Немного пропала и давно не писала. Конец лета и начало осени выпали на завершение моей многолетней, двухуровневой учёбы в hepi. Долгий путь, много амбивалентных чувств вызывающий.

Как и любая система, институт и люди в нём стремятся спрятать что-то неудобное и сосредоточиться на идеализации. Но, тем не менее, именно там прошло моё становление терапевтом. Да и прожито там немало. И людей, дорогих сердцу, обрела. Ну и диплом красивый дали :) Европейский! Можно повесить на стенку:).

Это мой четвёртый диплом. Но, пожалуй, он и медицинский значат для меня больше всего. Оба — символы важных решений, прожитых по-особенному лет, и того, какие смыслы я в это всё вложила.

Даже последний семинар, посвящённый сугубо защитам работ, был насыщен опытом. В hepi, как нигде, чувствуешь себя живым.

Это я все к чему? К тому, что жизнь и работа продолжаются. Надо идти дальше, есть опыт и есть чем поделиться.

К защите мы писали две большие работы. Психотерапевтический кейс и теоретическую работу. Моя была о травме. Непросто писать на эту тему, в принципе, из-за её содержания, но ещё и потому, что, ну, кто сейчас только о травме не пишет. Но, кажется, всё получилось, и, надеюсь, выйдет статья.

Также у меня в загашнике мой доклад о психосоматике, который я планировала сделать серией постов или одной большой статьёй.

Маякните какой-нибудь реакцией, если всё это интересно. А если не интересно, тогда что было бы? Совсем непонятно, о чём писать. Мне кажется, сейчас переизбыток информации. Хотелось бы какую-то пользу нанести, а не множить сущности :)

Эффективность терапии опять о наболевшем:)

Я всё ещё натыкаюсь на посты, где терапия описывается как нечто почти чудесное, что «помогло» быстро, красиво и будто бы окончательно; раньше такие рассказы меня одновременно ранили и злили, потому что у меня самой всё шло не слава богу: многое оставалось во мне недосказанным и непрожитым, благодарность к терапевту не рождалась, а требовательность к себе, к процессу, к специалисту зашкаливала, и на этом фоне чужие «скорые победы» казались либо укором, либо рекламой. Со временем, работая уже достаточно долго и видя много разных судеб и темпов, я стала лучше понимать простую вещь: люди радикально различаются: в ожиданиях, во внутреннем устройстве, в способах придавать ценность опыту и в готовности выдерживать промежуточные состояния, которые не похожи ни на поражение, ни на триумф.

Один и тот же терапевт может вызывать совершенно полярные отзывы —от «ничего не произошло» до «его терапия изменила мою жизнь», и где-то между этими полюсами всегда будет большая нерассказанная полоса очень неоднородного процесса.

Поэтому, когда я слышу слова «эффективность терапии», я сначала спрашиваю себя и человека рядом: что именно мы собираемся измерять и для чего нам это. Если под эффективностью подразумевается «переделать себя, потому что себя не выношу, и тогда наконец станет легче жить», то почти неизбежно придёт разочарование: ненависть к себе плохо уживается с устойчивыми изменениями и всегда требует немедленного доказательства, которого терапия дать не обязана. Если же под эффективностью понимать «освоить себя» —научиться замечать собственные автоматизмы и аффекты, выдерживать их в контакте, возвращать себе выбор там, где раньше срабатывала единственная реакция, тогда это реалистичная цель, хотя и не быстрая, и её результаты видны не по линейке «сессия-эффект», а по принципу отложенного смысла, который догоняет.

И тут важно проговорить ещё одну вещь, чтобы не запутаться в ожиданиях: внутри нас могут быть два конкурирующих взгляда. Один требует чёткого счёта, гарантий и финального штампа «готово» —следствие нашей культуры и времени.
Но есть и другой более приближенный к реальности. Он признаёт процессуальность, допускает паузы, рецидивы и настаивает на том, что движение измеряется тем, как меняется повседневное обращение с собой и с близкими и именно от того, какой из этих взглядов ведущий в конкретный момент, зависит, назовём ли мы терапию «полезной» или «бесполезной», хотя сама работа может оставаться той же самой.

Отсюда и вырастает мера эффективности, которая может звучать не как лозунг для продаж, но существовать как аккуратный список наблюдаемых сдвигов: способность оставаться в контакте с собой и другим там, где раньше был срыв или бегство; рост толерантности к аффекту без требования к себе «не чувствовать»; уменьшение доли самонаказания в пользу заботы, которая не отменяет ответственности; реалистичность ожиданий к отношениям и процессу; то самое расширение выбора в повседневных узких местах —от письма начальнику до разговора с близким —когда реакция больше не диктуется только стыдом, злостью или страхом. Это не отменяет симптомов раз и навсегда, не придаёт жизни рекламной красоты. Скорее про переваривание опыта, который постепенно перестаёт быть токсичным и становится переносимым.

