+7-921-645-96-07

Теперь о том, что занимает меня больше всего.
За день до нашего отъезда в Финляндию мне удалось отправить Ваню самолетом в Ереван. Помогли добрые люди деньгами и организационно. Там, в Ереване, его приютил замечательный и самый гостеприимный Михаил Немцев .
Я не мог взять его в Европу, у него не было Шенгена.
Он улетел, поэтому я не комментировал, где Иван, но чувствовал себя спокойно
Так вот сегодня Ваня вернулся в Россию, в Петербург.
Зачем? Почему?
- Учиться.
Он хочет учиться, изучать кино, он попал, наконец, к мастеру, к которому очень хотел попасть. Он хочет заниматься кино, снимать кино.
Он выбрал такую дорогу, это его дорога.
Мне страшно ужасно. Но все уже мильон раз проговорено. Все аргументы произнесены и позиции высказаны. Он хочет идти своей дорогой, ну и надеется, если чо, успеет сбежать снова.
Это бессилие родителей взрослых детей.
Мне это очень тяжело и страшно. Но, понимаю, что надо отпустить и положиться только на Бога. В руки Божьи предать его, его жизнь.
Помолитесь, дорогие мои, за Ивана.

ПРАВОСЛАВНОЙ ЖЕНЩИНЕ
Если вы не можете не прихорашиваться, пользоваться макияжем или красиво одеваться, молитесь Св. Агнессе.
Святая прославилась тем, что как бы она ни была прекрасна, мужчины, смотревшие на нее, не испытывали по отношению к ней никаких плотских желаний.

Дорогие мои европейские и американские жертвователи. Напишите мне в личку, и я смогу дать вам новый адрес в пейпал, с которого мне сразу же смогут отдать деньги. Все старые адреса НЕ РАБОТАЮТ!

Патриарх Кирилл здесь, в Европе, камень преткновения.
Меня митрополит Парижский Жан спрашивает:
- А как же Вы будете поминать Патриарха Кирилла, если мы Вас возьмем?
- Да легко.
- Вы же его ругаете.
- Ну и что. Эклессиологии не мешает.
‐ Странно.
Я так понял, он в Архиепископии один поминает. Больше ни один приход не поминает.

Один мой читатель, назовем его, Петя пишет мне, что другой мой читатель, назовем его, Коля, просит мне передать, что, если мне надо, то я всегда могу поехать к нему, к Коле, а это в 450 км от меня сейчас, и если мне очень трудно, то остановиться у него, у Коли, на несколько ночей. И что Коля ужасно удивляется, почему я ему не пишу и не еду.
- Дык, а чего он сам-то мне про это не напишет? - спрашиваю я у Пети.
- Наверное ждет, что Вы сами ему напишете. Вам же надо. Напишете?
- Нет.
- Почему?
- Как-то не складывается...

ПРО ЛЮДМИЛУ ЗЫКИНУ
Вообще, я смотрю, все советское в восприятии читателя моего поколения покрывается легким романтическим флером ностальгии по годам, которые никому совершенно не хочется считать прожитыми бесцельно. Ну и полной грудью читатель кидается на их защиту.

Вот, допустим, пишет автор:
"В очереди за водкой мы простояли два с половиной часа".
И тут же получает ответ:
- Какие это еще два с половиной часа? Да никогда не стояли мы два с половиной часа! Ну, час. Ну, полтора. Ну, два часа, наконец. Но "два с половиной" - это просто очернительство какое-то"!

Или, например, автор вспоминает:
"В Омске, где жили мои бабушка с дедушкой, сливочное масло из магазинов пропало году этак в шестьдесят восьмом".
- Что Вы несете! - негодует читатель, - У нас в Самаре оно пропало только в семьдесят пятом. Опять Вы клевещете!

Автор не успокаивается.
"Мама работала в столовой уборщицей и пыталась меня и двух моих сестер содержать на 70 рублей своей уборщической зарплаты. В общем-то, мы были нищие, хотя и были тем самым социальным случаем, ради которого и создавалось, вроде бы, это социалистическое государство".
- О-о-о! - тут читатель выходит из себя совершенно, - Какая еще нищета? Да знаете ли Вы, что мой папа был главным инженером на заводе и получал 450 рублей плюс прогрессивка! Да мы в Большой театр ходили! Да мы в Сочи каждый год ездили! И в Прибалтику на школьные каникулы тоже!

