Смотрел на отечного нездорового Путина, Великого Вершителя судеб мира, и припомнил историю с последних его выборов про то, какова цена всему этому величию.

ВОВА - ТРИ ОТГУЛА
(быль)
Зять, работающий в бюджетной сфере, рассказывает за ужином, что начальница собрала их и предложила в день выборов прийти на конкретный участок и там проголосовать. За три отгула.
Теща откладывает ложку, раздраженно:
- И что ты?
- За три отгула? Почему нет? Пойду и проголосую.
Теща бросает ложку на стол:
- Как же вас легко сбить с толку. Путин нуждается в поддержке, а вы за любого Триотгула готовы проголосовать!

Вот люди протестуют против рембрандтовского "Блудного сына". Не может быть, чтобы Отец позволил сыну встать перед Ним на колени.
А почем у вы не протестуете против земных поклонов на православном богослужении?
Почему мы в наших прошениях к Богу, к тому самому Милосердному Отцу, вот уже через две недели станем кидаться на коленочки?
Я уже много лет про это пишу, про бессмыслицу всех этих великопостных "кинулся раз, кинулся два...".
Да и на обычной Литургии...
Три раза за Литургию весь храм падает на пол.
На "Благодарим Господа".
На "Святая Святым".
И на "Со страхом Божиим и верою приступите".
И никто им при этом не разъясняет, что Бог - любящий Отец. А с любящим Отцом отношения строятся не с колен.
Ну и отцы, значит, в алтаре, как только "преложи Духом Твоим Святым" сказали, перекрестили Дары, и тоже сразу же на коленочки - бух!
Я их понимаю, перед ними Живой Христос. А с Ним только можно с колен разговаривать.
Проблема, если это проблема, системная, не от Рембрандта пошла, это точно.
Но, судя по всему, и не от Христа.

Знаете, а меня вообще не интересует принцип территориальной целостности государства. Никакого. Надеюсь, что у меня на Родине это не сочтут призывом к сепаратизму и не впаяют мне от трех и выше.
И украинцы не обидятся, по тонкому льду иду, понимаю.
Меня волнуют люди.
Я не переживал бы, если бы от России отделился какой-то регион, или она рассыпалась бы на части (еще раз, я к этому не призываю). Если одни люди хотят жить отдельно от других людей, пускай живут. Вот как это определить, кто чего хочет?
Я знаю по моей харьковской родне, там очень большая семья, в которой множество сестер и братьев поколения моей мамы, а у них дети и внуки. И там много таких, кто хочет в СССР к Путину. Причем не только старики. Но много и таких, кто называют его х-йлом. Причем не только молодые.
Как понять, под кем им всем надо жить?
Понятно, что дороги и мосты им построят, как в Крыму и Чечне. Понятно, что все это будет за счет российской глубинки, где никогда ничего не построят.
Но главное - люди. Главное то, что кровь впереди, большая кровь. Жизни. Прекращение этих жизней. Страдания. Смерти.
Помните у Симонова:
- Раз и навсегда этот час поделил всех людей на живых и на мертвых.
Плохо. Все плохо.

РЕЧЬ ПО РАДИО ПРЕДСЕДАТЕЛЯ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СССР ТОВ. В. М. МОЛОТОВА 29 НОЯБРЯ 1939 Г.
...Вместо того, чтобы дружественным образом найти почву для соглашения, нынешние финляндские правители, в угоду иностранных империалистов и поджигателей вражды к Советскому Союзу, пошли по другому пути...
В последние дни на советско-финляндской границе начались возмутительные провокации финляндской военщины, вплоть до артиллерийского обстрела наших воинских частей под Ленинградом, приведшего к тяжелым жертвам в красноармейских частях. Попытки нашего правительства практическими предложениями, обращенными к финляндскому правительству, предупредить повторение этих провокаций, не только не встретили поддержки, но снова натолкнулись на враждебную политику правящих кругов Финляндии. На наши предложения... они ответили враждебным отказом и нахальным отрицанием фактов, издевательским отношением к понесенным нами жертвам...
Все это окончательно показало, что нынешнее финляндское правительство, запутавшееся в своих антисоветских связях с империалистами не хочет поддерживать нормальных отношений...
От такого правительства и его безрассудной военщины можно ждать теперь лишь новых наглых провокаций.
Поэтому Советское правительство вынуждено было вчера заявить, что отныне оно считает себя свободным от обязательств...
Правительство дало, вместе с тем, распоряжение Главному Командованию Красной Армии и Военно-Морского Флота – быть готовым ко всяким неожиданностям и немедленно пресекать возможные новые вылазки со стороны финляндской военщины.
Враждебная нам иностранная пресса утверждает, что принимаемые нами меры преследуют цели захвата или присоединения к СССР финляндской территории. Это – злостная клевета...
Советское правительство было бы готово благоприятно обсудить даже такой вопрос, как вопрос о воссоединении карельского народа, населяющего основные районы нынешней Советской Карелии, с родственным ему финским народом...
Другие утверждают, что проводимые нами меры направлены против независимости Финляндии или на вмешательство в ее внутренние и внешние дела. Это – такая же злостная клевета... Народы нашей страны готовы и впредь оказать помощь финляндскому народу в обеспечении его свободного и независимого развития...
Мы не сомневаемся, что благоприятное разрешение задачи обеспечения безопасности Ленинграда послужит основой нерушимой дружбы между СССР и Финляндией.

