- А вот мытарь, он куда пошел? Не мытарствовать ли дальше?
- Это же притча. Придуманная история.
- Нет, и все-таки, куда он пошел? А куда пошел фарисей? Вы не уходите от ответа!
- Хорошо, а как сложилось там дальше у Жени и Нади? Женился ли Евгений Онегин? А Блоковская Незнакомка? Вышла ли замуж, родила ли детей?

Заходишь в бизнес-центр, а там к празднику возле лифта такого вот картонного мужичка поставили.
И все шепчутся между собой:
- Это НКВДшник... Это НКВДшник...
Подошел, успокоил, у энкаведешников фуражка была голубая.
- Уф, отпустило, - говорят.
Времена-то какие, энкаведешники чудятся за каждым кусточком, под каждым камешком.

Наши церковные фарисеи извратили притчу Христову "О старшем сыне", назвав ее "Притчей о блудном сыне".

Клинско-Африканский Леонид:
- Вот мы в Африке имеем в обойме уже 170 клириков с перспективой роста.
Я когда-то написал рассказ "Клопы в митрах".
Теперь вот у митрополита "Клирики в обойме".
Что дальше?

Мама как-то позвонила и спросила, когда Пасха.
Я ответил, 2 мая.
- А когда Прощенное?
Я сказал:
- 14 марта.
Потом она перезвонила и сказала:
- Ты не можешь мне напомнить даты, я все забыла.
Я сказал:
- Прощенное - 14 марта. Пасха - 2 мая.
Мама сказала:
- Спасибо.
Еще минут через 10 она позвонила снова:
- Сынок... Ты не помнишь, зачем я тебе звонила недавно? И вообще, это ты мне звонишь? Или это я тебе звоню?
Я сказал:
- Это я тебе звоню.
- Зачем?
- Сказать, мамочка, что я тебя люблю.
- Правда? Только за этим? И я тебя, сынок. Спокойной ночи?
- Покойной ночи, мама. Я тебя очень люблю. Покойной ночи.

До митрополита Клинско-Африканского Леонида слово "клирик" ассоциировалось со словом "обойма" только в годы советско-сталинских репрессий.

Мне кажется, что многие наши церковные беды оттого, что мы ставим какие-то умозрительные не очень реальные цели. И отказываем себе в малых, часто вполне достижимых.
У нас есть такое расхожее утверждение:
- Церковь - это не про то, чтобы стать хорошим человеком.
А дальше идут тонны рассуждений про спасение, обожение, борьбу с грехом, смирение, духовную жизнь и пр. и пр.
А просто приличными людьми мы при этом даже не думаем становиться, не до того нам, мелковато вот это все.
Мы все обоживаемся, смиряемся, спасаемся, совершаем подвиги, а мурло наше "православное" при этом вылезает в самом подчас непотребном виде.
А вот люди внешние, нецерковные, они великих задач перед собой не ставят. Для них хотя бы просто выглядеть прилично - уже неплохо. И они так потихонечку-потихонечку, тянутся как-то за мнением окружающих, за обычными приличиями, на совесть свою поглядывают - и очень часто выглядят гораздо лучше нас.
Ну мы, конечно, их разоблачаем. Прилично-то они выглядят, а вот, мол, внутри у них - одна гниль. Потому что мы тут между прочим над чистотой помыслов работаем. А у них там чистая показуха.
Это как сравнивать Русь матушку и бездуховный Запад.
У нас тут тебе нахамят и в магазине обвесят и рожи хмурые, но за то чистота где-то глубоко в сердцах. А у них не нахамят и не обвесят и даже будут тебе всюду улыбаться, но мы точно знаем, что сердца у них прогнили от злобы.
Вот это беда, мне кажется.
По-моему, митрополит Антоний Сурожский говорил что-то типа:
- Стань сначала просто человеком.
А нам тут это не близко, чтобы просто человеком. Это он там, на ихнем бездуховном Западе набрался.
Просто человеком - это не для нас.
Ну, вот и результаты.
Являются ли церковные люди образцом честности, искренности, щедрости, неконфликтности, доброты, уступчивости, да просто улыбок на лице для нашего нецерковного общества?
Чего-то как-то не очень.

Носки с Иисусом Христом

Я смотрю на себя, на своих ровесников, мы смеемся, балдеем, дурачимся, стебемся, троллим друг друга, мечтаем, надеемся, несемся по жизни, все еще ждем перемен. Нам всего-то немного за пятьдесят.
А бабушек и дедушек наших давно уже нет на свете.
Родители наши или умерли или стали снова детьми.
И, кажется, что только мы теперь остались большими во всем этом мире.
Кому это вообще пришло в голову назначить нас взрослыми?