Я люблю своего читателя. Потому что и сам такой же. Потому что и мне все чаще и чаще мучительно больно за...

Когда я маленьким ездил к бабушке в Омск, у нее дома, помню, работала круглые сутки радио-точка. Такая черная коробочка с белым фасадом, по которой шли разные передачи. Вот, помню, "Рабочий полдень". И бабуля, простая малообразованная деревенская женщина, убирает, стряпает что-то и слушает эти песни. А я удивляюсь, что ей так может нравится? И ругаюсь про себя:
- Нет что бы Пугачеву послушала или Биттлз!

А давеча нахлынуло. Вспомнилось вдруг, и включил себе, знаете что? Людмилу Зыкину. На всю квартиру. С Ванькой еще жили вместе, Ваня прибегает, а у меня:

Подари мне платок
Голубой лоскуток
И чтоб был по краям
Золотой завиток

Не в сундук положу
На груди завяжу
И что ты подарил
Никому не скажу

Ваня говорит:
- Папа, ты с ума сошел!
А у меня слезы текут по щекам. Бабушку вспомнил. Детство босоногое...
Смотрю, Ваня дверь прикрыл тихонько и к себе пошел. А я "Издалека долго..." включил. Чтобы уж плакать так плакать.

Ничего, читатель, пиши, грусти, поправляй автора, слушай Людмилу Зыкину...

Мне пишут после рассказа про Ваню и его возвращения. Пишут мамы, тети, бабушки, любимые девушки тех, кто не хочет уезжать, или уехал и вернулся. Пишут люди, собиравшие по крохам, чтобы помочь таких ребят вывезти.
- Илья Аронович, что же делать? Как повлиять? Как заставить?
А я не знаю. Это чувство бессилия. Чувство Святого Бессилия, когда ты ничего не можешь. Ну не можешь.
У меня, знаете, такое было с мамой, когда деменция все больше прогрессировала. Ты ей говоришь, оденься в -25, а она голая идет на улицу. Ты ей говоришь, эти продукты у тебя испортились, а она их у тебя отбирает, не дает выбросить.
Ребенок. Да, ребенок. Но не шлепнешь, не заставишь, насильно не оденешь и дома не оставишь.
С взрослыми детьми так же примерно. Ну что ты можешь сделать? Сказать, не дам денег? Я это все проходил. Нельзя строить дружбу и любовь на допуске и не допуске к деньгам. Это тогда уже не любовь. И не дружба.
Поэтому остается бессилие. Святое бессилие.
Вот я такой селфмейдмен, я привык, что все могу решить, что в этой жизни все зависит от меня.
А тут нет. Ничего от меня не зависит. Он живёт свою собственную жизнь. А я могу только Богу вопиять:

- Господи Иисусе Христе, Боже наш, в руки Твои предаю сына моего Иоанна. Ничего не могу сам сделать. Ничем не могу ему помочь.
Поэтому Ты Сам, Господи, благослови его, помилуй и жизнь вечную ему даруй.
Пускай, Господи, не как я хочу, будет, а как Ты. Ты же ведь любишь его? Любишь. Ну и Сам, какими Сам знаешь путями, помоги ему.
У меня ничего не получилось. Верю и надеюсь, что у Тебя получится. Будь с ним в горе и радости, и в самых тяжелых испытаниях. Ты один никогда не бросишь его, не изменишь и не подведешь. Помоги, Господи, Ване.
Помоги ему.