Голос Русской Церкви, страждущей с народом в эти тревожные дни:
"Дорогие братья и сестры!
Сердечно поздравляю вас с успешным выступлением на зимних Олимпийских играх в Пекине.
Соревнования проходили в очень непростой обстановке, и вам приходилось испытывать не только огромные физические и эмоциональные нагрузки, но и большое моральное давление. Но вы с честью и достоинством преодолели трудности, продемонстрировав патриотизм, высочайший уровень спортивного и тренерского мастерства, явив командный дух, солидарность и взаимную поддержку.
Вся страна, с замиранием сердца следившая за выступлениями национальной сборной, была свидетелем того, какой невероятной ценой давались эти победы, восхищалась вашей отвагой, стойкостью и мужеством, горячо сопереживала и сочувствовала вам. Эти три недели напряженной борьбы сплотили и сблизили всех нас. Убежден, что ваш подвиг будет вдохновлять и новые поколения юных спортсменов.
Разделяя с вами радость побед, желаю всем членам Олимпийской команды России крепкого здоровья, щедрой помощи от Господа, успехов и новых достижений на спортивном поприще.
Благословение Божие да пребывает с вами.
+КИРИЛЛ, ПАТРИАРХ МОСКОВСКИЙ И ВСЕЯ РУСИ"

