Ой. Жестоко бил ее. Ногами даже. А она терпела. И кончилось все плохо. Он ей несколько ребер поломал и скулу тоже. И еще череп чем-то тяжелым ей проломил. И его судили. И посадили. Много дали ему, потому что пьяный был еще. И плюс тяжелые увечья нанес.
Она-то никогда не заявляла на его. Но тут в больницу ее увезли с переломами. И участковый постарался. Звездочки, может, себе выслуживал. Раскрутил на полную. И посадили его.
Она тогда домой, в Сибирь решила вернуться.
***
Это, значит, восемь лет прошло, как она в Казахстан уехала. Гоньке уже двенадцать лет было. Она сначала днем к бабушке Елизавете пришла. Пока дед Петр на работе был.
- Не пустит тебя отец. Даже не пытайся. Не пустит.
Но она пришла еще вечером. Упала в прихожей. Схватила отца за ногу. Рыдала в голос:
- Папочка, прости меня! Папочка, родной, прости меня.
Я у них как раз тогда гостил. Видел все это.
Она на полу деда за ногу держит и плачет. А он пытается ее с ноги своей смахнуть.
Дед ей кричит:
- Ты не дочь мне. Ты блядь! Ты сына своего бросила. Мы, два старика, его тут поднимаем.
И ногу пытается освободить.
А она цепляется. Не отпускает.
- Папочка прости. Пусти меня домой, мне жить негде.
И он так ее волочит по коридору за собой, никак ее отцепить от ноги не может.
Дед ее не пустил. Я-то взрослый уже был. А Гонька маленький стоял. Из комнаты смотрел на это.
Она ногу дедовскую не отпускает, с пола воет:
- Гонечка, Гошенька, сынок. Я ведь мама твоя. Попроси дедушку, чтобы простил меня.
Чего уж там Гонька думал, восемь лет ее, мать свою, не видел, в том возрасте, почитай, никогда, чего чувствовал, не знаю.
Не пустил ее дед Петр.
***
Это давно уже было. В другой жизни. Тетя Вера уже умерла. Гонька вырос. У него уже свои дети. Дед с бабушкой еще раньше умерли.
Тетя Вера уехала тогда в деревню. Бабушка с дедом ей маленький старый домик помогли купить. У ее инвалидность была после Алибека. И хозяйство она вела. Куры, коза. А главное, самогонку гнала и торговала. Еще бабка какая-то научила ее колдовать. Сглазы там всякие. Привороты. Пупковая грыжа. Она не бедная была. Еще потом Гонька вырос. Выучили его дед с бабушкой на врача. Женился, уехал сначала в Сургут к отцу. Потом на Сахалин. Помогал ей оттуда, присылал деньги.
Потом, когда тетю Веру паралич совсем разбил, Гонька приехал и забрал ее на Сахалин. Ухаживал за ей. Там она и померла через несколько лет.
А я до этого как-то заезжал к тете Вере в деревню. Она мне пирогов напекла и плюшек. Когда бабушка Лизавета умерла, тетя Вера лучше всех еще умела пироги и плюшки по бабушкиным рецептам печь. Курник пекла, рыбник. Пряники. Самогонки мне наливала. Яичками свежими из-под курочки кормила.
Дом у нее был неопрятный. На дворе грязь. Мухи. Сама она в штопаной юбке. В калошах. Одна нога почти не ходила. Челюсть немного как бы застыла. Говорила одними губами. Под крышей висели какие-то травы и корешки. Молоко козье пахло навозом. А пироги были вкусные. Вкусные и ароматные, как у бабушки.
И вдруг я вспомнил и рассказываю ей:
- А помнишь, тетя Вера, как ты в кино в буфете работала и меня с собой брала, чтобы я бесплатно мог кино смотреть. А был у деда День рождения. И мы с тобой шли по улице Ленина и вдруг на остановке увидели в мусорной урне букет гладиолусов. Огромные белые гладиолусы. И ты сказала:
- Давай возьмем, деду подарим. Только ты ему не говори, что мы его в урне нашли. Смотри, целый совсем букет.
И ты его деду подарила. А деду это было приятно.
А потом за столом уже я вдруг стал рассказывать, как мы в урне букет нашли. А ты мне:
- Ой, что же ты такое говоришь. В какой еще урне? Это же мы с тобой на базаре букет купили, у бабушек. У бабушек купили. Ты забыл что ли? У бабушек.
А дед взял, выхватил букет из вазы и запустил в тебя. Прямо в лицо. Помнишь?
- Нет, - отвечала мне тетя Вера, подливая вонючего молока и подкладывая новый кусок курника, - Не помню. Ничего не помню.
И за ее парализованным перекошенным ртом нельзя было понять, улыбается она или говорит серьезно.

