Неужели я, человек, испугавшийся возможных репрессий со стороны режима в ответ на мое желание говорить, что думаю, и сбежавший в тихие уютные, а главное, свободные европейские края, где до меня нет никому никакого дела, так вот неужели я посмею осудить тех, кто остался в России и молчит?
Молчите, мои дорогие, молчите, мои родные, молчите, мои замечательные.
Я вас люблю, я переживаю за вас, я боюсь за вас.
Крест молчания - тяжелый крест.
Храни вас Бог.

ЛУКОВКА
"Жила-была одна баба злющая-презлющая и померла. И не осталось после нее ни одной добродетели. Схватили ее черти и кинули в огненное озеро. А ангел-хранитель ее стоит да и думает: какую бы мне такую добродетель ее припомнить, чтобы Богу сказать. Вспомнил и говорит Богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И отвечает ему Бог: возьми ж ты, говорит.эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь ее вон из озера, то пусть в рай идет, а оборвется луковка, то там и оставаться бабе, где теперь. Побежал ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и тянись. И стал он ее осторожно тянуть и уж всю было вытянул, да грешники прочие в озере, как увидали, что ее тянут вон, и стали все за нее хвататься, чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба-то была злющая-презлющая, и почала она их ногами брыкать: „Меня тянут, а не вас, моя луковка, а не ваша". Только что она это выговорила, луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день. А ангел заплакал и отошел".
Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы

Сегодня Всемирный день экскурсовода.
Как потомственный петербургский экскурсовод рассказываю главный экскурсоводческий анекдот, который в моем детстве рассказывали старые ленинградские экскурсоводы.
Годится, кстати, и для многих других профессий: лекторов, педагогов, особенно священников, еще больше блогеров и пр.
Все экскурсоводы делятся на три категории: неопытный, опытный и профессионал.
Неопытный экскурсовод говорит когда надо, и когда не надо.
Опытный - только когда надо.
Экскурсовод-профессионал говорит лишь тогда, когда дальше молчать уже просто невозможно.

Понятно, что если бы Христос пришел сейчас в Россию, то Он обязательно совершал бы Свою Вечерю на церковно-славянском, отгородившись высокой стеной от тех, кого на нее собрал и повернувшись к ним спиной. Причем сначала поел бы сам, а потом вышел бы покормить остальных. С ложечки.
Ах, да, Он же Архиерей, Он бы дверь в стене оставил открытой.