А Патриарх молчит.
https://youtu.be/591o6ZzHwhs

рассказ... (18+)
А У НАС ВО ДВОРЕ…
Белкины жили в шестом подъезде нашего пятиэтажного дома буквой «П» на проспекте Карла Маркса в Омске. Двор был зеленый. Столы, скамейки, беседки, песочницы. Летом на балконах – петунии и душистый табак. Внизу, на клумбах – пестрые бархатцы. Вся жизнь дома летом происходила во дворе. Илья Иванович Белкин, был старенький, седой, добродушный, он ни слова дурного ни разу нам не сказал, мальчишкам, вечно бегающим в войнушку, в индейцев, в города с ножичками, в прятки, в пятнашки.
Он сидел в беседке, он был из «клуба политинформации». Там собирались старички, и читали газеты. Один был кучерявый, очень похожий на актера Евгения Весника, он читал им вслух газету «Зарубежом» или какую-нибудь из центральных. Мне было семь или восемь лет, они обсуждали «дело Пеньковского». Шпионы. Смертная казнь. Я тогда уже, после смерти папы, понимал, что люди умирают, и это навсегда. Тем более зловещими мне казались эти старики, которые вот-вот, в моем семилетнем понимании, сами должны были уже умереть, и они при этом обсуждали и радовались, что какого-то шпиона расстреляли. И что правильно, что его расстреляли.
Илья Иванович тоже сидел среди них, так же открывал огромную газету «Правда» и так же зачитывал передовицы про расстрелянных шпионов.
У Ильи Ивановича была жена Вера Федоровна. Такая же старушка. Высокая. Сухонькая. Она сидела с «женьщинами», как они сами себя называли.
Женьщины сидели недалеко от беседки, сидели они днем и по вечерам, сидели тихо, иногда что-то обсуждали, почем мясо на базаре, потому что в магазинах в Омске мяса уже лет двадцать не было. Почем молоко и сливочное масло. Масла тоже не было. Сколько часов стояли за хлебом. А хлеб привозили в магазины ближе к пяти часам вечера, и очередь за ним надо было занимать после полудня. Что молочница приходила сегодня утром во двор с бидоном:
- Молоко! Молоко!
И что раньше сливок было много, а теперь, то ли кормят коров не тем, а то ли сливки заранее сняли.
И что точильщик приходил недавно и кричал под окнами:
- А кому ножи, бритвы править, ножницы!
А правит хорошо, в прошлом году поправили, и вот только сейчас понадобилось точить снова.
Детей взрослых и внуков обсуждали:
- А моя развелась.
- А мой терпит пока, но, наверное, тоже скоро разведется.
- А мою послали на курорт за успехи и дали почетную грамоту.
Я знал этих женьщин, моя баба Зоя сидела с ними на одной лавочке.
Еще рядом с ними сидели шахматисты. Они играли в шахматы с часами. Сделал ход и по кнопке «шмак», другой ход и снова «шмак».
Самый любимый для нас, пацанов, шахматист был Дядя Федя. Он был полный, лысый, потел всегда, дед говорил, что он начальник на большом заводе, ходил в рубашке с коротким рукавом. И все время приставал к нам, мальчишкам. А мы любили, когда он к нам приставал.
- Илья, иди сюда. Как тебе у нас тут в Омске, после Питера? Медведей видел? Нет? Ты что, не знаешь, что у нас, в Сибири, по улицам ходят медведи? Ну, смотри, поосторожней. Если увидишь медведя на улице, главное, не двигайся. Пускай он подойдет, обнюхает тебя и пойдет дальше. А как монетку втереть в руку, знаешь?
Тут уже собирались все мальчишки, потому что начинались фокусы.
Он доставал из кармана медные две копейки, показывал нам, оттягивал и без того короткий рукав, прикладывал монетку к руке возле ладони и начинал ее втирать в кожу.
- Вот смотри, втираю, втираю, втираю, еще втираю, втираю, Серега, а чего это у тебя на носу, а, нет, ничего нет, а вроде есть, грязь что ли какая, нет, все в порядке, ну хорошо, втираю, втираю, еще втираю…
Он отнимал пальцы от руки. Монетки не было.
- Ну что? Нет монетки? Ну ладно, попробуем ее назад вытереть. Потому что мне ужасно не охота ходить с монеткой под кожей. Потрогай, Илья, чувствуешь монетку под кожей? Чувствуешь? Нет? Ух, глубоко ушла, надо срочно назад вытирать ее. И так я тру. Тру. Тру, еще тру… Илья, а у вас в Питере-то нет медведей? Нет? Только в зоопарке? И в Цирке? А по улицам не ходят? Нет? Ну, ладно, я тру. Тру. Ой, что это у меня под пальцами? Монетка? Та же самая? Ну, слава богу, а то я уже боялся, что придется

