Помню, я однажды летел из Архангельска в Петербург.
А женщина на соседнем кресле с короткой кудрявой прической и маленьким орущим ребенком летели в Анапу.
Она как-то в последний момент прибежала на посадку и притащила за руку своего орущего ребенка, приговаривая:
- Опоздаем, сейчас из-за тебя опоздаем! Говорила тебе дома сходить в туалет. Ведь говорила же. Если опоздаем, я тебя прибью! Точно прибью.
Да еще тогда не было в Архангельском аэропорту сканеров посадочных талонов, на глаз проверяли.
Да еще она забегала в салон последняя, когда пассажиров уже пересчитали, а рейс задерживался. Все торопились. Командир объявил уже куда рейс и сколько времени лететь и готовился выруливать на взлетную. Стюардессы уже бежали по проходу, проверяли, кто пристегнут, кто нет. Схватили их, посадили рядом со мной, где было свободно.
Одно к одному.
Короче, когда прилетели в Петербург, оказалось, она думала, что они летят в Анапу. А оказалось, в Петербург.
Самолет шел на посадку. Она сначала кричала. Потом кричала на ребенка. Потом плакала, сидя в кресле. А ребенок, кажется это был мальчик лет четырех, ладошкой вытирал слезы ей со щек.

Я однажды написал:

Всё.
Покаяния отверзи мне двери...

И тут же получил во множестве испуганные комментарии:
- Что у Вас случилось?
И еще один:
- Ничего страшного. Просто по расписанию мы теперь каемся.

Очередная годовщина смерти Умберта Эко. Вот добрые люди до сих пор искренне переживают за него. Что, мол, "до конца жизни он так и не смог разрешить этот конфликт между своим европейским просвещенческим гуманизмом и Христом".
Ну и чо? Ну и разрешил бы он этот конфликт. Пошел бы к еретикам-католикам. И там бы и погиб.

Помрет Патриарх Кирилл. Помрет Путин. Новый правитель осудит Путина, обязательно осудит, еще не было такого, чтобы авторитарных правителей не осуждали.
И новый Патриарх скажет:
- Нехорошо, конечно, что Патриарх Кирилл поддерживал преступную власть Путина и говорил панегирики ему и войне. Но что делать? Он спасал Церковь.