На Севере, где я много лет работал, отношение простых людей к Церкви было простое. В церковь ходят только те, кто грешит. Не это вот наше "делом, словом, помышлением, ведением и неведением". А то, что является грехом с точки зрения обычного человека, чаще всего, жене изменил. Или украл чего. Или подлость тайную совершил. Обманул, подставил или обидел кого.
И вот ты ждешь, что никто про это не знает, а Бог знает, и тебя накажет. Обязательно накажет, Он же Бог.
Тогда надо в церковь идти, свечки ставить, поклоны класть. Ну что-то там надо делать, чтобы с Богом и моим грехом разобраться.
Мои мезенцы, когда узнавали, что я человек церковный, шептались:
- Видно, что Ароныч-то нагрешил. Сильно нагрешил. В церковь ходит.
Я однажды из Мезенского храма выхожу, и какой-то совершенно шапочный знакомец останавливается, смотрит на меня и говорит, слегка потрясенный новым знанием:
- Что, Ароныч, в церковь ходил? Согрешил, значит? - покачал головой и пошел дальше.

Из ленты православного батюшки.
Дорогие братья и сестры!

В воскресенье, 23 октября, по окончанию Божественной Литургии, в помещении Воскресной школы состоится праздничный концерт в поддержку наших воинов.

Приглашаем всех желающих.

ТЁТЯ ВЕРА
Тетя Вера родилась в Казахстане в 1951 году. Дед Петр и бабушка Елизавета завербовались на строительство обогатительного комбината. Бабушка Елизавета забеременела. Жили в бараке. Угол за занавеской. Кровать, тумбочка, два чемодана и корыто. Одна дочка уже была, два года ей. Дочка в корыте спала. Куда еще дите?
Надо аборт делать, а аборты запрещены.
Была женщина одна. Сажала ее в ванну с горячей горчицей. Горький какой-то отвар давала. Ее ажно крутило всю. В животе болело, рвало. Но плод не выходил. А в соседнем бараке Веточкина Соня сама себе решила аборт сделать. В конторе на окне у цветка алоэ сорвала одну веточку и той веточкой себе лазала туда, чтобы плод проколоть и выскрести его. Крови было. И померла через три дня. Инфекция.
Эта женщина тоже ей предлагала, спицей. Тогда спицей для вязания прокалывали. Но вспомнила ту, с листочком алоэ, и струсила. А ванны и горечь не помогли. В итоге, и родила. Верку. Тетю Веру.
Верка получилась немного глупая. Она и внешне была как-то неважно склеена. Косолапила. Ногу одну подволакивала. Лицо у ее было всегда будто немного помятое. И насчет ума совсем было неважно. В школе училась плохо, с двойки на тройку. Не ленилась, а так, не давалась ей учеба. Но мечтала замуж.
С малых лет, когда вернулись они в родной сибирский город, интересовали ее мальчики, а потом парни и мужчины. Тянуло ее. Жили они на Больничной улице в деревянном доме, недалеко от реки. Гуляли дети все на улице.
В соседнем доме жил Витюшка Делюкин.
Тете Вере было четырнадцать, Витюшке уже шестнадцать. Витюшка ухаживал за соседской Таней Федуловой, а тетя Вера ходила за ими хвостиком, нравился ей Витюшка. Таня ее гоняла, Витюшка смеялся. Они только целоваться пристроятся, а тут же и тетя Вера к им. А потом у Витюшки с Таней разлад случился. Витюшка скорый был, ему надо было, чтобы все и быстрее. А Таня говорила, надо годик хоть обождать, школу кончить и замуж. И Таня Витюшку бортанула, как говорили пацаны. А тут и тетя Вера. Все так же ходит за Витюшкой и ласковых девичьих глаз не сводит.
И вот однажды Таня эта соседская прибегает к бабушке Елизавете. Конечно, она была тогда еще никакая не бабушка, она еще была просто женщина. Дед Петр тогда на заводе работал. А бабушка Елизавета шила на дому. И вот к ей прибегает Танька и кричит:
- Тетя Лизавета! Тетя Лизавета! Там Витюшка Делюкин Вашу Верку за сараи к реке повел.
- Как повел?
- Так повел. Бегимте скорее!
Бабушка Елизавета пол как раз мыла, она мокрую тряпку схватила и побежала. А Татьяна-то знала, куда бечь, у них уже в том сарае с Витюшкой один раз чуть было не заладилось, да она испугалась и вывернулась. А тут они прибегают. На сене лежит Витюшка уже с голой задницей, а Верка прям под им. Ну, бабушка Елизавета его мокрой тряпкой по этой самой заднице и приложила с оттяжкой. Он вскочил, ошпаренный, рука у бабушки Елизаветы всегда тяжелая была. Она ему еще по заднице, да по голове, да по плечам, он бежать. Она за им гнаться не стала. Повернулась. Тут тетя Вера лежит, юбка задрана, без трусов. Ну и она ей той же тряпкой, да по всем местам.
- Ах, ты, сучка, прошмондовка, блядина этакая. Попортил он тебя? Говори, успел попортить?
Остановилась. Отдышалась. Пригляделась, следов нет.
- Пошла домой, сучка. Ах, сучка.
Привела домой тетю Веру и долго держала взаперти – только чтобы в школу, и сразу домой, и никаких прогулок.
Но говорили, что и в школе тетя Вера тянулась все к пацанам. Если дома заместо уроков сидит и смотрит задумчиво и ласково в стену, значит, опять милый у ей появился, значит ходит снова вокруг кого-то, в глаза заглядывает.
После восьмого класса пошла тетя Вера в училище торговое, на буфетчицу. Но в основном-то не училась. Сидела, мечтала, вокруг пацанов увивалась, на танцы ходила.
Свои-то пацаны все знали, что она с приветом немного, никто особо связываться не хотел. На танцах ее не приглашали. Никто за ей не ухаживал. Да и косолапила она, я ж сказал уже про это, и лицо помятое было немного.

