать! Это несправедливый закон! Если только вы его хоть к кому-то примените, тем более, к моему священнику, я вас отлучу. Ни причащаться, ни детей крестить, ни отпевать вас всех и семьи ваши не будут. До седьмого колена.
И посохом так об пол.

Нам, русским интеллигентам, в наших нынешних нравственных переживаниях, подспорьем могла бы стать солженицынская формула:
- Волкодав прав, людоед - нет.

Знаете, я учился в двух богословских учебных заведениях. И в обоих нам объясняли, что:
Гуманизм - это не христианство,
а
Христианство - это не гуманизм.
Под христианством, конечно же, понималось православие.

Вовка, друг мой прекрасный Вовка, Вовка певец, Вовка золотой голос, столько раз утешавший всех нас своими песнями, потерялся где-то под Киевом.
Последний раз вышел на связь 27 февраля, поздравил Ваньку с Днем рождения, сказал, что четвертый день они в подвале у себя в селе, что дочка ушла к парню в соседнее село, и с ней нет связи, что через них идут российские моторизованные колонны, от которых земля и весь их дом дрожат, спел песню для Ваньки, украинскую песню, как он их умеет петь.
И все.
И нет больше никаких вестей, телефон и интернет молчат.
Вовка, милый. родной, любимый мой друг, я это писал и про тебя. Ты, когда прочитал. сказал мне:
- Слушай, давай найдем уже эту Светочку. Поговоришь. Извинишься. Обнимешь братски.
У Вовки искреннее свое чувство правды, простое и правильное.
Обычное, без компромиссов.
Господи, помоги ему, и ему и жене его Томке и детям Сереге и Жанночке.

ДЕВОЧКА

Двадцать шестого мая 1988 года я пришел из армии. А тридцатого мая праздновал день рождения мой друг Вовка, который жил в общаге лесотехнической академии, а нас всех позвал в Озерки, на природу. Было солнце, даже были уже листья. Было человек, наверное, двадцать или тридцать, Вовкины однокурсники и соседи по общежитию. Ребята были, как мы с ним, после армии. А девчонки самые разные.
А мне срочно нужно было влюбиться. Пятый день уже после армии, а я еще не влюблен. Три дня назад девушка, которой я писал письма из армии, отказалась выйти за меня замуж. Требовался новый предмет любви.
Был костер. Были шашлыки. Была водка. Была гитара. Вовка и гитара всегда вместе.
Играли в мяч. Бегали. Валялись на траве. Мочили ноги в озере. Искали хворост.
Кажется, ее звали Света.
Вовка сказал:
— Светочка, помоги Илюше принести ветки.
Она была маленькая. Ну как мне нравится. Тоненькая. Как мне тоже нравится. Курносая. Это тоже в плюс. Маленькая по жизни. Мне было почти двадцать один, два курса политеха и два года армейского Заполярья за спиной. Она, может быть, первокурсница, может быть, второкурсница… Но совсем-совсем как-то после школы.
Мы собирали хворост для костра. Я нес огромную охапку, она рядом — несколько веточек. Мы сваливали его в кучу и шли еще. Я — большую охапку и просил ее еще накладывать сверху. Она — несколько веточек.
Потом Вовка сказал нам:
— Нарежьте огурцы.
Потом он сказал:
— Нанизайте шашлык на шампуры.
Потом мы жгли вместе костер, чтобы получились угли. Потом я жарил шашлык, дал ей картонку, она раздувала угли. Потом она из бутылки поливала их водой, когда они слишком разгорались.
Потом Вовка пел. Мы сидели рядом и тоже пели. Ее плечо было возле моего плеча. Я протянул руку и обнял ее. Она сняла мою руку. Но не отсела. Я снова обнял ее. Она снова сняла мою руку. Я придвинулся к ней ближе. Она не отодвинулась.
Солнце садилось. Включили магнитофон. Танцевали. Она танцевала со мной. Снова танцевала со мной. Мы танцевали весь вечер.
Потом, уже в сумерках, снова сидели у костра и пели. Она была близко. Но руку мою сбрасывала.
Потом все стали расходиться. Затушили костер. Я Вовке сказал, чтобы нас не ждали. Все ушли, мы отстали. Уже зажглись фонари. Мы шли по пустому проспекту Энгельса. С Озерков через Поклонную гору и дальше вниз. Мы шли и пели «Сидя на красивом холме…». Что еще мы могли петь?
Но еще в Озерках, когда все ушли, под деревьями, я обнял ее и наклонился, чтобы поцеловать. Она отстранилась и вывернулась. Я был настойчив, я снова притянул ее к себе и снова потянулся губами. И она снова вывернулась. Но не кричала, не убегала, не сердилась. Она стояла и смотрела на меня снизу вверх. Смотрела, словно умоляла.
Я был грубый, понимаете, я был очень грубый после армии. Это было состояние, когда ты разучился жить как нормальные люди. Ты не понимаешь, какие отношения нормальные, какие — нет. Ты просто чего-то хочешь, и ты пытаешься этого добиться. А как этого следует добиваться, ты не знаешь. Ты хочешь обнять девушку и поцеловать, и ты обнимаешь и целуешь, хоть вы и познакомились всего четыре часа назад. И, когда она отказывает, ты приходишь в чувство среднее между яростью и недоумением. Я же ведь хочу ее обнять и поцеловать,