БАЙКИ СТАРЫХ ЭКСКУРСОВОДОВ
Моя мама водила много лет экскурсии по Пушкинскому Петербургу и в Пушкинские Горы. Ну и я до отъезда водил экскурсии по Петербургу и окрестностям. Вот вам некоторые впечатления.
*
Образованная дама средних лет:
- Спасибо Вам огромное. Вы так много нам рассказали сегодня о том, что Пушкин писал о Петре Первом. Это очень интересно. А скажите, пожалуйста, как сам Петр Первый относился к творчеству Александра Сергеевича?
*
В конце экскурсии. Образованная дама средних лет:
- Как я понимаю, наша экскурсия уже заканчивается. Но Вы нам так и не показали то окно, которое Петр Первый прорубил в Европу.
*
Экскурсия "Пушкин в Петербурге".
Робкий мужчина в клетчатой рубашке:
- Понимаете, мы из Вологды. Всю ночь ехали. А вечером уже домой. А можно нам вместо Пушкина часть группы высадить в Гостином, там у нас представитель уже за сапогами стоит. А другую часть отвезти во Фрунзенский Универмаг? Как? Что, Светлана Михайловна? На 7-ю линию? Да, и еще потом несколько человек, если можно, на 7-ю линию, там обои. А мы Вам отзыв хороший напишем.
*
Место дуэли. Образованная немолодая дама:
- Понимаете, что Пушкина убил не Дантес, а специальный солдат, снайпер, это же общеизвестный факт. Его спрятали в кустах по приказу Николая Первого. Потому что царю поэт был ненавистен! И вместо Дантеса стрелял этот солдат. А на Дантесе была на всякий случай надета тонкая кольчуга под мундиром. Поэтому Пушкин попал в него, но пуля отскочила, и Дантес не погиб. Ведь это же и правда широкоизвестные факты. Почему Вы нам про это ничего не рассказываете?
*
Образованная дама неопределенных лет:
- Вы нам ничего не рассказываете о том, что у Николая Первого и Натальи Николаевны, жены Пушкина, были интимные отношения. Это известный факт. Мы хорошо знаем, что младшие дети Пушкина были точно от Николая Первого. Но некоторые исследователи утверждают, что и старшие тоже. Скажите, а Вы лично как считаете?
*
Коллеги.
Я думал, Довлатов это придумал, пока сам не услышал:
- Уважаемые туристы, следует обратить особое внимание, что Архангел Михаил на противоположной стороне собора изображён в натуральную величину.
*
В середине экскурсии.
- Так вы говорите, среди вас точно нет ни историков, ни филологов?
- Нет! Нет! - клянутся туристы.
- Ну что ж, давайте тогда подробнее поговорим о Пушкине и о Петре Первом.
*
Пушкинский заповедник. 1980-е годы. Михайловское.
Молоденькая девушка экскурсовод останавливает свою группу возле "аллеи Керн":
- ... Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты... - на глазах у нее слезы.
Группа молчит потрясенная.
- А Вам не кажется, что он был просто развратник? - немолодой мужчина в кепке с пуговкой и со свернутым журналом "Огонек" в руке.
- Кто?!
- Пушкин.
- Кто?!!! - она сжимает руки в кулачки.
- Пушкин, Пушкин. Кто же еще? Вон у него сколько баб было.
- А ему... Ему... А ему можно было! - она взмахивает кулачками и закрывает ими глаза.
Женщины набрасываются на мужчину в кепке:
- Как Вам не стыдно?
- Довели человека!
- И все-таки надо понимать... Он гений... Он гений, понимаете... Гений...
- Развратник, он развратник и есть, - не успокаивается мужчина, размахивая журналом "Огонек", - Меньше по бабам надо было ходить!
- Нет, он гений. Вы не понимаете, он гений. К гениям отдельные требования...
*
Тригорское. Молодая девушка экскурсовод. Немолодой мужчина из группы, записывает то, что слышит, в блокнот:
- Простите, вы сказали, что хозяйка Тригорского "в шлафроке варила варенье". Скажите, а шлафрок - это что такое?
Девушка-экскурсовод краснеет, бледнеет, теряется.
Образованная женщина средних лет, смерив вопрошающего высокомерным взглядом:
- Так в 19 веке называлась медная кастрюля для варки, - уточняет, - На большой таз похожа.
* "шлафроком" назывался домашний халат.
*
Однажды в Пушкинский Заповедник прислали студентов филологов на практику. И как-то они вошли в конфликт с всесильным директором Заповедника Семеном Степановичем Гейченко. Семен, так его все звали за глаза, пообещал им всем неаттестацию.