Лет семнадцать ей было, пошла она как-то на танцы в нефтяной институт.
Тут надо сказать пару слов про деда Петра. Из двух дочек, тетя Вера была у него любимая. Мать его покойница, до войны померла от сердца молодой совсем, тоже была Верой. Дед Петр не был ласковый человек. Он был человек сибирской крови, простой и грубый. Он мог пьяный прийти после премии или партсобрания и жену, бабушку Елизавету, поколотить слегка. Без жестокости, но наподдать. И дочкам оплеух пораздавать. Но Верке, ей меньше всегда доставалось. Она стояла, смотрела на раздухарившегося отца таким немного коровьим невидящим взором и улыбалась. И он проносил, бывало, руку мимо ее и поддавал старшей дочке или жене. А бабушка Елизавета не рассказала ему тогда про историю с Витюшкой и прочее, что у тети Веры связано было с пацанами. Дед Петр не знал про все это.
Так вот про танцы в общежитии Нефтяного института. Она пришла туда. Стояла в уголочке. Все танцевали. Она стояла. И вдруг к ей подошел парень. Взрослый парень, слегка, похоже, выпивший. Белобрысый. Звали его Анатолий, он был с Украины. Почему он к ей подошел… Чем его зацепило… Но он подошел и пригласил ее танцевать. А потом еще пригласил. Говорил ей что-то. Тетя Вера улыбалась. Хихикала. Пыталась даже на пальчик локон возле уха накручивать, как актриса Целиковская. Анатолий наклонялся к ей, шептал что-то на ухо. Горячее его дыхание не смущало тетю Веру. Она не отклонялась. Ей было приятно. Ей хотелось, чтобы он все так же дышал и дышал ей в ухо, на щеку. От него пахло вином. Но не как от отца – грубо, резко. От Анатолия пахло как-то захватывающе. И еще он все теснее и теснее прижимал тетю Веру к себе во время танца. И она чувствовала под одеждой его тело. И ей хотелось, чтобы он прижимался к ей еще ближе, еще теснее. Это было не как с Витюшкой тогда. Это было по-настоящему.
Они танцевали целый вечер, Анатолий не отпускал ее. Да она и не хотела, чтобы отпускал. Потом он взял ее за руку и спросил:
- Пойдем?
И она кивнула.
И он повел ее за руку, потащил, но она не сопротивлялась совсем. Он привел к двери, открыл ее. Это была жилая комната человек на десять. Вдоль стен стояли кровати. На них кто-то сидел. Анатолий огляделся и выругался. Пошел к другой двери – там тоже были люди. Он снова ругнулся, но руку тети Веры не отпускал.
- Свободную ищешь? – спросил один, похожий то ли на казаха, то ли на киргиза, - Не найдешь. Иди в бытовку. Там Сидоренко за бутылку портвейна пускает.
Он повел ее в конец коридора. Шептался о чем-то с высоким широкоплечим в одной майке Сидоренкой. Говорил ему:
- Зёма, ну, зёма, все тебе будет, все чин чинарем. Когда я тебя подводил?
Сидоренко набросил на плечи бывший военный китель и вышел:
- Полчаса у тебя.
Анатолий закрыл дверь и накинул крючок на петельку. У стенки стоял топчан. Он подвинул ее к топчану и повалил. Ей вдруг стало страшно. Она сжимала ноги, а он под юбкой снимал с нее трусы, раздвигал ноги ей и рукой все шарил и не мог чего-то нашарить. А она стала отбиваться. Но не очень сильно. Он был тяжелый. Отбиваться было трудно. Ей было страшно и приятно, что он такой тяжелый. И что он так же горячо дышал ей в лицо. И когда ей вдруг стало тяжело и больно там, внизу, она открыла рот, чтобы закричать от боли. Но он рукой закрыл ей рот, и ей стало тяжело дышать. Но все равно ей было хорошо, что он такой тяжелый, что он так тесно лежит на ней и что так пахнет от него вином. Потом он как-то обмяк и сполз рядом с ней на топчан. И посмотрел ей в глаза. И она увидела, что глаза его были добрые.
- Ну как ты?
Она улыбнулась.
- Больно было? Орать хотела…
Она продолжала улыбаться.
- Как зовут-то тебя?
- Верка, - сказала она.
Он оглядел ее.
- Далеко живешь, Вера? Пойдем, провожу тебя до дома.
Они шли. Он ее обнимал за пояс. Прижимал к себе. А у дома так обнял крепко-крепко и поцеловал. В губы. Тоже крепко.
- Приходи завтра к шести вечера к общежитию, гулять пойдем.
И отпустил ее.