Я терпеть не могу Чин Прощения.
Вот это вот прошение прощения по расписанию раз в год. Лет 15 уже не хожу.
Сегодня тоже причастился и сбежал. Да и чувствовал себя не очень. Хотел на воздух. Но главное, как представлю, что почти незнакомые мне люди будут подходить и просить у меня прощения. А я должен им отвечать строго установленной формулировкой. Тошно просто.
Вот у нас есть одна прихожанка. Она меня не любит. Ей не нравится, что и как я пишу. Она даже к настоятелю подходила, просила что-то со мной сделать, чтобы я так больше не писал. Она со мной никогда не здоровается. А я вообще люблю мир. Люблю, чтобы меня любили. И не люблю, когда на меня злятся. И я невольно стараюсь поймать ее взгляд и улыбнуться. А она гордо и неприступно отворачивается. Нет, она не юная дева, если вы подумали. Она женщина в возрасте.
И вот я что? Иду к ней просить прощения?
Да я просто поставлю ее в неудобное положение.
И потом, она на меня сердится, виноват ли в этом я? Или виновата разница в наших взглядах?
Меня ужасно все это злит. Вся эта нарочитость прощения по графику.
- Завтра приходите, будем прощать друг друга.
У Шмелева помните. Он рассказывает, как отец, кажется, управляющего и так и сяк гнобил, наказывал, ругал последними словами за воровство и нерадивость. Еще вчере, в субботу, чуть не бил его, за бороду таскал. А сегодня падает перед ним на колени:
- Прости меня!
А назавтра опять за бороду таскать будет.
Из этих прощений ничего не происходит. Простим Путина или Зеленского или Трампа или Мерца с Макроном. Или того генерала, который отрезанные украинские уши коллекционирует и везет жене в подарок?
Вчера ненавидели - сегодня простим, не потому что на сердце прощение, а потому что день такой, сегодня ПОЛОЖЕНО прощать - завтра снова будем ненавидеть.
И потом извините, неужели всем этим людям, кто ко мне подходит прощения попросить, действительно есть за что его у меня просить?
Это сколько же людей предо мной виноваты? А вроде казалось, нормальные порядочные люди.
У нас в Петербургской Духовной Академии преподавал один священник, а он был где-то настоятелем и заодно еще окормлял одну из городских больниц. И вот он в конце года сделал паузу и говорит нам как будущим батюшкам:
- Я хочу вам расказать, как я причащаю умирающих. Которые крещеные, но никогда не исповедовались и не причащались. А ведь как сказано "Первее примирися с тя опечалившим". И я им говорю. Надо примириться. Но вы не можете у них, кого обидели, прощения попросить. А многих и в живых уже нет. Так вы сами с ними примиритесь. В сердце своем сами простите их. Пускай в Вашем сердце будет мир.
Еще одна история про примирение.
Был и есть в Петербурге один настоятель, ужасно подлый человек. И хам и грабитель и обидчик слабых и даже насильник. И я про него много писал нелицеприятного. И вот как-то иду причащаться, а он с Чашей. Я подхожу, а он мне:
- А я не буду тебя причащать.
Ну у меня на это простой всегда ответ:
- Назовите мне название правила или канона, по которому Вы меня отказываетесь причащать, чтобы я мог оспорить это у Митрополита.
Тут обычно батюшки таки сдуваются, потому что название этому канону "самодурство настоятеля" и больше никакого. Поэтому он мне такой ответ выкатил:
- Я не буду тебя причащать, потому что ты не "примирился с тя опечалившим".
- Это с кем, например?
- А со мной, прощения не попросил, - и смотрит на меня, как я себя поведу.
- Да пожалуйста, - говорю, - Простите меня отец В.
Он хмыкнул и нехотя протянул мне лжицу.
Это же тоже как бы "прощенное воскресенье" в миниатюре. Вот надо перед Чашей примириться. Хотя какое там на хрен было прощение и примирение? Я извинился для проформы, потому что ему нужна была проформа и нужно было заставить меня согнуть шею. Ну я согнул. Не было примирения, хотя формальности соблюдены и враг повержен.
Такая была поговорка в советские времена, банальная, казалось бы:

- Жизнь сложнее схем.
Там в совке все было зашорено, все по правилам, традициям, все по колее. Шаг влево, шаг вправо... А поговорка утверждала живую жизнь. Живых людей. Живые обстоятельства. Еще раз: живую жизнь, как она есть.
И в этом смысле Прощенное воскресенье это такая схема. Ну для меня. В моем понимании, никому его не навязываю.
То есть я понимаю людей, чьи церковные обычаи и традиции предки привезли больше 100 лет назад во Францию из России. Русское церковное православие именно в том виде, в каком привезли, у них входит в идентичность. Ну пожалуйста, апускай входит.
И я понимаю, что мои соотечественники в России тоже восприняли те обычаи и те традиции, которые прошли через страшный совок, многие сохранились, многие выжили, многие преобразились. И это все тоже им дорого.
Мне трудно. Мне все требуется пропустить через осмысление.
Любимый профессор в Богословском институте говорил:
- Вера неосмысленная становится мифом.
Поклонился без смысла - миф.
Прочитал или прослушал текст на малопонятном языке и не понял, не осмыслил - это не вера, это миф.
Сделал что-то потому что так надо, так положено - это не вера, это миф.
Я никому не навязываю, не говорю ни в коем случаее, что христиане на Прощенное воскресенье неискренни, что они лгут.
Я про себя говорю. Я и Прощенное воскресение.
Я говорю, что мне не заходит. В мое осмысление христианской жизни не укладывается.
Поэтому честнее мне на него, на этот чин не ходить. Ну я и не хожу.
Вот такие мысли. Критичные достаточно. Но критичные потому, что осмысленные.
Какое-то время назад я попытался осмыслить Великий пост, каждый его день. Получилась книжка, которая называется "Великопостный дневник".
Там внизу, в комментариях есть ссылочка. Вы можете эту книжку заказать, получить и почитать.
Ну а если будет интересно, то и поблагодарить автора пожертвованием.
Всем благоприятного поста.
Задумайтесь, кстати, что эта последняя фраза для вас значит.