ТОЛЬКО ДО ВОСКРЕСЕНЬЯ!
Дорогие мои европейские и американские жертвователи. Напишите мне в личку, и я смогу дать вам новый адрес в пейпал, с которого мне сразу же смогут отдать деньги. Все старые адреса НЕ РАБОТАЮТ!

У Тузика абсолютно суеверный взгляд на жизнь. Он считает, что если он обо что-нибудь потрется своей мягонькой щекой, да хоть об угол шкафа, Большой Человек тут же положит ему в миску еду.

Как однажды сказал мне один провинциальный игумен на мои высокоумные рассуждения о каноничности и неканоничности священников, приходов и церквей.
- Ах, Илья Аронович! Если батюшка хотя бы говна никому не делает, не важно, каноничный он или нет.

Что такое соборный голос Церкви? Всегда ли в Церкви говорит Святой Дух? И если не всегда, то как отличить?
Где человеческое и где Божие?
Вот все знают святителя Иоанна (Максимо́вича), архиепископа Шанхайского и Сан-Францисского, ныне весьма известного и почитаемого в Русской Православной Церкви.
Однако, не все знают, что при жизни он был, с канонической точки зрения, нераскаянным раскольником, принадлежащим к непризнанной РПЦЗ.
Вот какие высказывания встречаются в то время от официальных лиц РПЦ в Журнале Московской Патриархии:

«Путём погибели идут вожди безбожного Карловацкого раскола и ведут за собой к огненным вратам геенны слепо повинующуюся им паству».

«Хотя раскол по внешнему виду стремится сохранить черты Церкви, в действительности это сборище не имеет ни духа истины, ни Божественной благодати».

«Этот безбожный раскол не имеет ни апостольского преемства, ни благодати».

«Так как в расколе нет благодати, то и таинства у карловчан не совершаются, они лишились благодатной силы Духа Святаго и несомненно погибли для вечной жизни во Христе».

«Вожди раскола ведут пагубные ереси и навлекут на себя скорую погибель».

И так далее.

Тем не менее теперь святость Иоанна Шанхайского и его святительство никем не оспаривается. Такие вот исторические парадоксы.

Только что в парижском метро щупленький мулатик уступил мне место.

Сел на кровать, прямо перед зеркалом. Посмотрел и вдруг подумал:
- Неужели это я?

Поручик Голицын, а может, вернемся?
Зачем нам, поручик, чужая земля?

Париж - не Париж, собор - не собор...
Если Апостол и Евангелие читают себе под нос и по-славянски, если у чтеца и диакона нет идеи, не вложили им, что они не номер исполняют, а Слово Божие несут, их Господь вот прямо сейчас поставил произнести и донести Слово Божие, потому что наша вера от слышания, а слышание от Слова Божия. Так вот если всего этого нет, то остается просто маскарад.
Мы здесь, потому что русские. А русские значит православные. А православные значит, чтобы хранить веру отчую без изменений, а это значит, чтобы в нужном порядке выходить через двери или врата в золотых балахонах. И еще - чтобы было непонятно.
Какое еще Слово Божие? Не слыхали.
Зато благолепно. Вековое наше российское благолепие.

