Что такое соборный голос Церкви? Всегда ли в Церкви говорит Святой Дух? И если не всегда, то как отличить?
Где человеческое и где Божие?
Вот все знают святителя Иоанна (Максимо́вича), архиепископа Шанхайского и Сан-Францисского, ныне весьма известного и почитаемого в Русской Православной Церкви.
Однако, не все знают, что при жизни он был, с канонической точки зрения, нераскаянным раскольником, принадлежащим к непризнанной РПЦЗ.
Вот какие высказывания встречаются в то время от официальных лиц РПЦ в Журнале Московской Патриархии:

«Путём погибели идут вожди безбожного Карловацкого раскола и ведут за собой к огненным вратам геенны слепо повинующуюся им паству».

«Хотя раскол по внешнему виду стремится сохранить черты Церкви, в действительности это сборище не имеет ни духа истины, ни Божественной благодати».

«Этот безбожный раскол не имеет ни апостольского преемства, ни благодати».

«Так как в расколе нет благодати, то и таинства у карловчан не совершаются, они лишились благодатной силы Духа Святаго и несомненно погибли для вечной жизни во Христе».

«Вожди раскола ведут пагубные ереси и навлекут на себя скорую погибель».

И так далее.

Тем не менее теперь святость Иоанна Шанхайского и его святительство никем не оспаривается. Такие вот исторические парадоксы.

Только что в парижском метро щупленький мулатик уступил мне место.

Сел на кровать, прямо перед зеркалом. Посмотрел и вдруг подумал:
- Неужели это я?

Поручик Голицын, а может, вернемся?
Зачем нам, поручик, чужая земля?

Париж - не Париж, собор - не собор...
Если Апостол и Евангелие читают себе под нос и по-славянски, если у чтеца и диакона нет идеи, не вложили им, что они не номер исполняют, а Слово Божие несут, их Господь вот прямо сейчас поставил произнести и донести Слово Божие, потому что наша вера от слышания, а слышание от Слова Божия. Так вот если всего этого нет, то остается просто маскарад.
Мы здесь, потому что русские. А русские значит православные. А православные значит, чтобы хранить веру отчую без изменений, а это значит, чтобы в нужном порядке выходить через двери или врата в золотых балахонах. И еще - чтобы было непонятно.
Какое еще Слово Божие? Не слыхали.
Зато благолепно. Вековое наше российское благолепие.

Мне кажется, русскому человеку пенять, что во Франции, например, тоже БЫВАЕТ, что разгоняют манифестации и разгоняют грубо, ну неудобно что ли.
Потому что есть такая страна, русская наша страна, называется Россия, где КАЖДОГО отдельного человека, выходящего на улицу с чистым листом бумаги, не говоря уже про листочек с надписью "Нет Войне", хватают и волокут, а если сопротивляется, то лупят. Чо уж нам, русским-то, о франции горевать? Когда последний раз в России был разрешен хоть какой-то протест?
Это знаете, как про бревно в своем глазу и про сучок в чужом, французском.
А я радовался за французов, когда мимо нас шла эта антимакроновская демонстрация. У них сильный и мужественный президент. Он не боится, что его публично ругают.
А у нас слабый, трусливый президент, у нас президент - ссыкло. Который все СМИ, которые говорят то, что он не разрешает, позакрывал и боится не только свободных мнений в прессе. Он боится любого подростка на митинге, любой женщины с плакатом. У него штаны отжимать можно, так он ссыт. Воняет.

В СЕМИНАРИЮ

1. ПРОШЕНИЕ

Было это очень давно. Отец Григорий, тогда еще мирянин, приехал поступать в семинарию. Пошел документы подавать.
Говорят ему, сначала надо прошение на имя митрополита и его благословение. Отец Григорий пришел домой и на машинке напечатал.
«Прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию».
Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать, нету обращения, кому заявление и от кого.
Отец Григорий вернулся домой, сел за машинку и написал:
«Митрополиту N-скому от Григория… Прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию».
Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать, обращение есть, но нужно официальное обращение. И уточнили «его высокопреосвященству».
Отец Григорий вернулся домой, сел за машинку и написал:
«Его Высокопреосвященству Митрополиту N-скому от Григория… Прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию».
Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать, обращение есть, но официальное обращение нужно добавить. И уточнили Митрополит не только «его высокопреосвященство», он еще и сам по себе «высокопреосвященный».
Отец Григорий вернулся домой, сел за машинку и написал:
«Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему Митрополиту N-скому от Григория… Прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию».
Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать, обращение есть, но только в «шапке». Обратиться официально нужно еще и в самом письме».
Отец Григорий вернулся домой, сел за машинку и написал:
«Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему Митрополиту N-скому от Григория…
Ваше Высокопреосвященство,
Прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию».

Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать, нужно указать причину, по которой Вы желаете поступить в Духовную семинарию. Обычно пишут «желая послужить Русской Православной Церкви в священном сане…» Также у Вас в шапке указано от кого, а в самом письме не указано.
Отец Григорий вернулся домой, сел за машинку и написал:
«Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему Митрополиту N-скому от Григория…
Ваше Высокопреосвященство,
Желая послужить Русской Православной Церкви в священном сане, прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию.
Недостойный раб Божий Григорий…».

Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать. Дело в том, что владыка не принимает прошения в машинописном виде. Митрополит желает посмотреть на почерк человека, который желает в дальнейшем служить священником. И написать, причем, нужно в трех экземплярах.

Отец Григорий попросил три листа бумаги и ручку. Сел в уголочке и ужасным своим корявым почерком переписал трижды свое заявление.
- Вот теперь хорошо, - сказала девушка в канцелярии, - можете идти к владыке.

2. БЛАГОСЛОВЕНИЕ
В приемной было несколько человек, все ждали митрополита.

Был один молодой священник, волновался и ходил по красной ковровой дорожке взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед…

Было два пацанчика в черных кожаных курточках с мобильными телефонами-раскладушками, все шептались между собой:
- Да замутим, ништяк, тебе говорю, да нормальный бизнес сейчас замутим.

Был пожилой протоиерей с большим наградным крестом с украшениями, державший мятый портфель рыжей свиной кожи где-то у себя под животом.
И отец Григорий, молодой еще тогда, безбородый, сидел промеж них и ужасно переживал.

Вышел секретарь митрополита. Сходу накинулся на молодого священника:
- Вам когда сказали приходить, а? Вам ведь вчера сказали приходить! Ждите теперь!
Кивнул пацанчикам приветливо:
- Сейчас-сейчас, ребята. Да-да, все в порядке, как и обещал…
Ласково приобнял пожилого протоиерея и повлек его за собой в кабинет, как-то по-особому заботливо придерживая мятый рыжий портфель свиной кожи, чтобы тот ненароком не упал.

За ними следом побежал отец Григорий.
- Батюшка! Батюшка! Прошение у меня! Благословение нужно!
- А? – повернулся секретарь, - Ты… чей будешь? От кого?
Отец Григорий назвал имя своего настоятеля.
- Да? – подозрительно оглядел его секретарь, - Что-то он должен был третьего дня ко мне зайти, обещался, а не зашел? А?
- Мне бы это… - залепетал отец Григорий, - мне бы – благословение, - и протянул секретарю бумаги.
- Это Вы писали? – брезгливо скривился секретарь. - С таким почерком – в священники? Не уверен. Но владыка будет решать. Ждите, - и утащил протоирея с портфелем в кабинет.

Отец Григорий ждал час. Ждал два. Ждал три.
Уже темнело.
Уже протоирей ушел из кабинета с выражением абсолютного человеческого счастья на лице.
Уже пацанчики выскочили и пошуршали по коридору, приговаривая:
- Не, ну все, в натуре, стрелка уже не нужна, все порешали, скажи лысому, все путем…
Уже молодой священник вышел весь красный, будто из бани, будто его вениками обхаживали там не раз и не два, и поспешил, поспешил скорее к выходу, шурша черною рясою и позванивая белой цепочкой восьмиконечного еще креста…
А отец Григорий все сидел и ждал, и ждал, и ждал…