И да, я оставляю здесь место для несвершающегося, для неидеальных исходов, для историй, где человек так и не находит в себе «силу» в героическом смысле, но находит право не героизировать собственные сложности и это тоже результат; как истории, где сила появляется как способность выдерживать собственную сложность. Если говорить совсем прямо, то эффективность терапии —не скорость чудес и вообще не чудеса :), не победные отчёты, а степень доступности свободы там, где раньше правил автоматизм, и живость связи, которая выдерживает то, что мы неизбежно причиняем друг другу просто по факту человеческой близости.

психосоматика


Мы привыкли мыслить тело и психику раздельно — наследие картезианского дуализма. Если бы этого разрыва не было, отдельного направления «психосоматика» нам, вероятно, не понадобилось бы. Например, в традиционной восточной медицине такого разведения изначально не было сердце воспринималось и как орган, и как центр эмоций и ума; дух и тело — части одной жизненной активности; уже позже современные Япония и Китай, Южная Корея взяли курс на вестернизацию медицины. А в китайском языке единство тела и психики буквально выражено в языке — чувства часто описываются через телесные образы и ощущения.

Когда психологи столкнулись с психосоматическим пациентом точнее, сперва психиатры, ставшие первыми психоаналитиками, — они принялись объяснять смыслы симптомов с психологической точки зрения. По сути, психосоматический пациент —это человек, у которого есть телесные симптомы, но нет органического поражения. Психосоматика как направление возникла во многом именно как попытка преодолеть этот разрыв между телом и психикой. Про таких пациентов написаны тома о том, как разные авторы видят причины, но мало кто может им реально помочь. Психосоматический клиент считается трудным.

И всё же мы все в какой-то степени психосоматические: с разной чувствительностью к телу и разной интерпретацией того, что с ним происходит. Восприятие и выражение телесных симптомов формируются не только личной историей, но и культурой: она задаёт допустимые способы говорить о боли и страдании. В целом такого клиента скорее породила культура, чем его «желание поболеть», как принято думать.

В общем, это разделение всё только усложнило, а не помогло. И породило множество экспертов по психосоматике, к сожалению, в большинстве своём с довольно топорной логикой поиска «смысла симптома» или, что ещё хуже, с топографической анатомией «симптомов и органов». Все мы слышали экспертные вердикты: «если ком в горле — это невысказанное».

Интересно, что разделение, которое Декарт нам «даровал», по сути отражает действительный дисконнект между телом и психикой, что само по себе является причиной психосоматических симптомов. В этом есть своя правда: утерянная связь с телесностью действительно может лежать в основе части симптомов, но причины, как правило, многофакторны. Я помню, как докладывала среди коллег материал о соматоформных расстройствах (психосоматика на врачебном), и один коллега никак не мог понять, зачем я разделяю в человеке психику и тело. Я ответила, что это не я разделяю, а они такими приходят. И вся наша медицина и психология этим пронизаны. Он был поражён. Удивительно, как он сохранил эту целостность, живя в нашей культуре, и искренне не понимал, как это вообще можно разделять.

Возвращаясь к расколу. В общем, пока суть да дело, многие мыслители стали догадываться, что дихотомия была ложной и даже вредной, и стали мыслить в сторону целостности. Тут я сразу козырну Мерло-Понти, феноменологом, много писавшим о теле. У него тело и психика — это не две разные вещи, а один общий способ быть в мире. И тогда получается, что, оставаясь в сфере наблюдаемых феноменов, у нас есть возможность помочь нашему трудному клиенту с воссоединением. Более того, в самом человеке уже заложена эта способность — просто она может быть забыта или подавлена

Другой навсегда оставляет нас в поле неизвестности и неопределённости. Да, мы можем как-то себе объяснить его поведение с помощью концепций от психоаналитических до дворовых «просто мудак». Но всё равно это не является реальностью примерно никогда. Именно эта точка долгое время не давала мне покоя. Тут вообще никакой власти, было обидно. :)

Если не зарываться в иллюзии, то и моя оголённость перед другим становилась настолько болезненно очевидной, что её трудно было выдерживать.

И, по сути, даже если я нахожусь в какой-то иллюзии понимания, это всё равно бессилие. Слава Богу, обоюдное — это хоть как-то спасает :)

я не могу контролировать, как ты меня видишь

я не могу гарантировать, что ты дашь мне то, что я хочу

я не могу заставить тебя быть настоящим

но я могу быть собой
и смотреть, что ты будешь делать с этим

Может быть, эта недоступность друг для друга делает нас субъектами. Всегда что-то остаётся нашим, мы всегда недосягаемы, и другой недосягаем. Тогда субъекта невозможно превратить в объект, а значит уничтожить.

Объект — это когда меня можно «знать», «обладать», «правильно трактовать».
Субъект — когда я всегда чуть ускользаю.
И ты тоже.