ПОРТРЕТ ДЯДИ ТОЛИ
Пиковый валет из так называемой "Славянской колоды" - точный портрет моего первого отчима дяди Толи. И я маленький замечал, и друзья его говорили, что художник как будто с него рисовал, и мама подтверждала. Фотографий у меня не осталось. Но вот есть портрет. Говорили, что он очень красивый. Женщины были от него без ума. Он жил с мамой, с нами, и при этом не скрывал и похвалялся, с кем он вчера спал, а с кем неделю назад. Он называл это "сношался".
- А я вчера с Нинкой сношался...
Мама очень любила его. Она все прощала и все терпела. Ее даже упрекали, что это она споила его, потворствовала его пьянству, никогда не отказывала, когда он просил купить выпить, чтобы он только не бросил ее. Не знаю, как там было. Папа только что умер. И мы стали нищие, мама продавал все, что еще оставалось, какие-то золотые вещи, посуду, приборы, одежду, книги, чтобы можно было покупать ему выпивку. Я помню ломбарды, квитанции, заложить, перезаложить, снова заложить, не успели выкупить...
К двадцати семи годам он был уже совершенно спившийся человек. Он не мог уже не пить. С очень высокомерным при этом и циничным отношением к миру, к людям, к женщинам, к любви, к любому чистому искреннему чувству, ко всему.
Он говорил мне:
- В Бога, Илья, я не верю. Бога нет. И в рай я не хочу, там скучно. А на ад бы согласился. Думаю, компания там будет интересная.
Отец его был фронтовик. Мать, я ее очень хорошо помню, маленькая, добрая, мягкая, обожавшая его женщина, которой он желал сдохнуть, когда она отказывалась ему покупать спиртное. Однажды соседи по коммуналке вытащили ее, заснувшую уже головой в духовке включенной газовой плиты. Она сказала, когда ее привели в чувство:
- Он сказал мне, сдохни, ну я и решила сдохнуть.
Они жили на 8-й Советской, в коммунальной квартире, мать его работала уборщицей в пекарне, где делали овсяное печенье и кексы с изюмом по 16 копеек, и часто приносила их домой, дача у них была в Белоострове, а еще он любил приглушенный свет, чтобы не люстра, а чтобы в комнате горел ночник, едва-едва. Мне 57 лет, я ненавижу тот район, в Петербурге его называют "Пески" - Суворовский проспект и Советские улицы, меня воротит от Белоострова, от вокзала в Белоострове, от самого слова "Белоостров", когда я вижу его на дорожных указателях. Кекс с изюмом и овсяное печенье - отвратительны. У них какой-то особый щемяще-гадкий привкус. Когда в комнате вдруг делается полумрак или кто-то просит выключить большой свет и включить какое-нибудь бра или ночник, меня охватывает тоска и тревога, мне нужно, чтоб было светло, у меня дома всегда ярко и бестолково горит свет. Никаких ночников.
Я ненавидел его, в этом стоит, наконец, признаться. Он бил маму, он пил, он матерился, он как-то пытался воспитывать меня, не очень, правда, настойчиво. Чаще ему было на меня плевать. Но это была, особенно после папы, после мира, уюта, тепла, любви и уважения, это была скотская жизнь, скотская, скотская, это было какое-то совершенное расчеловечение жизни - водка, водка, коньяк, водка, разговоры про баб, водка, снова про баб, налитые глаза, опять он бьет ее, опять я плачу, цепляюсь ему за руку, а он волочит ее за волосы по коридору:
- Дядя Толя, не бейте маму, ну пожалуйста!
Я ненавидел его. Мне было восемнадцать, когда я видел его последний раз, перед армией мы поехали с другом в Зеленогорск на велосипедах, кататься. Обратно возвращались на электричке, стояли с велосипедами в тамбуре. В Белоострове вошел он. И первое мое желание было отвернуться. И я отвернулся. Он прошел в вагон и сидел там и не сводил с меня глаз до самого Ленинграда. А я не смотрел на него. Я не мог смотреть. Так и не посмотрел. Знал, что он сидит рядом, за стеклянной дверью, и меня трясло, колотило. Сейчас спокойнее. Почти совсем спокойно. Когда молюсь, поминаю его вслед за папой, среди других своих отчимов. Смерть и время все выравнивают.