тепе

ется те

перь с монеткой под кожей жить. Ну, бегите, играйте, а мне надо ход делать, а то у меня флажок упадет.
Иногда из ворот с улицы «20 лет РККА» во двор заходила высокая женщина. Она была в узкой длинной юбке и узком жакете. Она была в шляпке. У нее в руках была маленькая длинная сумочка. У моей мамы такая лежала в Ленинграде в шкафу, мама называла ее ридикюль. Женщина неторопливо шла по асфальту, останавливалась напротив дяди Феди, мяла ридикюль в руках, а мужики уже шептали ему:
- Твоя, Федор, твоя…
Она медленно говорила, поджав губы:
- Может быть, Федор Васильевич, Вам уже надоело с пацанами забавляться?
Дядя Федя вскакивал, приседал, снова вскакивал. Приглаживал тонкую единственную прядку волос посередине головы:
- Да-да, Нютик, - говорил он, - да-да, иду.
И вылезал, знаете, как толстый человек торопливо вылезал бы из-за стола, у которого стоят скамейки. Опрокидывал их, сопел, цеплялся ногами, устремлялся, пыхтя к своему Нютику.
- Главный конструктор, - переглядывались между собой мужики.
Рядом с шахматистами «забивали козла». Домино. Это была самая многочисленная компания. Тут стучали об стол костяшки, и слышалось «отдуплился», «пусто-пусто», «а мы его вот так», «а мы отрежем», «рыба».
- Да вроге ж мать! – раздавалось, когда кто-то из партнеров неудачно ходил, - Ты что, Петрович, первый раз играешь?
Мужики радовались победе, шумно садились, шумно перемешивали костяшки, шумно высаживались и ругались, когда проигрывали.
Еще были мамочки с колясками. Они бродили по дорожке вдоль дома или сидели на скамейке за беседкой. Мамочки с детьми постарше сидели возле песочницы или на карусели, которую раскручивали руками, отталкиваясь от центрального кольца.
Тут, мимо песочницы, заскакивая на карусели и ногами на скамейки, топча малышей, под визг мамочек, носились мы, семилетки, с вороньими перьями в голове, с раскрашенными лицами белым мелом и черным углем, с короткими палками, которые были у нас томагавками, с длинными – которые были винтовками, с луками, вырезанными из рябины, которая росла за кирпичными гаражами и которую мы почти уже перевели.
- Я с тебя, Серега, скальп сниму!
- Это я с тебя скальп сниму!
- Да ты никакой не Виниту, ты Тухлый Помидор!
- Это я Тухлый Помидор?
«Виниту сын Инчучуна», «Чингачгук большой змей» - много было фильмов про индейцев, кто помнит, тот понимает. «Бледнолицые», американцы, были плохие. «Краснокожие», индейцы, были хорошие. Никто не хотел быть бледнолицым, все хотели быть только краснокожими. Особенно никто не любил индейцев племени Сиу, они были злобные предатели и воевали на стороне бледнолицых против племени Апачей. Все хотели быть Апачами. Каждый хотел быть Чингачгуком. Я ни разу не был Чигачгуком! Ни разу! Все время находился кто-то более ловкий.
Был еще фильм «Золото Макены», мы на него с дедом ходили раз семь. Дед приходил с работы и говорил:
- Ну что, Илюшка, пойдем еще «Золото Макены» посмотрим?
Баба Зоя ругалась:
- Что старый, что малый.
А мы знали там все моменты: когда Макена выстрелит, когда стены посыпятся… В то лето было у нас два любимых фильма: «Золото Макены» и «Они сражались за Родину». В войну с фашистами мы тоже играли. Никто не хотел играть за фашистов.
Носились с длинными палками, выломанными из той же рябины. Орали:
- Все, я тебя убил!
- Ты меня убил? Да это я тебя убил!
- Пацаны, скажите, что я его убил!
- Хорошо, убил, но я уже выздоровел.
- Ничего ты не выздоровел.
- Но я как будто выздоровел.
- Ладно, если ты меня потом убьешь, то я тоже сразу же выздоровею.
Вечерами, когда уставали, и мамочки уводили малышей спать, собирались в песочнице и рассказывали страшные истории. Про Фантомаса. Каждый знал, что вот так живешь, спишь, а из-за шторы появится Фантомас, и тебе от него уже не спрятаться. И никакая полиция мира или даже наша Советская Милиция не в силах его поймать и остановить. Серега Белкин, из шестого подъезда, знал вообще все истории про Фантомаса. Никто столько не знал. Я мог часами слушать его. Иногда к нам приходил еще Жорик из первого подъезда. Он говорил:
- Давайте я вам тоже про Фантомаса расскажу.
Но Жорик был