А дом Семен Степаныча стоит прямо в саду Михайловской усальбы, и возле него растет огромный дуб. На тот дуб, высоко, меж ветвей, Семен повесил толстую железную корабельную цепь, покрашенную золотой красочкой. Табличку поставил "У Лукоморья дуб зеленый..." - все в духе Семен Степаныча.
И вот в одно прекрасное утро, по заповеднику идет первая группа туристов, ей в спину дышит вторая, за ними третья, идет она, разумеется мимо дома Семена, подходит к дубу, останавливается и замирает. И вторая, и третья и все следующие. И там возле дуба просто уже яблоку негде упасть. В это время из дома выскакивает Семен в простом трико, в рубахе с пустым рукавом (а он потерял руку на войне), начинает орать на туристов, как обычно:
- Здесь частный дом! Что вы все тут стоите! Где ваши экскурсоводы?
Его никто не слушает, он прорывается через толпу в центр круга. А там все стоят, смотрят на дуб и онемели. А посередине всего этого скопления, разумеется, высоченный зеленый дуб. С него свисает до земли эта самая тяжеленная золотая цепь. А к цепи привязан огромный толстенный пушистый кот, любимец Семена Степановича, сидит на цепи по дубом и орет на все Михайловское.
Кота, конечно же отвязали, цепь повесили на место. Но немилосердные студенты-филологи не успокоились. Следующей ночью они просто украли цепь и сдали ее в металлолом.
Цепь обнаружили. Виновных не нашли. Но теперь уже ее вернули на дуб только после отъезда студентов. Какие оценки они получили за практику, неизвестно.
*
Конец двухдневной поездки в Пушкинские Горы. В автобусе к микрофону рвется немолодая женщина с перманентом и перекисью водорода:
- Ой! От всего нашего дружного коллектива! Я хотела бы поблагодарить Вас! Вы, знаете, Пушкин, благодаря Вам, за эти два дня стал для нас совсем родным. Вот свой теперь такой человечек. Мы столько про него узнали, столько Вы нам стихов прочитали. И Вы тоже нам теперь такой родной человек! И так нам тяжело теперь расставаться, - плачет, - Мы Вам хотим про это песню спеть. Ну, девочки, все вместе!
Весь автобус поет сквозь слезы:
Спасибо, аист, спасибо, птица,
Пусть наша встреча повторится!

УКРАИНА НАПАЛА НА РОССИЮ
Меня спросили:
- Как ты думаешь, а кто-то после целого года имитаций трампом мирных переговоров верит уже, что это Украина во всем виновата и именно она начала войну, а не Россия?
Я хочу вам сказать, что из того, что я слышу из России от моих завоенно-запутинских родственников, друзей и знакомых, а так же из официальных пропагандистских установок, давно уже канула схема "Если бы мы не напали, то они бы точно напали", ну и отсылка к 1941 году. Уже по моим ощущениям больше двух лет, как основной, существует нарратив о причинах войны: Украина напала на Россию, мы лишь защищаемся.
Так что и без всякого Трампа очень много людей в этом мире считают, что это Украина начала, Украина напала, Украина виновата. И те, кто за войну до Львова. И те, кто устал от войны и ждет, когда она закончится. Никто уже не помнит предыдущих своих же объяснений. Все переехало давно уже на другие основания: Украина напала на Россию, мы защищаемся. И конца и края, как говорится...

Был я когда-то экскурсоводом, водил по любимому городу туристов: летом, зимой, в любую погоду.
Помогите беглому бывшему петербуржцу.

Неужели я, человек, испугавшийся возможных репрессий со стороны режима в ответ на мое желание говорить, что думаю, и сбежавший в тихие уютные, а главное, свободные европейские края, где до меня нет никому никакого дела, так вот неужели я посмею осудить тех, кто остался в России и молчит?
Молчите, мои дорогие, молчите, мои родные, молчите, мои замечательные.
Я вас люблю, я переживаю за вас, я боюсь за вас.
Крест молчания - тяжелый крест.
Храни вас Бог.

ЛУКОВКА
"Жила-была одна баба злющая-презлющая и померла. И не осталось после нее ни одной добродетели. Схватили ее черти и кинули в огненное озеро. А ангел-хранитель ее стоит да и думает: какую бы мне такую добродетель ее припомнить, чтобы Богу сказать. Вспомнил и говорит Богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И отвечает ему Бог: возьми ж ты, говорит.эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь ее вон из озера, то пусть в рай идет, а оборвется луковка, то там и оставаться бабе, где теперь. Побежал ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и тянись. И стал он ее осторожно тянуть и уж всю было вытянул, да грешники прочие в озере, как увидали, что ее тянут вон, и стали все за нее хвататься, чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба-то была злющая-презлющая, и почала она их ногами брыкать: „Меня тянут, а не вас, моя луковка, а не ваша". Только что она это выговорила, луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день. А ангел заплакал и отошел".
Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы

Сегодня Всемирный день экскурсовода.
Как потомственный петербургский экскурсовод рассказываю главный экскурсоводческий анекдот, который в моем детстве рассказывали старые ленинградские экскурсоводы.
Годится, кстати, и для многих других профессий: лекторов, педагогов, особенно священников, еще больше блогеров и пр.
Все экскурсоводы делятся на три категории: неопытный, опытный и профессионал.
Неопытный экскурсовод говорит когда надо, и когда не надо.
Опытный - только когда надо.
Экскурсовод-профессионал говорит лишь тогда, когда дальше молчать уже просто невозможно.