Дяде Толе не было сорока, когда он погиб. Я как раз пришел из армии. Он купался на даче в реке Сестре, нырнул с высокого берега, с которого нырял всю жизнь, и сломал себе шею. Хоронили его четыре человека. Мать и три женщины с которыми он сожительствовал дольше, чем с остальными, каждая из которых родила ему ребенка, надеясь, что это задержит его возле нее. Получилось только у последней, это была уже деградация и потеря личности и никому уже он был не нужен, кроме нее. Хорошие это были похороны и поминки. Никто не плакал, даже мать, каждая молча вспоминала о своем, у каждой были свои о нем воспоминания, каждая думала, что не такие, как у других.

КАК Я ВОРОВАЛ БОЕПРИПАСЫ
В Советском Союзе воровства не было. Все было вокруг общее. Если ты в колхозе, ты берешь комбикорм или молоко водой разводишь. Если ты инженер, то у тебя дома бесплатная писчая бумага, скрепки, кнопки, дырокол и логарифмическая линейка.
Я не беру водителя с продовольственной базы. Зависть дурное чувство.
В армии воровства тоже не было. Если у тебя кончилась зубная паста, ты идешь на другой конец казармы, в другое подразделение, не брать же у своих, и берешь там в чьей-то тумбочке зубную пасту. Когда тот, у кого ты взял зубную пасту, обнаруживает, что пасты нет, он тоже идет на другой конец казармы, то есть к тебе, и берет ее в тумбочке у тебя или у твоего соседа.
Если, допустим, в конце недели ожидается проверка комплектности автотехники твоей ракетной батареи, а в начале недели вы заступаете в караул в автопарк, например, артполка, а это другая часть совершенно, то перед заступлением в караул у тебя уже есть список, что ты должен оттуда принести: комплект гаечных ключей, огнетушитель, аварийный знак, что-то еще.
Я служил в Заполярье в ракетном дивизионе. Моя профессия была вычислитель. Я должен был на логарифмической линейке подстраховывать оператора вычислительной машины, которая считала данные для пуска нашей баллистической ракеты с ядерной боеголовкой. То есть считали вместе: машина и я. На всякий случай. Если данные у нее и у меня совпадали, шла команда на «пуск». Я был хороший специалист. Можно сказать, уникальный. Машина должна была считать за восемь минут, а я за одиннадцать. Но я умудрялся за семь с половиной, то есть обгонял машину. Однажды это спасло мне жизнь и свободу.
Наш дивизион должен был ехать из Заполярья на боевые пуски ракет в Капустин Яр – знаменитый ракетный полигон на стыке Астраханской и Казахстанской степи. И вот недели за две до отъезда нас отправили на склад боеприпасов таскать какие-то ящики. В ящиках оказались сигнальные ракеты и дымы. Соблазн увезти с собой на полигон несколько ракет, где вдали от начальства их позапускать, был велик. То есть в этом не было корысти. Понимаете, да? В этом было мальчишеское желание поиграть в фейерверк.
Склад, на котором мы работали, был окружен со всех сторон двумя рядами колючей проволоки. За проволокой был лес. Между проволокой ходил часовой. Прапорщик, начальник склада, поставил нам задачу, какие ящики куда перетаскивать, и сам куда-то отлучился. Дальше все решалось просто, из каждого перенесенного ящика каждый солдат вынимал две-три ракетницы, клал их под гимнастерку, выходил на улицу как бы покурить и, уверившись, что часовой идет сейчас вокруг склада с другой стороны, перебрасывал ракетницы через два ряда колючки.
Ну, все уже вынесли свои ракетницы и перебросили, а я вынес свои две ракетницы в тот момент, когда вернулся прапорщик.
Мы столкнулись с ним в воротах склада. Он увидел, что у меня на груди что-то топорщится, схватил за гимнастерку и оттуда извлек на свет Божий эти самые злополучные ракетницы. Дело было дрянь. Это знал я, это знали мои товарищи – за хищение боеприпасов полагалась уголовная статья. О чем прапорщик тут же мне и заявил. Ребята, как только это поняли, тут же попытались достаточно оригинально меня от уголовки отмазать, а прапорщика задобрить, они стали меня бить.
Со словами:
- Ах, ты проклятый расхититель социалистической собственности! Не волнуйтесь, товарищ, прапорщик, не надо никакого дела, мы сейчас с ним сами разберемся. Ах, ты ворюга!
Но у прапорщика были свои, как оказалось, виды на мою поимку с поличным. Он тут же позвонил в военную прокуратуру, приехали какие-то чины, составили протокол по факту хищения.
На следующий день провели на складе ревизию, ревизия показала недостачу двенадцати с лишним ящиков боеприпасов, которые все повесили на меня. То есть я за пятнадцать минут отсутствия товарища прапорщика на складе сумел вынести двенадцать с половиной ящиков сигнальных ракет и дымов.