Она пришла домой вся зеленая. Зеленого цвета было ее лицо. А глаза горели.
Вошла из сеней. Бабушка Елизавета только собралась заорать, что, мол, где шлялася. А взглянула на нее и сразу все поняла. Передник к губам понесла, губы задрожали:
- Ой, дура ж ты моя, ой, дура, Верка! Идем, идем, отец спит, пока не видит, идем, спать тебя положу.

Гулять они на следующий день не пошли, а пошли снова в бытовку к Сидоренке. И потом снова он вел ее домой. Так и дальше. В бытовку – и домой. Итог понятный – через три месяца она забеременела.
Анатолий, вообще, хорошо к ней относился. Он не был грубый. Он и ласковый особо не был, но ее не обижал. Если трезвый – то молчаливый, а если выпимши, то и поговорит, по пути к дому. А сама-то тетя Вера была совсем неразговорчивой. Смотрела на него по-коровьи, губу покусывала. Руку протянет, чуб светлый на лбу ему поправит. К груди прижмется.
А про беременность не знала, как говорить ему. Хорошо это или плохо, что беременна? Обрадуется или рассердится? А первая-то, конечно, бабушка Елизавета все поняла. На капустку квашеную Верка налегала, да стошнило несколько раз, да лицо стало, ну не такое, как обычно стало. И ленивая такая, разлененная. Узнала и ахнула. Стала вопросы задавать, а только тетя Вера молчала все. Молчала и своему чему-то улыбалась.
Кончилось-то все чем? Когда они уже месяце на четвертом вставали с Анатолием с Сидоренковского топчана. Анатолий штаны натягивал, а тетя Вера рубашку нижнюю надевала, в дверь бытовки не постучали даже. Чья-то сильная рука потянула дверь на себя из коридора и вот таких – одного с одной штаниной только на ноге, а другую без кофточки, настиг их на пороге бытовки дед Петр…
***
А с Андрейкой у тети Веры вот как сладилось.
Когда дед Петр в бытовку ворвался, он молча посмотрел на Верку да на Анатолия, хмуро так посмотрел и сказал только:
- Ну-ка пошли, дома поговорим.
И они пошли. Дома он посадил Анатолия. Налил стакан водки себе, стакан ему. Охнули, выпили. Дед Петр сказал:
- Пьешь нормально.
Кусок сала себе на хлеб положил и еще один – Анатолию. Протянул ему:
- Она беременная. Знаешь?
Анатолий молчал.
- Что думаешь?
- Так я, - сказал Анатолий легко и уверенно, - Я, дядя Петро, готов жениться. Мне Верка нравится, - и посмотрел на тетю Веру.
А тетя Вера сидела спокойная. Ей любопытно было, что все это сейчас происходит из-за нее.
- Только быстро надо, - сказал Анатолий, - Меня в Сургут распределяют после диплома. Через месяц уже ехать.
И так все спокойно, тихо, без широкой свадьбы. Родители Анатолия с Украины не могли приехать. Тут тоже никого особо звать не стали. Расписали их в ЗАГСе. Посидели. И молодые уехали в Сургут. Когда в аэропорту прощались, у тети Веры животик заметный был совсем. Она стояла, ногу подвернув, смотрела на Анатолия коровьим своим взглядом. А у бабушки Елизаветы защемило внутри:
- Простая ведь она. Простая и дурная. Как бы простотой своей бед там не наделала.
В Сургуте она и родила Гоньку.
