На Прощёное воскресенье всегда Церковь служит своеобразный чин прощения, когда каждый испрашивает прощение у ближнего.

Эта традиция пошла от египетских монахов, когда они перед постом расходились по пустыне и могли больше не встретиться, поэтому прощались навсегда, оставляя все обиды и разногласия.

Мы же, имеющие каждый день телефон для того, чтобы позвонить в любую точку мира и примириться в любую секунду, этот чин воспринимаем не практически, как монахи, а магически и даже пошло, прося прощения у тех, кого знать не знали, просто потому, что так надо.

В этот день мы на литургии читаем слова Христа:

“Если око твоё светло, то всё тело твоё будет светло, а если око твоё тёмное, то всё тело будет тёмное”.

Очень важные слова для того, чтобы понять, о чем я хочу сказать.
Эти слова очень глубокие, ведь разные философские школы на протяжении тысячелетий будут спорить о том, каким образом человеку дается познание, и в итоге придут к феномену сознания. И современные постулаты науки соответствуют словам Христа: мы воспринимаем мир только через призму нашего сознания.
То есть то, что вижу я, — это не реальность, а отфильтрованный продукт восприятия моим сознанием окружающего мира.

Я предлагаю разделить два понятия прощения.

Первое понятие мы определим привычным образом, как отказ от личной обиды, снисхождение, милосердие по отношению к обидчику.
На первый взгляд это очень даже православно — прощать человека таким образом.

Но тут есть маленькая, хотя на самом деле огромная проблема. В таком смысле прощения мы не пытаемся понять человека, а судим его. Какая разница, каков вердикт? Сказал ли я, что человек негодяй, или я сказал, что человек хороший, — это одинаковый способ суда. Осужден или оправдан — это категории суда, и в этом смысле он не ближний, а подсудимый. В этом контексте слова Христа про око имеет значение: каким оком ты смотришь — судьи или ближнего?
И весь этот чин прощения выглядит как помилование. Даже если помилование — это хорошо, мы все равно не выходим за парадигму судопроизводства.

Есть другое понимание прощения. Прощение есть принятие. Я прощая, потому что снимаю с себя ответственность оценивать чужой поступок.

Об этом методе пишет апостол Павел в 14-й главе к Римлянам :

"Кто ты, осуждающий чужого раба? Перед своим Господом стоит он или падает. А ты что осуждаешь брата твоего? Или и ты, что унижаешь брата твоего? Все мы предстанем на суд Христов.
Итак, каждый из нас за себя даст отчёт Богу".

Как раз в этом смысле можно сделать чистым своё око, которому будет чуждо любое оценочное суждение. Павел пытается удержать нас от суждений и говорит о том, что мы не понимаем другого, — в этом проблема, а не в том, что мы его прощаем или не прощаем.

Бог понимает каждого из нас, поэтому не прощает никого, Он просто ни на кого не злится. И к этой богоподобной парадигме мы должны стремиться — понять другого.
Тогда мы удивимся, как испарится наше магическое мышление, где бог обязан карать грешников и обожать праведников.
Пропадет и церковный формализм, суть которого в том, чтобы защищаться от невозможности что-то исполнить по-настоящему.

Ведь если в Церкви не формально, а на полном серьезе нужен особый день в году для прощения друг друга, то есть явная проблема с пониманием.

Если же этот чин — формальность, то мы знаем, как на самом деле правильно, но как бы защищаемся от невозможности принять слова Писания о том, что нельзя судить, нельзя оценивать, нельзя ставить себя на место Бога, на место судьи.

Какой бы день сейчас ни был, в каком бы положении ни застали вас мои слова, просто подумайте: может, все ваши знакомые на самом деле другие?
Может, ты их видишь такими лишь потому, что это лично твоё восприятие? Любое представление о внешнем мире никогда не выходило за рамки твоего сознания. Всё, что ты знаешь о мире, — только в твоей голове. И нужно смириться с тем, что твой суд будет всегда несправедлив, потому что всегда субъективен. Мы не должны прощать, ибо это акт суда; мы не можем понять, потому что нам недоступен другой; мы можем лишь принять — и это подлинный акт прощения.