толстый и мы ему кричали:
- Жора – обжора. Пошел вон отсюда.
Меня, шестилетнего, впервые на все лето прислали в Омск в мае 1974 года, у родителей дело шло к разводу, и если бы у папы не оказался рак, и он бы не умер в августе, наверное, они бы развелись. Мама бы от него ушла. Но пока я, интеллигентный домашний еврейский ленинградский мальчик, с книжкой под мышкой, оказался в Омском дворе.
Помню, меня обступили большие мальчишки, им было, наверное, уже лет девять – десять, они почему-то спросили меня:
- Эй, ты пацан или пацанка? Чего молчишь?
А я в Ленинграде даже этого слова «пацан» не слышал. Не понимал, чего они хотят.
А они ржали.
- Так ты пацан или пацанка? Ну, ладно, как хоть тебя зовут?
Я пролепетал:
- И-илья…
- О! Илюха.
И один закричал:
- Привет, Илюха!
… тебя в ухо.
И они сказали слово, про которое я уже через несколько часов узнал, что оно называлось мат.
- Иди к малышне в песочницу.
Я пошел. А там, в песочнице, говорили о «глупостях». Вот я только приехал и в первый же день я услышал в песочнице всю грубую мальчишескую правду про глупости. Ну, вы понимаете, что такое «глупости»? Взрослые мальчишки, которым было лет по десять, да и мы сами, когда подросли, про «глупости» говорили уже словами, про которые я в первое же мое омское лето перед самым первым школьным классом, узнал, что они называются «мат». И слова эти выучил. Они легко учились. И выучил, что при бабе с дедом эти слова говорить нельзя, иначе баба тапочком припечатает. Впервые в моей жизни у меня появились темы и слова, которые нельзя было обсудить с самыми близкими мне людьми, с родителями.
В песочнице сидел Серега Белкин. То есть всю правду про глупости мне рассказал первый раз в первый же мой день в омском дворе Серега Белкин из шестого подъезда. Тогда же мы и подружились. Он был мой ровесник. Мат ему говорить было пока неудобно. Поэтому, когда уже в сумерках мы остались с ним в песочнице вдвоем, а баба Зоя заговорилась с женьщинами и упустила, что меня давно уже надо было загонять домой, есть теплое молоко с размокшей белой булкой и укладывать спать, он рассказывал мне про это примерно так.
- А ты знаешь, что взрослые тётьки и дядьки ночью, когда мы спим, засовывают глупости в глупости.
- Как это?
- Ну, ты голых тётек видел?
- Нет.
- Ну, девчонку хоть голую видел?
Я, конечно, видел в садике голых девчонок, но мне хотелось всегда отвернуться, было интересно, но и неудобно смотреть на голых, и я сказал:
- Не видел я никаких голых девчонок.
- Ну, слушай. У девчонок вместо глупостей ничего нет. И у тётек тоже нет. У них там, - он задумался, - Не знаю, что там у них. Просто ничего. Ты видел, что они сидя писают?
- Я думал, они писают из попы, - сказал я.
- Ты что, дурак, они писают из глупостей. Как и мы. Просто там у них ничего нет, где глупости. И по ночам взрослые дядьки засовывают взрослым тётькам свои глупости в ихние глупости.
- Ну… - я был в шоке, - Ну не все же. Мои папа с мамой точно так не делают.
- Все. Потому что от этого потом родятся дети. Вот, чтобы ты родился, твои родители тоже глупости в глупости вставляли.
- Да это… Да… - Я был вне себя, я был возмущен, - Мои точно такого никогда не делали! Мои не такие!
- А как же ты родился?
- Из живота, мне мама говорила.
- А как же ты туда попал, в живот?
- Ну… - я не мог придумать, - Ну… Она таблетку выпила, я и появился в животе.
- Сам ты, таблетка. От таблеток дети не бывают. Они только бывают, отчего я сказал.
Это было невыносимо.
- Я не верю!
- Да хочешь, я тебе сейчас покажу одну тётьку, про которую точно известно, что она с другим дядькой … - и тут он назвал слово, про которое я потом узнал, что оно мат.
- Врешь…
- Пойдем.
Мы вылезли из песочницы, и он повел меня к скамейке за беседкой, где сидели мамочки с колясками. Там действительно была молодая женщина, она жила в третьем подъезде, которая пристраивала в коляску своего малыша, чтобы идти с ним домой. Мы стояли за углом беседки. Старики внутри говорили про Кэмп-Дэвидский сговор, про американского президента Картера и про израильскую военщину. А Сережка Белкин тыкал мне пальцем на эту