Гонька был слабенький, вялый. Все плакал. Молока у ей было мало. Да он и не хотел есть. Врачиха говорила, надо чай с молоком пить, да самой питаться получше, тогда молоко будет сытнее. А она и так нормально питалась. Анатолий зарабатывал нормально. Еще была у нее грудница, грудь вся горела. Маняша, соседка, у нее двое уже были свои, говорила компрессы делать. Мазала грудь камфорным маслом и обкладывала кружками репчатого лука. Молоко пахло луком. Гонька кричал, грудь брать не хотел совсем.
Дали им комнату в общежитии. Анатолий работал вахтами. Две недели на буровой, две недели дома. Люди в общежитии были молодые, много было семей. Но и одинокие были.
Андрейка был одинокий. Они с Анатолием в одну вахту выходили. Когда возвращались, то отсыпались поначалу, потом отдыхали. Встречались. Выпивали. Разговаривали. Анатолий все Андрейку жениться уговаривал. Всегда так, которые женаты уговаривают неженатых. Андрейка отшучивался. Говорил:

- Завидно тебе, Толян, что другим пока свобода, вот и меня в мужья гоношишь. Мне свобода дороже.
Одну вахту Андрейка пропустил. На спине чирий надулся, горячка, в больницу положили. Разрезали, гной выпустили, ну и подержали немного, уколы в задницу кололи. Опоздал на вахту. Вернулся в общагу, свои уехали. Анатолий уехал. Скучал. Другую вахту не знал почти. Сидел один, попивал. Однажды подпивши шел по коридору, дверь у Анатолия не заперта, отворил. А там Верка, тетя Вера, пол моет. Неодетая. В лифчике и трусах. От окна, между кроватей, задом кверху – к двери. Трет пол и так и двигает. Андрейка стоял, она терла, его не слышала, уперлась в него. Удивилась, разогнулась, обернулась – и уже в его руках. Молча подтолкнул к кровати, повалил, ноги раздвинул. Она не сопротивлялась. Он сильный был, ей приятно было. Гладила его по спине, пока он дело делал, похлопывала. Гонька в кровати пискнул, она не заметила, хорошо было.
Так он и стал к ей ходить, Анатолий на одной вахте, он на другой. А в общаге-то не скроешь. Анатолий отмахивался, когда говорили ему. Отмахивался. Тетя Вера всегда смотрела на него по-коровьи. Он ее не спрашивал, взглянет на ее, она улыбается. Ласкает ее, она его. Все как всегда. Брешут, значит.
Ну и как всегда это бывает, отправили его с вахты на два дня за запчастями. Не должен был ехать. А тут оказия.
Как к комнате подходил, услышал, кровать скрипит и стоны. Постоял. Помолчал:
- Открыть? Войти?
Покачал головой. Отошел, сел на окно в коридоре. Ждал, когда отскрипит. Как умолкло, только тогда, вошел. Взял его за майку, поднял и кулаком в живот. Потом в челюсть – вынес в коридор. Ей ничего не сказал. Достал чемодан с шифоньера, покидал в его вещи: ее, да Гонькины пеленки. Она сидела. Смотрела, ничего не говорила. И он ничего не говорил. Гоньку взял запеленутого из кровати. Сунул ей в руки. Сам чемодан взял и повел ее из общаги на улицу. Поймал такси. Отвез на аэродром, купил билет ей обратно, к отцу-матери, посадил на кресло в зале ожидания, чемодан рядом поставил, сунул билет и пятьдесят рублей и уехал в общагу, назад, один.