Начался Великий пост. И многие верующие стекаются в храм, чтобы услышать одно из самых сложных и глубоких богослужебных произведений Церкви — канон Андрея Критского.

Важно понимать: Великий канон автобиографичен. Он не приурочен к посту или празднику. Это личный покаянный плач состарившегося человека, который чувствует дыхание вечности и спешит проснуться, пока есть время. В уставе Поста он появляется лишь к X веку, но с тех пор стал его голосом.

Почти в каждой песне канона — две части. Сначала беседа со своей душой о грехах. Затем — молитвенный вопль к Богу. И чтобы эту беседу начать, Андрей Критский разворачивает перед нами всю историю человечества как историю падений и восстаний.

Но сейчас я хочу поделиться наблюдениями, которые лежат чуть в стороне от привычных толкований.

Первое. О красоте и театре.

Канон прекрасен. Но прекрасен он часто не смыслом (который для 99% слушателей закрыт за слоем библейской эрудиции и славянских оборотов), а самой тканью службы.

Гаснет свет. Черное облачение. Размеренное чтение. Свечи в руках, живые тени на стенах, фиолетовый свет лампад. И этот хор, врывающийся в тишину: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя».

Это сильнейшая эстетика. Это богослужебный театр, который может тронуть за душу даже неверующего. Но театр — даже самый высокий — остается театром.

В монастыре после службы братия просит прощения и в молчании расходится по кельям, унося покаянный дух внутрь себя. Мирянин же должен переключиться. Вернуться в жизнь. Доехать до дома, накормить детей, собрать в школу, погладить, сходить в магазин.

И вот тут вопрос: чье покаяние глубже? Того, кто в тишине кельи сохраняет молитвенный настрой? Или той матери, которая среди быта несет в сердце тот же оглушительный вопль раскаяния, но без свечей и хора?

Ответ неочевиден. Часто настоящий вопль души звучит не по расписанию, а на каждой исповеди, в каждом взгляде уставшего работяги, солдата, больного.

Второе. О природе самого покаяния.

Покаяние не может длиться долго. Час для покаяния — это бесконечность. Потому что настоящее покаяние — это не процесс. Это мгновение. Вспышка. Осознание. Сиюминутный, режущий взгляд на подлинность своего бытия.

То, что мы испытываем два часа под сводами храма, один современный богослов точно назвал «эстетической депрессией». Это состояние, когда чувства самоуничижения, печали, подавленности вдруг начинают приносить фоновое наслаждение.

Феномен описал еще Дэвид Юм в 1757 году:

«Зрители хорошо написанной трагедии получают неизмеримое наслаждение от печали, ужаса и тревоги... Чем больше они тронуты, тем больше восхищены спектаклем. Они никогда не бывают столь счастливы, как когда вздыхают и плачут, выпуская печаль и облегчая душу».

Как бы нам ни хотелось стать участниками этого плача — мы остаемся зрителями. Читателями личных, исповедальных переживаний Андрея Критского. Наша боль мешается с удовольствием от качественной трагедии.

Чтобы понять канон по-настоящему, каждому придется пережить свое собственное, подлинное чувство покаяния. Составить свой диалог с душой. Обратиться к Богу своими словами.

Канон Андрея Критского — не ответ. Он — указатель. Пример. Приглашение заглянуть в те грани души, которых мы еще не касались.

С Началом Великого поста, друзья.

Помните: никакая эстетика не заменит личной встречи с собой. И никакой хор не споет вместо вас вашего «помилуй мя». Только тишина. Только вы. И Бог.

Первая неделя Великого поста. Каждый вечер в храмах звучит канон Андрея Критского.