СРЕДСТВО ОТ ОБЛЫСЕНИЯ
Был у меня отчим. Звали его Эммануил Исаакович Кроль. Был он старше мамы на 22 года, а когда он появился в нашей семье, ему было 55 лет, а мне 14. Это был замечательный человек, которого я не ценил в силу моего переходного возраста и полового созревания, на который пришлось 5 лет нашего совместного с ним проживания. Но которого все чаще вспоминаю с неизменным уважением и сочувствием, особенно переживая переходный возраст собственных детей. Подробнее о нем можно почитать в моем рассказе "Вот я надел ордена..."
Так вот Эммануил Исаакович был лыс на всю голову почти до шеи. А от основания шеи и до пяток - безудержно волосат. Когда девушка в парикмахерской ему подравнивала реденькие остатки волос на самом краю головы, и спрашивала:
- Шею Вам побрить?
Он делал большие страшные глаза из-под густых седых еврейских бровей и изрекал:
- Можно, конечно и побрить. Только не увлекайтесь, милая. Иначе Вам придется спуститься вниз по спине и вернуться обратно по животу и по груди к подбородку!
Девушка, конечно, смущалась. Эммануил Исаакович улыбался из-под бровей.
Поскольку Эммануил Исаакович был лыс. Причем лыс сияющей такой, лощеной лысостью. Но при этом красив и весьма импозантен. Многочисленные его друзья и родные вечно приставали к нему с различными рецептами борьбы с облысением и восстановления волос.
И вот однажды, когда младшая сестра его Мария Исааковна на какой-то праздник при большом стечении гостей принесла ему в подарок некое средство от облысения, он поблагодарил ее, поставил средство на стол, а сам взял стремянку и полез на антресоли. С антресолей он достал великолепный кожаный чемодан. Ярко рыжей свиной кожи. И возложил его на тот же самый стол перед всеми собравшимися. Чемодан блестел и переливался на свету не меньше, чем лысина Эммануила Исааковича.
- Мусенька, - сказал он, - Мусенька! Давай вот что. Я готов употребить и это средство и любое другое, которое мне порекомендуют или подарят. Но для начала, чтобы не мучить мою бедную голову, я предлагаю так. Мы опробуем это сначала на чемодане. Намажем его и посмотрим, вырастут ли на нем волосы. Если это случится, я обещаю, что тут же обработаю им свою лысину.

ПОЧЕМУ НАС НЕ СЛЫШАТ
Бедный.... Бедный наш Патриарх. Он не понял, что все теперь по-новому. Все поменялось. Мы теперь уже больше не в том благословенном начале 2010-х, когда многотысячные стояния. Когда мы в едином экстазе с государством даем срока Пусси Райот. Когда покойный Чаплин прописался в ГосДуме и проталкивает там статьи за оскорбление религиозных чувств. Когда из каждой электрической розетки разлетается голос самого Патриарха:
- Мы - скрепа! Скрепа! Скрепа! Мы определяем и задаем обществу нравственные ориентиры.
Все поменялось. Мы никому не интересны. Мы все профукали.
Когда власть и народ обличали и душили гомосексуализм, как инородное для традиционной России явление, один протодьякон решил, что теперь эти конюшни можно расчистить и у нас, в Церкви. Но мы этого не сделали. Ни одного открытого смещения, ни одного извержения из сана. Если у Протодиакона есть списки, неужто их нет у Патриарха? В такой тонкой ранимой области как плотская чистота, которой ждут от Церкви, мы позади даже светского расхристанного мира. Государство принимает законы против пропаганды гомосексуализма, а мы продолжаем совращать мальчиков в семинариях, епархиальных управлениях, да, в конце концов, в алтарях.
Народ требует от государства беспощадной борьбы с коррупцией. Мы, Церковь, погрязли в коррупции. Конверты, подношения, приношения, откровенные взятки-взятки-взятки путешествуют по всем этажам и коридорам церкви. У нас ставят на должности за взятки, у нас снимают за взятки, у нас прощают грехи, закрывают глаза на доносы, за взятки, у нам рукополагают за взятки. Что? Грех симонии? Слышали, конечно. Но это же не рукоположение за деньги. Рукополагают бесплатно, а это так, пожертвование, благодарность. У нас смердит от этих конвертов. И что? Ни одного разоблачения, ни одного дела. Ни одного факта, ни одного громкого высказывания Патриарха. Путин всей стране рассказывает, как он борется с коррупцией. Патриарх молчит.
В обществе явный спрос на нищую Церковь. Об этом только ленивый не пишет и не говорит. Я первый за то, чтобы священство наше не бедствовало. Но мем "попы на мерседесах" - он уже народный. Не работает, просто отбрехиваться, что это все не так, что это все враги. Но несколько самых малых шагов же можно было сделать. Просто прийти к людям. Без охраны ФСО. Без бронированных лимузинов. Показательно продать пару десятков митр. Отдать резиденцию в Геленджике под санаторий для бедных. Самому выйти, в конце концов, к народу в рясе с заплаткой и стоптанных башмаках. На троллейбусе проехать разок другой. Есть такая еврейская поговорка. "Если не можешь быть праведником, хотя бы поступай, как праведник". В такой показной бедности было бы значительно меньше показухи, чем простого обращения к людям. Мы Церковь не княжеская, не царская, мы церковь народная. Мы с народом нашим одно.
Жизнь трудная. У людей нету заступника. У нас власть в лице Путина - она же и власть, она же и заступник. Вот пенсионная реформа, вот налоги новые, вот цены растут. Ну скажи ты людям пару простых добрых слов. Ну сходи к Путину, попроси, чтобы пенсию не на 5 лет, а на четыре сдвинули. Ну, пускай он тебя пошлет. Ну просто скажи людям слова утешения. Скажи, Путин послал, но мы сделали, что могли. Но мы с вами. Да, Путин пошлет. Но народ-то не пошлет. Люди скажут, ах вот какая у нас церковь? Она начальников не боится. Она за нас заступается. Да те же начальники тебя за это еще больше уважать будут. В армии издеваются. Менты зверствуют. Бессовестные уголовные дела. Пытки. Та же самая коррупцию - снизу до верху. Где голос Церкви - от Патриарха до деревенского настоятеля? Понятно, что молчим, потому что сами такие.
Никому мы не интересны. Мы просрали всякую возможность быть хоть кому-то интересными.
А бедный наш Патриарх этого не понял. Он думал, что мир, он весь такой же, как тетеньки, которые пробиваются на его богослужения. Он что им ни скажет - все Божья роса (это Путина любимое выражение). А оказалось - не роса. Оказалось, что никто в этой стране, не только стократ презираемые либералы, но даже работники МИДа, главные пропагандисты страны, чиновники, никто