Дело закрутилось.
Однако же меня пока никуда не сажают, я живу в казарме, готовлюсь вместе со всеми к отъезду в КапЯр. Дней за пять до отъезда меня вызывает к себе особист и объявляет, что ни на какой полигон я не поеду, прокуратура сейчас закончит необходимые процедуры, тогда они меня арестуют, и будет суд. И только в этот момент информация доходит до командира нашего ракетного дивизиона подполковника Названова.
Нельзя было назвать подполковника Названова отцом своим солдатам. Он был весельчак и крикун одновременно. Из-под фуражки на лоб у него выбивался седеющий вихор. Еще он носил, не снимая, круглый год тонкие лайковые перчатки. В этом был особый офицерский шик что ли.
Помню, он любил шутки типа:
- Что это вы тут делаете? В домино играете? Самая интеллектуальная игра после перетягивания каната!!! Ха-ха-ха-ха-ха!!! - и рукой в перчатке рубанет.
А чтобы какая-то особая забота, я не припомню.
Но здесь он был чрезвычайно озабочен. Собрались он, начальник штаба и мой комбат, решать что делать со мной, как спасать. Фишка была в том, что я был особым специалистом, уникальным специалистом, без меня они на стрельбах обойтись не могли. Без меня у них ракеты бы не полетели. А другого такого в радиусе полутора тысяч километров найти было негде.
Названов пошел к командиру дивизии, тот вызвал прокурора и особиста.
Решили так, что если начальник склада, прапорщик, заявление заберет, то и остальные не в претензии.
- Только как он его заберет, - сказал командир дивизии напоследок, - на себя что ли повесит эти двенадцать ящиков?
На следующий день собрались за столом в штабе нашего дивизиона Названов, мой комбат и зампотех майор Данилов. Пришел прапорщик. Меня посадили на стул возле двери.
- Ты мне скажи, - начал Названов с прапорщика, - как вот этот, - он ткнул, не глядя, пальцем в перчатке в мою сторону, - мог за пятнадцать минут вынести у тебя двенадцать ящиков?
Прапорщик держал себя очень уверенно. Он даже как-то внутренне подбоченился:
- Мне кажется, это не предмет для обсуждения. Вашего солдата поймали с поличным. Ревизия факт хищения двенадцати ящиков подтвердила.
- Понятно, - сказал Названов и выругался. Походил по комнате.
- А что, мы без этого отличника боевой и политической подготовки точно не справимся? – и строго посмотрел на моего комбата.
Вот тут я трепетал на своем стульчике, можете себе представить.
Комбат сморщился, скривил рот и покачал головой.
- Тоже понятно, - он еще раз выругался. – Что будем делать, товарищи офицеры? – обвел взглядом собравшихся, - Мнений нет. И это понятно, - выругался в третий раз.
- А у меня есть. Значит так, Данилов, – это он к зампотеху, - сколько нам в дивизии выписали спирта на учения?
- Четыреста пятьдесят литров, товарищ подполковник. Две бочки по двести и одна маленькая – пятьдесят.
- Хорошо. А сколько нам понадобится, чтобы решить там все вопросы?
- Планировали четыреста и пятьдесят оставить как н/з.
- Уложимся в четыреста?
- Должны.
- Значит, будем обходиться без н/з. В общем, так, прапорщик, - он оперся руками в перчатках на стол и свесился вихром прямо возле его лица, - выписываешь мне на дивизион недостающие двенадцать ящиков боеприпасов на предстоящие учения.
- Не многовато?
- Не твое дело, - взвился Названов, - Не твое дело! В дивизии я согласую. А вечером подъедешь в наш автопарк к Данилову, вот к нему, да, он тебе выдаст спирт. Вопросы есть? Оформляйте бумаги.
Вопросов не было.
Широкими шагами он направился к дверям, пытаясь убрать непослушный вихор под фуражку, но по дороге остановился и помахал указательным пальцем в тонкой лайке возле моего носа:
- Ты мне стоил… Пятьдесят литров спирта... Это очень много...
Вместо каждого многоточия следует вставить матерное ругательство.