Мы много говорим о смыслах. О том, как это переживается внутри человека. Но так редко обращаем внимание на то, что предшествует любому переживанию.

Обычно, когда мы говорим: «Я каюсь», «Я молюсь», «Я чувствую» — это «я» стоит в центре. Как будто весь мир — декорация, а я — главный герой. Мне нравится свет, мне мешают люди, мне откликаются слова...

Но что, если попробовать иначе?

Вглядитесь в византийскую икону.
В ней есть один секрет, который художники называют «обратной перспективой». Вы смотрите на лик, и вдруг ловите себя на странном ощущении: это не вы смотрите на икону. Это она смотрит на вас. Раньше, чем вы успели осознать этот взгляд.

Фигуры на иконе кажутся непропорциональными? Присмотритесь: они словно вырастают навстречу. Линии убегают не вглубь доски, а... за вашу спину. Горизонт оказывается не на иконе, а позади вас.
Икона не изображает мир. Она втягивает вас в иной мир.

А что, если покаяние — это та же обратная перспектива?

Мы привыкли думать, что покаяние — это мой внутренний процесс. Моя боль. Мои слезы. Мои грехи. Я прихожу в храм, я читаю канон, я пытаюсь разжалобить Бога.
Но давайте на время Великого поста попробуем подвинуть это «я» чуть в сторону. Уступить место.
За запыленными дверями нашего сердца, погруженного в суету, всегда было тихо. Там — Святая Святых. И Христос там уже есть. Он не ждет, пока мы достучимся. Он уже смотрит.

Прежде чем ты сказал «Господи, помилуй», — Он уже услышал.
Прежде чем ты решил покаяться, — Он уже принял.
Прежде чем ты обратил взгляд к иконе, — Он уже вглядывался в тебя.
Пространство храма — это и есть та самая обратная перспектива.

Многие спрашивают: зачем ходить в церковь? Кто-то говорит о красоте, кто-то — о ритуале. Но суть храма глубже. Храм — это не место, куда мы приходим со своим настроением и своими проблемами. Храм — это пространство Бога. Пространство Священного.

Оно само может изменить нас. Преобразить. Воскресить от ветхого к новому.
Как камертон, храм настраивает расстроенные души на нужный лад. Не мы настраиваемся — нас настраивают.

И вот мы стоим снова под сводами храма. Слушаем канон Андрея Критского.

Вокруг — красивые песнопения, сложные слова, мерцание свечей, полумрак. Легко зацепиться за это. Легко остаться в эстетике. Легко сделать «красивую грусть» своим переживанием.

Но давайте попробуем пробраться глубже.

Сквозь слова — к Тому, Кто за словами.
Сквозь песнопения — к Тишине, Которая их родила.
Сквозь огоньки свечей — к Свету, от которого зажглись все свечи мира.
Пусть всё это — сумма видимого — станет для вас дверью в невидимое.

В пространство, где Христос касается вашей души. Не через смысл текста, который вы поняли или не поняли. Не через красивые голоса. А просто — касается. Потому что Он здесь. И Он ждал.


А теперь — самое важное. То, что хочется, чтобы вы запомнили.

Вспомните момент в храме, когда вы вдруг почувствовали что-то особенное. Может быть, это длилось секунду. Может быть, слезы сами навернулись на глаза. Может быть, стало тихо-тихо внутри.

Вы тогда подумали: «Это я так хорошо помолился». Или: «Это канон так на меня подействовал». Но давайте честно: это были не совсем «ваши» чувства. Вернее, не только ваши.

Это само Священное пространство коснулось вас. Это Бог вошел в ту комнату, которую вы, может быть, впервые приоткрыли.

Просто побудьте в этом воспоминании.

В следующий раз, когда будете подходить к исповеди, или стоять в храме, или просто войдете в полумрак церкви — не надо будет ничего из себя выдавливать. Не надо будет «включать» покаяние.

Достаточно вспомнить этот свет. Этот взгляд. Это пространство. И оно откроется снова.