Вышел секретарь:
- Вам чего?
- Так я это… прошение в семинарию…
- А, это Вы? Где ж Вы раньше были, владыка давно ушел уже.
- Так, а мне, это… Сегодня последний день… Благословение бы…
- Где Ваши бумаги?
- Так они, это… у Вас…
- У меня? А Вы от кого? Ах да, я помню, помню. Подождите еще.
Он вернулся в кабинет. Отец Григорий сидел в кресле в пустой приемной. За окнами совсем стемнело. В углу громко тикали старинные часы с огромным маятником. А на стенах в сумраке исчезали старинные портреты бородатых в белых клобуках митрополитов. Только и видно было еще белые бороды и белые клобуки едва различимыми пятнами в темноте. Да муха в окне жужжала по-вечернему, лениво и сонно.
Вышел секретарь.
- Знаете, - он потряс бумагами перед лицом отца Григория, - Вот с таким почерком нельзя становиться священником. Вот такой почерк характеризует полный беспорядок в мозгах у человека, а Вы в священники собрались, - и протянул ему бумаги.
- Все… Провалился… Не взяли… - подумал отец Григорий и на нетвердых ногах поплелся из темной приемной, - Не взяли…
Выйдя на лестницу, он остановился и, прежде чем убрать бумаги за пазуху, при свете желтой дежурной лампочки скосил глазами на лист исписанной бумаги, который все еще сжимал в левой руке.

Чуть ниже незатейливых каракуль самого отца Григория легким летящим воздушным почерком было выведено:
«Благословляю к поступлению в семинарию. Митрополит N-ский такой-то».

- И напомните еще раз Вашему отцу настоятелю, - услышал он над собой голос секретаря, - что я жду его у себя завтра. Завтра всенепременно. Потому что у нас с ним очень много вопросов. Очень много!

- Господи! - думал отец Григорий, выходя на улицу и придерживая за собою тяжелую старинную дубовую дверь, - Господи! На все воля Твоя Святая! Господи! На все милость Твоя!

Странно... Умные люди пишут, что "высказывание Красовского омерзительно". Это то же самое, как если бы они говорили:
- Я потрогал говно, я понюхал говно, я попробовал его на вкус... И оказалось, что оно действительно говно.

КАК МЫ ТЕТЮ СИМУ ХОРОНИЛИ
Это был конец 80-х. Мамина приятельница позвонила и сказала:
- Илюша, у моего Жоры бабушка умерла. Но не родная, двоюродная. И нам надо ее похоронить. Ты не сможешь прийти на похороны, а то нам мужчин не хватает гроб нести?
Было лето, август, наверное, потому что листья были пыльные, а людей в городе немного. Я поехал куда-то на Ржевку, в морг, на трамвае и двух автобусах из центра. По пути от остановки асфальт был разбит и лежал кусками.
Я приехал. Нас было трое, которые помогать пришли. Был еще Жорик, дядя Жора, внук покойной, но жена его, та самая, которая мне звонила, твердила:
- Нет-нет, Жорику нельзя нести. Он родственник. Родным не положено. Но где же Сеня?
Дядя Жора ходил по бетонному парапету морга, курил и приговаривал:
- Сеня... Зачем надо было звать Сеню? Позвать Сеню - это то же самое, что позвать никого.
- А кого ты предлагаешь позвать? Никто не хочет идти на чужие похороны. Удовольствия мало.
Я зашел внутрь. Стояло пять открытых гробов. В гробах лежали накрашенные неестественные покойники. Ждали, когда их разберут родственники и повезут хоронить.
Я смотрел на них и думал:
- Это уже не люди. Их зароют в землю. И будут жить дальше без них.
Я не знал, какой наш гроб.
Дяди Жорина жена подошла и показала мне:
- Вон, второй. Видишь, красный. Тетя Сима. Она пять лет назад прописала Жору к себе. Мы за ней ухаживали. Жора ездил каждую неделю. Теперь квартира хотя бы останется нам. Надо хоронить.
Вошел дядя Жора, он был маленький, кучерявый, с толстой нижней губой.
- Может, все-таки я понесу?
- Нет, что ты. Что ты! Я все узнавала, тебе нельзя, ты же родственник.
- Да, но где этот Сеня? А? Никогда мы не дождемся этого Сеню, - махнул рукой, снова пошел на улицу.
- А кого я должна была позвать? Вот его два сотрудника согласились прийти. Ты - спасибо тебе, Илюша. И вот, Сеня. Но я понимаю, Сеня такой не обязательный. Я думала, он хотя бы на похороны точно придет.
Снова вошел дядя Жора.
- Вот, я договорился с водителем. Он нам поможет.
Вошел водитель в клетчатой рубашке, при входе снял кепку.
- Ну что, будете прощаться или закрываем?
- А как надо? - спросила Жорина жена.
- Хотите, можно сейчас попрощаться. Хотите, можно на кладбище, поставить у могилы и еще попрощаться. А можно сейчас закрыть уже и с концами.
Он оглядел нас. Жорина жена тоже оглядела нас.
- А как лучше? Надо же по правилам.
И я подумал:
- Действительно, ведь она была человек. Надо по правилам.
Дядя Жора сказал:
- Ну...
Мы трое, которые должны были нести гроб, молчали.
Водитель сказал:
- Ну, давайте тогда на кладбище.
Жорина жена сказала:
- Нет, давайте... давайте здесь.
- Хорошо, прощайтесь, - сказал водитель.
Мы подошли ближе к гробу. Никто не знал, как надо прощаться. Я видел тетю Симу первый раз. Я стоял, долго смотрел. Я не мог понять, какая она была. Лицо ее было перекошено, как обычно у мертвецов, и сильно напудрено коричневой пудрой. Губы неестественные. Как будто нижнюю губу ей завернули внутрь. На голове у нее был платочек.
- Сказали, надо платочек, - увидев мой взгляд, сказала Жорина жена.
- Скажите что-нибудь, - сказал водитель, - Не чужой ведь вам человек.
И я подумал:
- Если они попросят меня сказать. Что я скажу?
И я стал смотреть в землю и по сторонам, чтобы не попросили.
Дядя Жора сказал растерянно:
- Мне? – он тоже не знал, что сказать.
- Ты не должен говорить, - сказала Жорина жена, - ты родственник. Я скажу, - и она заговорила, немного глотая слова от волнения, - Тетя Сима была очень хороший добрый человек. Она жила одна и ни в чем не нуждалась. Потому что мы за ней ухаживали. И она оставила Жорику квартиру. Она очень-очень добрая, - в руке у нее был платочек и она вытерла им один глаз и под носом.
Жорина жена помолчала, набрала воздуха и сказала еще:
- Дорогая тетя Сима. Мы тебя никогда не забудем. Пускай земля тебе будет пухом.