Чем ближе 24.02, тем ближе Симоновское:
- Раз и навсегда этот час поделил всех людей на живых и на мертвых.
Плохо. Все плохо.

Нет смирения в том, что грешник считает себя грешником. Оно в том, чтобы, сознавая в себе многое и великое, не воображать о себе ничего великого.
Преподобный Ефрем Сирин

Приехали в больницу, где кардиостимулятор ставили. Нужно сделать МРТ. А не везде делают мрт с Кардио Стимулятором.
Прямо в больнице стало плохо. Мышцы ног болят и одышка от нескольких шагов. Едем в приемное о деление, жена везет меня в Urgence на кресле. Кресло дали под залог паспорта. Сижу и еду уверенно, идти не могу.

Новый комментарий:
Пост: Приехали в больницу, где кардиостимулятор ставили.…
От: Дм

Аароныч, живи, будет смешно умереть в день красной армии

✅ Опубликовано.

В приемном, в отдельной палате жду анализов. Сделали рентген грудной клетки. Унываю.
Пришли две девочки, опрашивали меня на потребление алкоголя. Тема живая.
- Сколько алкоголя Вы выпиваете за день?
- Смотря какого, смотря в какой день и смотря в чем измерять?
- В бокалах.
- Ну например, рюмку крепкого и пару бокалов вина.
- То есть три?
- Бывает и два. Или один. Или только рюмка, или две рюмки.
- А в бокалах?
- Пишите два.
- А вас заботит проблема, что Вы можете быть алкоголиком?
- О, да, я все время у себя самого на подозрении.
- А у Вас есть знакомые алкоголики?
- Очень много.
- Как много?
- Десятки людей.
- О!
- Многие даже уже умерли.
Пугаются.
- А Вы выпиваете по утрам?
- К сожалению, чрезвычайно редко.
- То есть выпиваете?
- Ну к сожалению только 1-2 раза в год.
- Запиши, выпивает. А почему к сожалению?
- У нас у русских есть поговорка. Утром выпил, день свободен.
Заливисто смеялись.
Дали брошюру, подозреваю, про то, что капля алкоголя убивает лошадь.
Вернул. Сказал:
- Сам читать не стану, а жене мое
й это не полезно.
Рассказал им про своего родственника, который мне говорил:
- Никогда не рассказывай жене, что у тебя что-то болит. Первым делом запретит пить.
Снова смеялись.
Девочки милые. Шутил и был весел, взбодрился.
Решил пока не умирать.