Понятно, что если бы Христос пришел сейчас в Россию, то Он обязательно совершал бы Свою Вечерю на церковно-славянском, отгородившись высокой стеной от тех, кого на нее собрал и повернувшись к ним спиной. Причем сначала поел бы сам, а потом вышел бы покормить остальных. С ложечки.
Ах, да, Он же Архиерей, Он бы дверь в стене оставил открытой.

Я терпеть не могу Чин Прощения.
Вот это вот прошение прощения по расписанию раз в год. Лет 15 уже не хожу.
Сегодня тоже причастился и сбежал. Да и чувствовал себя не очень. Хотел на воздух. Но главное, как представлю, что почти незнакомые мне люди будут подходить и просить у меня прощения. А я должен им отвечать строго установленной формулировкой. Тошно просто.
Вот у нас есть одна прихожанка. Она меня не любит. Ей не нравится, что и как я пишу. Она даже к настоятелю подходила, просила что-то со мной сделать, чтобы я так больше не писал. Она со мной никогда не здоровается. А я вообще люблю мир. Люблю, чтобы меня любили. И не люблю, когда на меня злятся. И я невольно стараюсь поймать ее взгляд и улыбнуться. А она гордо и неприступно отворачивается. Нет, она не юная дева, если вы подумали. Она женщина в возрасте.
И вот я что? Иду к ней просить прощения?
Да я просто поставлю ее в неудобное положение.
И потом, она на меня сердится, виноват ли в этом я? Или виновата разница в наших взглядах?
Меня ужасно все это злит. Вся эта нарочитость прощения по графику.
- Завтра приходите, будем прощать друг друга.
У Шмелева помните. Он рассказывает, как отец, кажется, управляющего и так и сяк гнобил, наказывал, ругал последними словами за воровство и нерадивость. Еще вчере, в субботу, чуть не бил его, за бороду таскал. А сегодня падает перед ним на колени:
- Прости меня!
А назавтра опять за бороду таскать будет.
Из этих прощений ничего не происходит. Простим Путина или Зеленского или Трампа или Мерца с Макроном. Или того генерала, который отрезанные украинские уши коллекционирует и везет жене в подарок?
Вчера ненавидели - сегодня простим, не потому что на сердце прощение, а потому что день такой, сегодня ПОЛОЖЕНО прощать - завтра снова будем ненавидеть.
И потом извините, неужели всем этим людям, кто ко мне подходит прощения попросить, действительно есть за что его у меня просить?
Это сколько же людей предо мной виноваты? А вроде казалось, нормальные порядочные люди.
У нас в Петербургской Духовной Академии преподавал один священник, а он был где-то настоятелем и заодно еще окормлял одну из городских больниц. И вот он в конце года сделал паузу и говорит нам как будущим батюшкам:
- Я хочу вам расказать, как я причащаю умирающих. Которые крещеные, но никогда не исповедовались и не причащались. А ведь как сказано "Первее примирися с тя опечалившим". И я им говорю. Надо примириться. Но вы не можете у них, кого обидели, прощения попросить. А многих и в живых уже нет. Так вы сами с ними примиритесь. В сердце своем сами простите их. Пускай в Вашем сердце будет мир.
Еще одна история про примирение.
Был и есть в Петербурге один настоятель, ужасно подлый человек. И хам и грабитель и обидчик слабых и даже насильник. И я про него много писал нелицеприятного. И вот как-то иду причащаться, а он с Чашей. Я подхожу, а он мне:
- А я не буду тебя причащать.
Ну у меня на это простой всегда ответ:
- Назовите мне название правила или канона, по которому Вы меня отказываетесь причащать, чтобы я мог оспорить это у Митрополита.
Тут обычно батюшки таки сдуваются, потому что название этому канону "самодурство настоятеля" и больше никакого. Поэтому он мне такой ответ выкатил:
- Я не буду тебя причащать, потому что ты не "примирился с тя опечалившим".
- Это с кем, например?
- А со мной, прощения не попросил, - и смотрит на меня, как я себя поведу.
- Да пожалуйста, - говорю, - Простите меня отец В.
Он хмыкнул и нехотя протянул мне лжицу.
Это же тоже как бы "прощенное воскресенье" в миниатюре. Вот надо перед Чашей примириться. Хотя какое там на хрен было прощение и примирение? Я извинился для проформы, потому что ему нужна была проформа и нужно было заставить меня согнуть шею. Ну я согнул. Не было примирения, хотя формальности соблюдены и враг повержен.
Такая была поговорка в советские времена, банальная, казалось бы:

- Жизнь сложнее схем.
Там в совке все было зашорено, все по правилам, традициям, все по колее. Шаг влево, шаг вправо... А поговорка утверждала живую жизнь. Живых людей. Живые обстоятельства. Еще раз: живую жизнь, как она есть.
И в этом смысле Прощенное воскресенье это такая схема. Ну для меня. В моем понимании, никому его не навязываю.
То есть я понимаю людей, чьи церковные обычаи и традиции предки привезли больше 100 лет назад во Францию из России. Русское церковное православие именно в том виде, в каком привезли, у них входит в идентичность. Ну пожалуйста, апускай входит.
И я понимаю, что мои соотечественники в России тоже восприняли те обычаи и те традиции, которые прошли через страшный совок, многие сохранились, многие выжили, многие преобразились. И это все тоже им дорого.
Мне трудно. Мне все требуется пропустить через осмысление.
Любимый профессор в Богословском институте говорил:
- Вера неосмысленная становится мифом.
Поклонился без смысла - миф.
Прочитал или прослушал текст на малопонятном языке и не понял, не осмыслил - это не вера, это миф.
Сделал что-то потому что так надо, так положено - это не вера, это миф.
Я никому не навязываю, не говорю ни в коем случаее, что христиане на Прощенное воскресенье неискренни, что они лгут.
Я про себя говорю. Я и Прощенное воскресение.
Я говорю, что мне не заходит. В мое осмысление христианской жизни не укладывается.
Поэтому честнее мне на него, на этот чин не ходить. Ну я и не хожу.
Вот такие мысли. Критичные достаточно. Но критичные потому, что осмысленные.
Какое-то время назад я попытался осмыслить Великий пост, каждый его день. Получилась книжка, которая называется "Великопостный дневник".
Там внизу, в комментариях есть ссылочка. Вы можете эту книжку заказать, получить и почитать.
Ну а если будет интересно, то и поблагодарить автора пожертвованием.
Всем благоприятного поста.
Задумайтесь, кстати, что эта последняя фраза для вас значит.