Мне кажется, русскому человеку пенять, что во Франции, например, тоже БЫВАЕТ, что разгоняют манифестации и разгоняют грубо, ну неудобно что ли.
Потому что есть такая страна, русская наша страна, называется Россия, где КАЖДОГО отдельного человека, выходящего на улицу с чистым листом бумаги, не говоря уже про листочек с надписью "Нет Войне", хватают и волокут, а если сопротивляется, то лупят. Чо уж нам, русским-то, о франции горевать? Когда последний раз в России был разрешен хоть какой-то протест?
Это знаете, как про бревно в своем глазу и про сучок в чужом, французском.
А я радовался за французов, когда мимо нас шла эта антимакроновская демонстрация. У них сильный и мужественный президент. Он не боится, что его публично ругают.
А у нас слабый, трусливый президент, у нас президент - ссыкло. Который все СМИ, которые говорят то, что он не разрешает, позакрывал и боится не только свободных мнений в прессе. Он боится любого подростка на митинге, любой женщины с плакатом. У него штаны отжимать можно, так он ссыт. Воняет.

В СЕМИНАРИЮ

1. ПРОШЕНИЕ

Было это очень давно. Отец Григорий, тогда еще мирянин, приехал поступать в семинарию. Пошел документы подавать.
Говорят ему, сначала надо прошение на имя митрополита и его благословение. Отец Григорий пришел домой и на машинке напечатал.
«Прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию».
Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать, нету обращения, кому заявление и от кого.
Отец Григорий вернулся домой, сел за машинку и написал:
«Митрополиту N-скому от Григория… Прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию».
Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать, обращение есть, но нужно официальное обращение. И уточнили «его высокопреосвященству».
Отец Григорий вернулся домой, сел за машинку и написал:
«Его Высокопреосвященству Митрополиту N-скому от Григория… Прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию».
Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать, обращение есть, но официальное обращение нужно добавить. И уточнили Митрополит не только «его высокопреосвященство», он еще и сам по себе «высокопреосвященный».
Отец Григорий вернулся домой, сел за машинку и написал:
«Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему Митрополиту N-скому от Григория… Прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию».
Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать, обращение есть, но только в «шапке». Обратиться официально нужно еще и в самом письме».
Отец Григорий вернулся домой, сел за машинку и написал:
«Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему Митрополиту N-скому от Григория…
Ваше Высокопреосвященство,
Прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию».

Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать, нужно указать причину, по которой Вы желаете поступить в Духовную семинарию. Обычно пишут «желая послужить Русской Православной Церкви в священном сане…» Также у Вас в шапке указано от кого, а в самом письме не указано.
Отец Григорий вернулся домой, сел за машинку и написал:
«Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему Митрополиту N-скому от Григория…
Ваше Высокопреосвященство,
Желая послужить Русской Православной Церкви в священном сане, прошу Вашего благословения на поступление в N-скую Духовную семинарию.
Недостойный раб Божий Григорий…».

Принес в канцелярию. В канцелярии ему говорят:
- Прошение надо переделать. Дело в том, что владыка не принимает прошения в машинописном виде. Митрополит желает посмотреть на почерк человека, который желает в дальнейшем служить священником. И написать, причем, нужно в трех экземплярах.

Отец Григорий попросил три листа бумаги и ручку. Сел в уголочке и ужасным своим корявым почерком переписал трижды свое заявление.
- Вот теперь хорошо, - сказала девушка в канцелярии, - можете идти к владыке.

2. БЛАГОСЛОВЕНИЕ
В приемной было несколько человек, все ждали митрополита.

Был один молодой священник, волновался и ходил по красной ковровой дорожке взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед…

Было два пацанчика в черных кожаных курточках с мобильными телефонами-раскладушками, все шептались между собой:
- Да замутим, ништяк, тебе говорю, да нормальный бизнес сейчас замутим.