же

женщину с коляской через прутья беседки и громко шептал:
- Вот, она. Она точно… - и говорил это слово.
- Да откуда ты знаешь, - с полным доверием уже, но и с невыразимым ужасом спрашивал я, - Откуда ты знаешь?
- Но у нее же есть ребенок, - с убедительностью неоспоримого аргумента произнес Сережка, - Значит, она точно это делала!
Теперь про Белкиных. У стариков Белкиных был внук, которого им присылал на лето старший сын из Хабаровска, его звали Сережа. Сын был военным, в доме у многих дети были военными, и их разбросало по всей стране. Мы с Серегой дружили. Он был такой, ну пообразованней прочих пацанов. Внешне был симпатичный. Бывает, можно сказать про кого-то, красивый мальчик. Теперь говорят смазливый. Но раньше этого слова не было. Просто красивый. Он, кстати, мало матерился. Я матерился уже во всю, ко мне вообще любая речь и интонация прилипали сразу. Я возвращался из Омска, и мама месяц из меня выгоняла все эти «айдате исть», «достань фужоры» или «шифоньер» вместо шкафа. И делала вид, что выскакивающих матерных слов она не замечает. А в Омске я разговаривал по-омски. И, разумеется, матерился во дворе, как все. А Сережка мало матерился. Играл на скрипке. С утра его заставляли играть. Но, кажется, не очень заставляли. Ему самому нравилось. Его мальчишки, простите, в омском дворе не было мальчишек, там были пацаны, они пытались его дразнить. Но Сережка не был хлюпик. Он не дрался. Но держался как-то достойно, и его перестали дразнить. Дразнили меня. Каждый вечер баба Зоя выходила ровно в девять на балкон и начинала звать на весь двор:
- Иля! И-и-ля-а!
И тут же все пацаны подхватывали:
- На горшок и спать…
Всем. Всем разрешалось гулять до десяти вечера. И только меня бабуля загоняла в девять.
- Иля! Пора домой.
- Ну, еще 10 минут. Бабуля, ну пожалуйста.
Это не работало. Домой и только домой.
Пацаны ржали.
Над Серегой не ржали. Он нормальный был. Я был хлюпик. Я не мог перелезть через забор, забраться на гараж. Залезал, конечно, но это было ужасно смешно и непутево. А Серега был нормальный. Никого не боялся. Я-то ужасно боялся старших пацанов, они ни разу меня не трогали, но какую-то я видел в них постоянную угрозу. А Серега был со всеми на равных. Он был заботливый внук, он помогал дедушке Илье Ивановичу авоську нести с продуктами на третий этаж. И бабушке – сбегать что-то принести. Помогал сам, кажется. Я тоже помогал, но мне всегда было лень. Пока еще бабуля допросится меня сходить в магазин за молоком или за постным маслом. Или очередь занять за хлебом. Мне было лень. Уже она кричит. Уже она за тапочком потянется. А мне все лень. Я это помню, всю жизнь мне было лень. А Сереге почему-то не лень. Не то, что он был идеальный. Но это все как-то совпадало с его внешностью, что ли.
Тот день был солнечный. Жаркий. Наверное, конец июня. Мы с Серегой залезли на гараж. И на крыше пытались отламывать подплавившийся от солнца черный гудрон, засовывали его в рот и жевали как жвачку. Вера Федоровна сидела с женьщинами. У тети Зины из первого подъезда сын Юрка развелся с женой. Она, конечно, никогда не нравилась тете Зине, его бывшая жена. Но эта-то, новая, вообще была лохудра. И дите, четыре года дитю. Ушел, бросил. Нет, она зараза была, была б нормальная, не бросил бы. Но не к этой же лохудре. И дите… Как же дите теперь… Да и бабке, то есть тете Зине, та зараза теперь и давать дите не будет.
- Все они… Все они сейчас такие, - соглашались женьщины, - Никого не слушают. Все умные.
Мы сидели на гараже. Ломали и жевали гудрон. Пальцы и губы наши были черные.
Илья Иванович закончил читать в беседке вслух статью из «Правды» про то, как Брежнев встретился с Эрихом Хонекером в Кремле. Встал, покряхтел. Откашлялся. Вышел. Сказал Вере Федоровне:
- Пойду, Верочка, домой, лекарство приму, пока не забыл.
- Иди, сходи, Илюша, - ответила Вера Федоровна.
Илья Иванович дошел медленно до подъезда. Зашел в него. Он ходил, как старики ходили. Всклокоченные короткие седые волосы с небольшой лысиной. Палочка черная в руке. Рубашка в бежевую клетку с коротким рукавом. Штаны, черные трико, висят немного. Фигура стариковская,