***
Она сказала про все матери, бабушке Елизавете. Та ответила, покачав головой:
- Ты, Верка, всегда была поблядушка. Но как ты отцу скажешь, что бросаешь сына?

Вечером дед Петр хмурился, упирался широкой ладонью в обеденный стол, хмурился, молчал. Потом встал:
- Значит так, Верка. Уедешь, сына я тебе не отдам. Ты не мать, ты кукушка. Муж, Анатолий, уж какой хороший мужик, за блядки тебя выгнал. Тут из-под мужиков не вылазила, шлялась, месяцами тебя не было, проворовалась в своем буфете, я за тобой недостачу в кино закрывал, теперь уехать хочешь. Назад я тебя на пущу, и Гоньку ты не получишь.
- Папа, ты не понимаешь! Папа, я его люблю.
Дед оторвал ее пальцы от рукава своего пиджака, в котором только пришел с работы, и ушел в комнату. А наутро она уехала с Алибеком в Казахстан.
Там плохо все у них с Алибеком сложилось. Алибек женатый был. И ходил то к жене, то к ей. Она в буфете на заводе работала. По вечерам ждала его. Но никуда вместе не ходили. В кино он с женой. Выходные тоже с женой и с детишками. А к ней по вечерам. Она ничего ему не говорила. Молчала. Улыбалась.
А он говорил ей:
- Что ты молчишь? Что ты все молчишь?
А чего говорить, тетя Вера не знала. Вот и не говорила ничего. Только хотелось, чтобы он почаще к ей приходил.
А тут одна старая женщина научила ее самогонку делать. Сахар берешь, дрожжи. Кастрюля, две миски. Никакого аппарата не надо. И вот как Алибек придет, она ему наливает. Видит, он чаще приходить стал, она ему еще наливает. Не со зла, не чтобы споить его или из семьи увезти, а чтобы приходил к ей чаще.
А он, когда пил, так сначала добрый-добрый. А потом сразу злой. И поколачивать ее начал. Она-то же молчит, почти всегда молчит. А его это злило. И он начал бить ее.
Дело в том, что он спился. Вот на этой бесплатной ее самогонке. Запойный стал. Дома у него скандалы начались. И потом жена его прогнала. И он к тете Вере переехал. Тетя Вера и рада была. А только он пил все время. Все время пил. И бил ее. Говорил, ты, ведьма, споила меня. Ты виновата. И бил.