Был пожилой протоиерей с большим наградным крестом с украшениями, державший мятый портфель рыжей свиной кожи где-то у себя под животом.
И отец Григорий, молодой еще тогда, безбородый, сидел промеж них и ужасно переживал.

Вышел секретарь митрополита. Сходу накинулся на молодого священника:
- Вам когда сказали приходить, а? Вам ведь вчера сказали приходить! Ждите теперь!
Кивнул пацанчикам приветливо:
- Сейчас-сейчас, ребята. Да-да, все в порядке, как и обещал…
Ласково приобнял пожилого протоиерея и повлек его за собой в кабинет, как-то по-особому заботливо придерживая мятый рыжий портфель свиной кожи, чтобы тот ненароком не упал.

За ними следом побежал отец Григорий.
- Батюшка! Батюшка! Прошение у меня! Благословение нужно!
- А? – повернулся секретарь, - Ты… чей будешь? От кого?
Отец Григорий назвал имя своего настоятеля.
- Да? – подозрительно оглядел его секретарь, - Что-то он должен был третьего дня ко мне зайти, обещался, а не зашел? А?
- Мне бы это… - залепетал отец Григорий, - мне бы – благословение, - и протянул секретарю бумаги.
- Это Вы писали? – брезгливо скривился секретарь. - С таким почерком – в священники? Не уверен. Но владыка будет решать. Ждите, - и утащил протоирея с портфелем в кабинет.

Отец Григорий ждал час. Ждал два. Ждал три.
Уже темнело.
Уже протоирей ушел из кабинета с выражением абсолютного человеческого счастья на лице.
Уже пацанчики выскочили и пошуршали по коридору, приговаривая:
- Не, ну все, в натуре, стрелка уже не нужна, все порешали, скажи лысому, все путем…
Уже молодой священник вышел весь красный, будто из бани, будто его вениками обхаживали там не раз и не два, и поспешил, поспешил скорее к выходу, шурша черною рясою и позванивая белой цепочкой восьмиконечного еще креста…
А отец Григорий все сидел и ждал, и ждал, и ждал…

Вышел секретарь:
- Вам чего?
- Так я это… прошение в семинарию…
- А, это Вы? Где ж Вы раньше были, владыка давно ушел уже.
- Так, а мне, это… Сегодня последний день… Благословение бы…
- Где Ваши бумаги?
- Так они, это… у Вас…
- У меня? А Вы от кого? Ах да, я помню, помню. Подождите еще.
Он вернулся в кабинет. Отец Григорий сидел в кресле в пустой приемной. За окнами совсем стемнело. В углу громко тикали старинные часы с огромным маятником. А на стенах в сумраке исчезали старинные портреты бородатых в белых клобуках митрополитов. Только и видно было еще белые бороды и белые клобуки едва различимыми пятнами в темноте. Да муха в окне жужжала по-вечернему, лениво и сонно.
Вышел секретарь.
- Знаете, - он потряс бумагами перед лицом отца Григория, - Вот с таким почерком нельзя становиться священником. Вот такой почерк характеризует полный беспорядок в мозгах у человека, а Вы в священники собрались, - и протянул ему бумаги.
- Все… Провалился… Не взяли… - подумал отец Григорий и на нетвердых ногах поплелся из темной приемной, - Не взяли…
Выйдя на лестницу, он остановился и, прежде чем убрать бумаги за пазуху, при свете желтой дежурной лампочки скосил глазами на лист исписанной бумаги, который все еще сжимал в левой руке.

Чуть ниже незатейливых каракуль самого отца Григория легким летящим воздушным почерком было выведено:
«Благословляю к поступлению в семинарию. Митрополит N-ский такой-то».

- И напомните еще раз Вашему отцу настоятелю, - услышал он над собой голос секретаря, - что я жду его у себя завтра. Завтра всенепременно. Потому что у нас с ним очень много вопросов. Очень много!

- Господи! - думал отец Григорий, выходя на улицу и придерживая за собою тяжелую старинную дубовую дверь, - Господи! На все воля Твоя Святая! Господи! На все милость Твоя!