согнутая. Когда он открывал дверь подъезда, палочку переложил из правой руки в левую. Потом снова взял в правую. Дверь на пружине закрылась.
Мы с Серегой продолжали лежать на черном гудроновом гараже, и я ему пересказывал вчера дочитанную мной книжку о капитане Седове. В соседнем с нами доме была библиотека имени А.П.Гайдара. Я туда ходил, выбор там был большой. Баба с дедом, кажется, как и все сибиряки, обожали читать про путешественников, первопроходцев, открывателей, полярников. Я там, в Омске, эти книги читал все мое детство. Про Седова было очень интересно, и жалко его было ужасно. Тем более, если я не путаю, все его неудачи были сведены в книжке к противодействию царского правительства, что ли. Какой бы он ни был мужественный, но капитан Седов погиб, в 1914 году, мы знаем. Он был прекрасный, смелый человек. Лицо его было красивое на фотографии, в белом кителе и белой фуражке. И шхуну его «Святой Фока» я помню на другом фото. Когда они вышли в сторону Северного Полюса на собачьих упряжках, и капитан Седов заболел, он приказал привязать себя к нартам, но так и не бросил поход. Потом он умер. Он был из очень бедной семьи, и помещики и капиталисты ненавидели его за это и не давали дойти до Северного Полюса. Поэтому он погиб.
В это время Вера Федоровна покрутила головой, увидела нас с Сережкой на крыше гаража и сказала:
- Ну, куда ты залез? Весь будешь черный. Сережа, слезь, пожалуйста, я забыла дедушку попросить, чтобы он поставил суп на плиту подогреть. Сейчас будем обедать. Сходи, пожалуйста, скажи ему, погреть суп.
Серега сказал мне:
- Тебя же тоже сейчас позовут обедать? Встретимся здесь через час?
Я кивнул. Про Седова я уже рассказал и теперь просто жевал теплый сладковатый гудрон.
Серега спрыгнул и пошел в свой шестой подъезд. Туда же, куда ушел его дедушка Илья Иванович. Я видел, как он вошел в дверь. Он оттянул дверь дальше, чем дедушка, и дверь за ним громко хлопнула.
А меня все не звали обедать. Бабуля сидела на скамеечке с женьщинами, рядом с Верой Федоровной. Слушала тетю Зину насчет лохудры. Баба Зоя сама была не очень довольна своей невесткой и ждала, когда она тоже сможет на нее пожаловаться. Потому что дядя Саша, ее сын, пил. А у хороших жен мужья не пьют, это каждая свекровь знает.
А я лежал на черной крыше, грелся на солнышке, жевал гудрон и смотрел во двор.
Под гаражом прыгали воробьи, и два серых голубя пытались отобрать друг у друга засохшую хлебную корку. У второго подъезда техничка мела асфальт. В воротах, которые вели к магазину «Голубой огонек» заглох зеленый запорожец. Его никак не могли завести. Через другие ворота тетя Валя Делюкина, наша соседка и бабулина приятельница, тяжело отдуваясь, тащила два ведра земляники с Казачьего базара, варенье варить. Малышей и пацанов нигде не было, всех уже позвали или увели обедать.
Дверь балкона на третьем этаже, где жили Белкины, открылась. На балкон вышел Серега. Он свесился с балкона и попытался за деревьями разглядеть, где сидела Вера Федоровна. Нашел ее и закричал:
- Бабушка!
Вера Федоровна не слышала.
- Бабушка! – снова закричал Серега, свесившись через перила.
Вера Федоровна продолжала разговаривать.
- Ну, ба-бу-шка!
Уже весь двор слышал, как он кричал. Уже все искали глазами Веру Федоровну. Уже все женщины слышали, которые сидели рядом с ней. Тетя Зина уже перестала рассказывать про Юрку и про лохудру. И слушала, как Серега кричит. Не слышала только Вера Федоровна.
Они сидели уже молча, и только на весь двор раздавалось:
- Ба-бу-шка! Ба-бу-шка!
Наконец, бабуля моя сказала:
- Вера, тебя Сережка зовет.
Вера Федоровна будто пришла в себя, поднялась со скамейки, нашла Серегу на балконе сквозь ветки деревьев и спросила:
- Что, Сережа!
- Бабушка! – прокричал он, словно это был уже не крик, а хрип, - Дедушка умер!
И она ничего не сказала, а только сразу надломилась и согнулась вперед пополам. Бабуля с тетей Зиной подхватили ее, и не дали ей совсем сломаться, будто разогнули.
- Что, Сережа? Что?
- Бабушка! Дедушка умер.
Женьщины как держали ее, так и повели, вперед, не давая больше ей сломаться в поклоне, поволокли ее к

шестому подъезду, домой.