Потому что пространство покаяния — это не ваше старание.
Это место, куда вас уже впустили.
Где вас уже ждали.
Где вас уже любят.

И дверь туда — не перед вами. Она — за вашей спиной. Как в иконе. И она открыта.

Священник Антоний Бондарев

Второе воскресенье Великого поста.
Церковь вспоминает святителя Григория Паламу — человека, которому мы обязаны не просто богословским термином, а, пожалуй, главным способом встречи с Богом. Иисусовой молитвой. Той самой тишиной, в которой сердце говорит без слов.

Есть одна блестящая формулировка.
Она сложная, но если в нее всмотреться — она меняет всё.
Святитель Григорий сказал:

«Бог есть и называется природой всего сущего, ибо Ему все причастно и существует в силу этой причастности, но причастности — не к Его природе, а к Его энергиям».

Переведем с богословского на человеческий.
Бог — не внутри мира как деталь механизма. И мир — не часть Бога (это было бы язычеством). Но и полной стены между ними нет. Мир держится в бытии потому, что Бог касается его. Постоянно. Непрерывно. Своими энергиями.

Как это представить?
Вспомните солнце.
Мы никогда не видели солнце как объект. Никто из нас не подходил к нему. Мы знаем о нем только по тому, что оно нам дает: по лучам. По теплу на коже. По свету в глазах. По теням, которые оно отбрасывает.Солнце тождественно своим лучам — и не является ими.
Так и Бог. Мы не знаем Его сущности. Она за пределами. Но Его энергии — благодать, свет, жизнь — пронизывают всё. И мы можем к ним прикоснуться. Не умом — существом.

О чем спорили?

В XIV веке встретились два человека. Монах Варлаам из Калабрии и святитель Григорий Палама.
Варлаам говорил просто: Бог непознаваем. Точка. Наше дело — добрые дела. Корми голодных, помогай бедным, лечи больных. Это наш путь. Всё остальное — иллюзия.
Григорий Палама ответил: добрые дела — это следствие, а не причина. Ключ к раю — внутри. В исихии. В умном безмолвии. В такой тишине, когда на гладкой поверхности сознания не пролетит даже комарик навязчивой мысли.

Ирония истории

Если бы сейчас святитель Григорий вошел в обычный храм и предложил свой путь — умное безмолвие, тишину, вслушивание в Бога без слов, — за ним пошли бы единицы. Остальные выбрали бы Варлаама. Потому что дела понятны. Дела измеряемы. Дела дают ощущение, что ты не зря живешь.

Но история распорядилась иначе.
Григория Паламу дважды осуждали. В 1344 году его отлучили от Церкви. Он был изгоем. А потом — благодаря поддержке императора и патриарха — его оправдали. И он вошел в историю как учитель Церкви, отец исихазма, защитник той самой внутренней тишины.

А что с Варлаамом?
Его осудили. Его труды сожгли. Мы знаем о его учении только по цитатам, которые привели его противники, — а это всегда рискованно. После осуждения Варлаам уехал в Италию. Учил Петрарку. Общался с Боккаччо. Писал об этике стоиков и логике. Очень хотел соединения церквей — и в конце концов перешел в католичество. Вряд ли он был злодеем.
Скорее, человеком, который оказался не на той стороне истории.

Что нам с этого?
Только одно.
Варлаам проиграл богословский спор. Но его логика живет в нас. В каждом, кто думает, что спасение — это «делай больше, старайся лучше».
А Палама победил. Но его победа — это не про «наших» и «не наших». Это про напоминание: Бог не вне тебя. Он касается тебя каждую секунду. Теплом. Светом. Тишиной.

Великий пост для того и дан, чтобы мы на секунду остановились и почувствовали это касание.
Не умом — существом.

С воскресным днем, друзья.
Что вы выбираете сегодня — шум добрых дел или тишину, в которой только Бог?
У каждого из нас есть ответ. И он не обязан совпадать с чужим.