ПОРТРЕТ ДЯДИ ТОЛИ
Пиковый валет из так называемой "Славянской колоды" - точный портрет моего первого отчима дяди Толи. И я маленький замечал, и друзья его говорили, что художник как будто с него рисовал, и мама подтверждала. Фотографий у меня не осталось. Но вот есть портрет. Говорили, что он очень красивый. Женщины были от него без ума. Он жил с мамой, с нами, и при этом не скрывал и похвалялся, с кем он вчера спал, а с кем неделю назад. Он называл это "сношался".
- А я вчера с Нинкой сношался...
Мама очень любила его. Она все прощала и все терпела. Ее даже упрекали, что это она споила его, потворствовала его пьянству, никогда не отказывала, когда он просил купить выпить, чтобы он только не бросил ее. Не знаю, как там было. Папа только что умер. И мы стали нищие, мама продавал все, что еще оставалось, какие-то золотые вещи, посуду, приборы, одежду, книги, чтобы можно было покупать ему выпивку. Я помню ломбарды, квитанции, заложить, перезаложить, снова заложить, не успели выкупить...
К двадцати семи годам он был уже совершенно спившийся человек. Он не мог уже не пить. С очень высокомерным при этом и циничным отношением к миру, к людям, к женщинам, к любви, к любому чистому искреннему чувству, ко всему.
Он говорил мне:
- В Бога, Илья, я не верю. Бога нет. И в рай я не хочу, там скучно. А на ад бы согласился. Думаю, компания там будет интересная.
Отец его был фронтовик. Мать, я ее очень хорошо помню, маленькая, добрая, мягкая, обожавшая его женщина, которой он желал сдохнуть, когда она отказывалась ему покупать спиртное. Однажды соседи по коммуналке вытащили ее, заснувшую уже головой в духовке включенной газовой плиты. Она сказала, когда ее привели в чувство:
- Он сказал мне, сдохни, ну я и решила сдохнуть.
Они жили на 8-й Советской, в коммунальной квартире, мать его работала уборщицей в пекарне, где делали овсяное печенье и кексы с изюмом по 16 копеек, и часто приносила их домой, дача у них была в Белоострове, а еще он любил приглушенный свет, чтобы не люстра, а чтобы в комнате горел ночник, едва-едва. Мне 57 лет, я ненавижу тот район, в Петербурге его называют "Пески" - Суворовский проспект и Советские улицы, меня воротит от Белоострова, от вокзала в Белоострове, от самого слова "Белоостров", когда я вижу его на дорожных указателях. Кекс с изюмом и овсяное печенье - отвратительны. У них какой-то особый щемяще-гадкий привкус. Когда в комнате вдруг делается полумрак или кто-то просит выключить большой свет и включить какое-нибудь бра или ночник, меня охватывает тоска и тревога, мне нужно, чтоб было светло, у меня дома всегда ярко и бестолково горит свет. Никаких ночников.
Я ненавидел его, в этом стоит, наконец, признаться. Он бил маму, он пил, он матерился, он как-то пытался воспитывать меня, не очень, правда, настойчиво. Чаще ему было на меня плевать. Но это была, особенно после папы, после мира, уюта, тепла, любви и уважения, это была скотская жизнь, скотская, скотская, это было какое-то совершенное расчеловечение жизни - водка, водка, коньяк, водка, разговоры про баб, водка, снова про баб, налитые глаза, опять он бьет ее, опять я плачу, цепляюсь ему за руку, а он волочит ее за волосы по коридору:
- Дядя Толя, не бейте маму, ну пожалуйста!
Я ненавидел его. Мне было восемнадцать, когда я видел его последний раз, перед армией мы поехали с другом в Зеленогорск на велосипедах, кататься. Обратно возвращались на электричке, стояли с велосипедами в тамбуре. В Белоострове вошел он. И первое мое желание было отвернуться. И я отвернулся. Он прошел в вагон и сидел там и не сводил с меня глаз до самого Ленинграда. А я не смотрел на него. Я не мог смотреть. Так и не посмотрел. Знал, что он сидит рядом, за стеклянной дверью, и меня трясло, колотило. Сейчас спокойнее. Почти совсем спокойно. Когда молюсь, поминаю его вслед за папой, среди других своих отчимов. Смерть и время все выравнивают.

Дяде Толе не было сорока, когда он погиб. Я как раз пришел из армии. Он купался на даче в реке Сестре, нырнул с высокого берега, с которого нырял всю жизнь, и сломал себе шею. Хоронили его четыре человека. Мать и три женщины с которыми он сожительствовал дольше, чем с остальными, каждая из которых родила ему ребенка, надеясь, что это задержит его возле нее. Получилось только у последней, это была уже деградация и потеря личности и никому уже он был не нужен, кроме нее. Хорошие это были похороны и поминки. Никто не плакал, даже мать, каждая молча вспоминала о своем, у каждой были свои о нем воспоминания, каждая думала, что не такие, как у других.