Ой. Жестоко бил ее. Ногами даже. А она терпела. И кончилось все плохо. Он ей несколько ребер поломал и скулу тоже. И еще череп чем-то тяжелым ей проломил. И его судили. И посадили. Много дали ему, потому что пьяный был еще. И плюс тяжелые увечья нанес.
Она-то никогда не заявляла на его. Но тут в больницу ее увезли с переломами. И участковый постарался. Звездочки, может, себе выслуживал. Раскрутил на полную. И посадили его.
Она тогда домой, в Сибирь решила вернуться.
***
Это, значит, восемь лет прошло, как она в Казахстан уехала. Гоньке уже двенадцать лет было. Она сначала днем к бабушке Елизавете пришла. Пока дед Петр на работе был.
- Не пустит тебя отец. Даже не пытайся. Не пустит.
Но она пришла еще вечером. Упала в прихожей. Схватила отца за ногу. Рыдала в голос:
- Папочка, прости меня! Папочка, родной, прости меня.
Я у них как раз тогда гостил. Видел все это.
Она на полу деда за ногу держит и плачет. А он пытается ее с ноги своей смахнуть.
Дед ей кричит:
- Ты не дочь мне. Ты блядь! Ты сына своего бросила. Мы, два старика, его тут поднимаем.
И ногу пытается освободить.
А она цепляется. Не отпускает.
- Папочка прости. Пусти меня домой, мне жить негде.
И он так ее волочит по коридору за собой, никак ее отцепить от ноги не может.
Дед ее не пустил. Я-то взрослый уже был. А Гонька маленький стоял. Из комнаты смотрел на это.
Она ногу дедовскую не отпускает, с пола воет:
- Гонечка, Гошенька, сынок. Я ведь мама твоя. Попроси дедушку, чтобы простил меня.
Чего уж там Гонька думал, восемь лет ее, мать свою, не видел, в том возрасте, почитай, никогда, чего чувствовал, не знаю.
Не пустил ее дед Петр.
***
Это давно уже было. В другой жизни. Тетя Вера уже умерла. Гонька вырос. У него уже свои дети. Дед с бабушкой еще раньше умерли.
Тетя Вера уехала тогда в деревню. Бабушка с дедом ей маленький старый домик помогли купить. У ее инвалидность была после Алибека. И хозяйство она вела. Куры, коза. А главное, самогонку гнала и торговала. Еще бабка какая-то научила ее колдовать. Сглазы там всякие. Привороты. Пупковая грыжа. Она не бедная была. Еще потом Гонька вырос. Выучили его дед с бабушкой на врача. Женился, уехал сначала в Сургут к отцу. Потом на Сахалин. Помогал ей оттуда, присылал деньги.
Потом, когда тетю Веру паралич совсем разбил, Гонька приехал и забрал ее на Сахалин. Ухаживал за ей. Там она и померла через несколько лет.
А я до этого как-то заезжал к тете Вере в деревню. Она мне пирогов напекла и плюшек. Когда бабушка Лизавета умерла, тетя Вера лучше всех еще умела пироги и плюшки по бабушкиным рецептам печь. Курник пекла, рыбник. Пряники. Самогонки мне наливала. Яичками свежими из-под курочки кормила.
Дом у нее был неопрятный. На дворе грязь. Мухи. Сама она в штопаной юбке. В калошах. Одна нога почти не ходила. Челюсть немного как бы застыла. Говорила одними губами. Под крышей висели какие-то травы и корешки. Молоко козье пахло навозом. А пироги были вкусные. Вкусные и ароматные, как у бабушки.
И вдруг я вспомнил и рассказываю ей:
- А помнишь, тетя Вера, как ты в кино в буфете работала и меня с собой брала, чтобы я бесплатно мог кино смотреть. А был у деда День рождения. И мы с тобой шли по улице Ленина и вдруг на остановке увидели в мусорной урне букет гладиолусов. Огромные белые гладиолусы. И ты сказала:
- Давай возьмем, деду подарим. Только ты ему не говори, что мы его в урне нашли. Смотри, целый совсем букет.
И ты его деду подарила. А деду это было приятно.
А потом за столом уже я вдруг стал рассказывать, как мы в урне букет нашли. А ты мне:
- Ой, что же ты такое говоришь. В какой еще урне? Это же мы с тобой на базаре букет купили, у бабушек. У бабушек купили. Ты забыл что ли? У бабушек.
А дед взял, выхватил букет из вазы и запустил в тебя. Прямо в лицо. Помнишь?
- Нет, - отвечала мне тетя Вера, подливая вонючего молока и подкладывая новый кусок курника, - Не помню. Ничего не помню.
И за ее парализованным перекошенным ртом нельзя было понять, улыбается она или говорит серьезно.

ТОЛЬКО ДО ВОСКРЕСЕНЬЯ!
Дорогие мои европейские и американские жертвователи. Напишите мне в личку, и я смогу дать вам новый адрес в пейпал, с которого мне сразу же смогут отдать деньги. Все старые адреса НЕ РАБОТАЮТ!

У Тузика абсолютно суеверный взгляд на жизнь. Он считает, что если он обо что-нибудь потрется своей мягонькой щекой, да хоть об угол шкафа, Большой Человек тут же положит ему в миску еду.

Как однажды сказал мне один провинциальный игумен на мои высокоумные рассуждения о каноничности и неканоничности священников, приходов и церквей.
- Ах, Илья Аронович! Если батюшка хотя бы говна никому не делает, не важно, каноничный он или нет.