И она стояла и не знала, что дальше делать. И посмотрела на водителя.
- Если не будете целовать покойницу, - сказал водитель, - то можете просто потрогать гроб рукой, вот так, - и он показал.
И Жорина жена потрогала гроб и отошла на шаг.
- А Вы внук? Вам, наверное, лучше поцеловать бабушку, - это он дяде Жоре сказал.
Дядя Жора стоял и смотрел на покойницу. Переминался. Делал как бы движение, но тут же и назад.
- Но, в принципе, можно и гроб потрогать, тут ничего страшного, - сказал водитель.
И дядя Жора быстро протянул руку и потрогал гроб.
- Ну, теперь вы, - сказал водитель нам.
Мы подошли и тоже потрогали край гроба.
- Ну? Все?
Водитель протянул руку, взял край белого покрывала и закрыл лицо тете Симе. Он закрыл, а я подумал:
- Все. Это теперь навсегда.
- Давай, помогай, - сказал водитель мне, и мы пошли и хотели взять крышку, которая стояла у стены. А Жорина жена закричала:
- Нет! Не эту! Наша вон та, красная!
Тогда мы пошли, взяли красную крышку, принесли и накрыли гроб.
- Надо винты закрутить, - сказал водитель и стал закручивать.
- Я специально красный гроб взяла, - сказала Жорина жена, - Все-таки она женщина.
И когда он винты закрутил, я снова подумал:
- Навсегда.
Потом водитель расставил нас каждого по местам возле гроба:
- Ну? Что? Взяли? Взяли-взяли. Понесли.
Я потом, когда уже на других похоронах бывал, то уже знал, что мне надо вставать под правую руку, левая у меня слабая. И что ноги нести легче. Весь вес там, в голове. Там и гроб шире. А у меня руки устают быстро.
Но сейчас я не знал и взял левой.
И мы понесли, а водитель с нами нес и командовал:
- Сюда, сюда заноси, чуть влево, так, еще левее, давай, теперь прямо в двери. Перехватывай, смотри, перехватывай. Нет. Не так, не так. Ага. Давай, давай, заноси и теперь прямо, прямо пошли, пошли-пошли.
Мы несли тетю Симу к автобусу, он стоял совсем у дальнего края бетонной рампы, задняя крышка его была открыта. И под ней была дыра, куда гроб закатывают по специальным роликам.
Мы несли гроб к этой дыре. Тетя Сима была не очень тяжелая. Просто я не той рукой его взял. И ручки еще у гробов делают так, что носить не совсем удобно, в руки впиваются, так что даже немного больно, и думаешь, скорее бы донести.