У БОГА НА РУКАХ
Ваша религия - уход от реальности. Она заставляет забыть о сегодняшнем дне.
Ну, хорошо, забыть... Возьмите меня. Я вот все время думаю о сегодняшнем дне. Я чрезвычайно озабочен сегодняшним днем. Все мои мысли только о сегодняшнем дне. Только где он?
Вот час назад я еще валялся в кровати. Где он, тот мир, который был час назад? Где он этот я, который валялся? Его уже нет. И того, который зубы ходил чистить 10 минут назад уже нет. И воды той нет, которая текла из крана. И пасты той. И, главное меня. Меня того, 10-минутного нет уже 10 минут. И даже того, который вот-вот только написал первое слово в этой истории - нет. И того, который секунду назад точку в предыдущем предложении сейчас поставил, нет. Призрак.
Ничего нет. Прошлого уже нет. Вы согласны? Оно на то и прошлое, оно прошло, его нет. Будущего еще нет. Согласны? Оно еще только будет. Оно пока не наступило. А настоящего просто нет. Где оно? Дайте мне потрогать настоящее. Только сказал "настоящее" и вжик, нет его.
Где эта реальность, покажите ее мне. Не знаю, как Вы, я это абсолютно точно ощущаю. Ничего нет. Я просто чувствую, мне это очевидно, что мир не имеет основания в себе. Он зыбок. Его не остановить, не зацепиться за него. Не за что его ухватить. Кто он, это мир или что он? Он существует во времени, в котором ничего нет.
Еще один чудесный вопрос меня волнует чрезвычайно. Кто я? Где я? Каким образом я?
52 года назад я. 45 лет назад я. 30 лет. 20. 10. Полгода. Месяц назад. Где этот я, который был хотя бы минуту назад. Кто он? Дайте мне с ним встретиться. Позвольте посмотреть ему в глаза. Разрешите задать ему вопрос, хотя бы самый маленький. Я тогда и я сейчас - это все еще я? 52 года назад я считал так. 20 лет назад иначе. Три минуты назад - совсем по-другому. Этот трехминутной давности я мне кажется совсем мной. Но я ли это? Ведь того, трехминутного меня же нет больше.
Как мне схватить, как поймать мне это я. Как разобраться мне с ним. Как разобраться с самим собой?
Но как же я вообще могу сам собой разбираться, если я - это я. Это не кто-то другой. Нас не двое и не пятеро. Есть только я и никакого другого я не существует. Но почему же я все время говорю с собой, ругаю себя, горжусь собой, спорю с собой? Караул! Кто я? Где я? Каким образом я?
Все бессмысленно. Вам не кажется? Ничего и никого нет.
Только у меня такие ощущения, что мир, жизнь, я сам проносимся мимо с ревом, валимся в пропасть, в бездну, из небытия в небытие?
Мимо чего?
Мимо меня.
Мир не имеет ничего имеющего отношения к вечности. Что ни тронь - вся тут же истлевает во времени, исчезает, преходит. Но душа человеческая, ну, не знаю, как ваша, а моя, мне кажется - да, она все время ищет настоящего, она не хочет с шумом валиться и проноситься мимо, она ищет, за что зацепиться. Обрести смысл, наконец. Если все призрак и ничего нет, что тогда не призрак?
Когда Моисей спрашивал у Бога в Купине, скажи мне Твое имя. Бог сказал ему, назвал себя. Он не сказал, меня зовут Ваня или Петя. Он сказал по еврейски, ну на понятном для Моисея языке, что он Яхве, или по другому. Иегова. А на греческом это будет звучать Эго Эми. Богословски эти чудные сочетания звуков и букв переводятся как "Я есть сущий", а на простой человеческий "Я есть тот, кто есть". Вот оказывается, кто есть. Бог! Бог - сущий. Он есть. В Нем нет изменения и зависимости от времени, от пространства. Он сущий. Он - Тот, кто есть. Он вечный. Понимаете? Только про Бога, который вне этого зыбкого неуловимого мира, только про него мы знаем, что Он вечный.
Хорошо, давайте так. Мы надеемся, во-первых, что такое вот вечное существование возможно. И вот Его, Вечного, называем Богом.
Но нам этого мало. Какое нам дело, в конце концов, что кто-то где-то там вечен. Мы-то знаем, что мы к вечности никакого отношения не имеем. Все, что попадалось нам на пути - все тлен. Вся известная нам история мира и человека - она вся про тлен. Так какая нам разница, есть Бог или нет? Вечен он или не вечен?
И вот тут уже "во-вторых". Мы не только надеемся, что вечный Бог существует. Мы еще и надеемся, что ему есть до нас дело. И

главное, Ему есть дело до нашей временности, до нашей зыбкости, до нашей тленности.
Мы верим, мы надеемся, что Он не просто живет рядом с нами и равнодушно усмехается. Мы верим, мы надеемся, что Он зовет нас к себе, Он зовет нас собой, к нему, в вечность.
И тут у нас появляется надежда.
Если вечный Бог протягивает мне руку и говорит:
- Сынок, айда со мной в вечность. Прижмись ко мне покрепче, и полетели.
То мне ужасно хочется за эту руку ухватиться. И крикнуть всем-всем-всем, всем людям, всему миру:
- Эй вы, ищущие реальности и сегодняшнего дня, вот она реальность. Самая реальная реальность из всех реальностей. Айдате и вы с нами!
А потом прижаться к Нему, зажмуриться, и прошептать:
- Полетели, батя!

Читатель пишет мне:
"Если Вы снова станете ругать наших любимых батюшек, я от Вас отпишусь!"
Дорогой читатель, ну с чего ты взял, что только ты один во всем свете любишь наших любимых батюшек? Ну с чего?

Мы сошлись на том, что в мужиках нас заводит главным образом ум, потому что только умный мужчина может быть интересным, даже когда он потолстеет и облысеет. Хуже всего, когда у него пресс рельефней, чем мозг.
Януш Вишневский

Что такое Русская Православная Церковь образца 2022 года? Это когда в дискуссии в соцсетях о церковных вопросах священники участвуют под псевдонимами.