, чего же она-то не хочет?
Мы шли и пели «Сидя на красивом холме…». Спели раз. Спели еще раз. Много раз спели. У каждого фонаря я останавливался, протягивал руку и привлекал ее к себе. Она выворачивалась.
Так мы дошли до общежития. Нужно было расставаться. Я протянул снова руки, и она вдруг не стала сопротивляться. Я прижал ее, она была стройненькая и вся дрожала у меня в руках, всё тело ее трепетало. Я наклонился, поцеловал ее в голову, в висок, в лоб, в щеку, потянулся к губам, но она снова вывернулась. И снова и снова она не давала мне поцеловать ее в губы. Это было невыносимо. Я прижался к ней ближе, но она сжала губы плотно и не раскрывала их. Она не вырывалась, она была в моих руках, но губы ее были сжаты. И когда я отстранялся от нее, чтобы заглянуть ей в глаза. В них. В свете лампочки, которая висела над крыльцом общаги. В них была всё та же мольба. О чем? Какая мольба? Мне стало скучно.
— Я пойду, — сказала она, — иначе не пустят.
Я разжал руки.
Она стояла и не уходила. Ждала.
Понятно, что она ждала, что я назначу ей свидание. А я стоял и не знал, хочу ли я ей назначать свидание.
Но вот так просто уйти было невозможно. Только что я ее целовал, и вот теперь я разворачиваюсь и ухожу. И я сказал:
— Приезжай завтра в пять часов вечера к ДК связи на Герцена, в кино сходим.
Это было совсем рядом с моим домом: мне совершенно не хотелось завтра ехать к ней в лесотехническую академию через весь город.
Она сказала:
— Хорошо. Конечно.
Постояла, как бы не решаясь. Встала на цыпочки, потянулась и поцеловала меня в щеку. Обернулась и побежала по ступенькам. Дверь хлопнула.
Я шел пешком по ночному городу, я думал о ней и ничего не чувствовал. Ничего.
Утром Валера, мой новый отчим, который появился, пока я был в армии, спросил меня с усмешкой — я же ведь пришел только под утро:
— Ну… Как ночь прошла?
Валера был очень простой человек. И он сам служил когда-то во флоте. И у нас с ним была маленькая разница в возрасте, всего девять лет. С ним можно было по-простому, по-армейски говорить. А по-другому я тогда и не умел. И я сказал так развязно, как это и принято у бывалых:
— Да так… Познакомился с одной. Вроде ничего. Стал к ней, понимаешь, и так, и так. Не дается. Я еще. Опять не дается. Оказалась девочка. Ну я решил не связываться. Зачем мне эти проблемы?
Валерка, конечно, был давно уже не из армии, и он был простой, но совестливый человек. И он, кажется, покачал немного головой, глядя на меня. Но ничего не сказал.
Потом позвонил друг, который позже стал доктором, спросил:
— Как дела? Как успехи на личном фронте?
Доктор всего год как был из армии, с ним можно было попроще.
Я ответил:
— Да ну, вроде сначала всё нормально, а потом, блин, прикинь, оказалось, что она девочка, вот облом.
— Ну-ну, — сказал Доктор. — Да ты не переживай. Не эта — так другая, найдешь себе. Полно их.
Потом Вовка позвонил. Вовка тоже был после армии. Но он был человек тонкий. Музыкант. Он сказал:
— Видел Светочку сегодня. Спросил про тебя. Покраснела. Глазки горят.
Я сказал, как будто жаловался или пенял ему:
— Да она ж, Вовка, девочка… — и осекся.
— Конечно, девочка, — сказал Вовка. — Прекрасная маленькая девочка.
Приближалось пять часов вечера. Нужно было идти на свидание. Я перебирал в памяти эти жалобные глаза, эти сжатые губы, этот последний поцелуй в щеку.
Без десяти пять я оделся и пошел к дому культуры. Шел, оглядываясь. Остановился со стороны Мойки, у служебного входа. Стал обходить здание слева, подошел к углу и медленно, осторожно выглянул.
Света стояла на остановке автобуса. Прямо у входа в кино. Одна. Маленькая. В джинсиках. Тоненькая. Светло-русая, хвостик на затылке. Курносенькая. Кроссовочки. Джинсовая курточка. Стояла, смотрела по сторонам. Я спрятался назад за угол. Снова высунулся. Она стояла. Я снова спрятался.
Я стоял и вслушивался в себя. Долго. Я стоял за углом. Она стояла на остановке. Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса. Она стояла там. Я стоял здесь. Прошло сорок минут. Потом, наверное, час. Я выглядывал. Она грызла губы, она ждала, когда я приду. Она никуда не уходила, даже в гневе не делала шага в сторону, чтобы уйти,

или потом назад, чтобы вернуться. Она стояла, и я стоял.
Через час она повернулась и пошла медленно в сторону Исаакиевской площади.
Я не знал, что мне делать. Я вышел из-за угла, совсем вышел. Смотрел ей вслед. Она уходила. Я решил: буду стоять тут. Если она оглянется и увидит меня здесь, значит увидит. Если не оглянется, значит нет.
Она дошла до площади и свернула за угол.
Я бросился бежать.

Человек, считающий себя православным, когда говорит:
- Ничего, мы не раз нагибали и теперь еще нагнем этот цивилизованный мир.
Понимает ли он, что эвфемизм "нагнуть" означает принуждение к анальному сексу?