Такое положение вещей хорошо и правильно, оно позволяет нам сохранять автономию и власть себе. Даже если мы бессильны перед другим в чём-то, он тоже бессилен перед нами и нашим правом быть непознанным — правом, которое не смогут отменить никакие законы, порождённые каким бы то ни было обществом.
В этой недоступности присутствует автономия, на которую невозможно посягнуть по той причине, что так это устроено.

Онтологически у каждого есть непроницаемое ядро — «остаток», который никому не дан до конца.

В травме это положение вещей меняется, и может ощущаться отсутствие субъектности.
Например, при токсическом стыде, свойственном травме, доступ к этому ядру перекрывается — переживание себя «изнутри» уступает место взгляду «извне».

Так вот, токсический стыд это оккупация точки зрения. Я начинаю видеть себя глазами обвиняющего или оценивающего Другого. Возникает самообъективация: «я — объект оценки», а не источник переживания. Отсюда чувство утраты субъектности — временная диссоциация от авторского «я».

Думаю, есть разная выраженность этого состояния.
Хочется верить, что в большинстве случаев доступ к ядру всё же перекрывается, а не разрушается. И хотя путь к восстановлению может быть долгим, но оно возможно.

#травма #стыд #субъектность

Проблема прощения родителей, и особенно претензии к этой идее, кроются, как мне кажется, в фокусе того, как на неё смотреть. Обычно идея прощения заключает в себе оттенок морали и долженствования.

Но дело в том, что мы не только не должны — мы и не можем прощать своих родителей. Мы ведь не боги. Кстати, в этом может быть много высокомерия: хороший Я прощаю плохих людей.

Дело в том, что у нас, по сути, есть не «обязанность простить», а жёсткий выбор — принять то, что было, либо не принять.
И тут появляется следующий конфликт. Принятие как будто означает согласие со всей той несправедливостью, которая со мной случилась. Нет, не означает.
Но пока внутри есть несогласие с тем, что случилось, горевание не заканчивается.

Согласие здесь означает: я готов жить в этом мире, даже если он такой.
В мире, где матери могут не любить своих детей.
Где с нами могли обойтись жестоко.
Где не всё было так, как могло бы быть.

Пока внутри остаётся протест против самого факта произошедшего, — горе продолжается.
И принимать или не принимать — это не долг, а личный предел.
Правда, с которой приходится жить. Форсировать принятие вряд ли получится.
Но то, что дышать становится действительно легче, приняв своё бессилие, — тоже правда

То, что сейчас я считаю довольно токсичной идеей, неожиданно вернулось ко мне в виде моих же собственных слов, сказанных много лет назад близкой подруге. Тогда это звучало с изрядной долей безапелляционности — ну знаете, как статус «в Контакте», вроде метко, но оторвано от реальности.

То, где мы находимся, — это последовательная цепочка наших выборов.

(мне кажется, я за мамой тогда повторила)

Вернувшаяся ко мне жесткость внезапно стала обретать объем. Через актуализацию этой темы у клиентов и их злость на инстаграмный (и не только) миф о том, что наша успешная жизнь зависит от нашего выбора.

Сейчас я так не думаю. И считаю идею вредной в таком виде.
Дело в том, что, выбирая что-то, мы никогда не можем выбрать результат.
То есть выбрать успешную и счастливую жизнь невозможно. Ну да, вот так просто и очевидно можно разбить логику подобного утверждения. Наверное, потому что логики в нем никогда не было, а были когнитивные искажения :).

Внутренний «требователь» сильно откликается на истории успеха, основанные на личных выборах. Но всё равно любые решения оцениваются ретроспективно. И в случае неудачи это звучит как: был бы я таким умным, как моя тёща, потом.

В общем, не только от нашего выбора все зависит. И даже если мы добились предполагаемого результата, это вообще не гарантирует переживания себя как счастливого и успешного.

Совсем обидно, если мы покупаемся на идею правильного выбора, делаем «как надо» и не оказываемся там, где хотели бы. Мало того — выбирали не из себя, так еще и полученный опыт легче обесценить и выкинуть в мусорку, потому что он не переживается как «моя жизнь», а как навязанное исполнение чьей-то чужой воли.

Не надо так.

В прошлом посте я уже писала об идее выбора о том, что мы ответственны за то место, где оказались, и что наша жизнь во многом выглядит как цепочка последовательных выборов.
И довольно быстро становится видно, что идея ответственности может очень сильно искажаться и приводить к обвинению, как следствие к самобичеванию, депрессии и отчаянию.

Человеку в трудном состоянии очень легко столкнуться с утверждением «жизнь это твоя ответственность», «там, где ты есть, это твой выбор», «если ты оказался условно в говне, значит, ты сам хотел там оказаться». Причем важно, что эта динамика может быть полностью внутренней. Никто извне не приходит и не говорит «ты сам виноват». Этот голос уже поселился внутри, потому что мы сильно недооцениваем влияние внешнего языка культуры, книг, терапевтических лозунгов, историй успеха, нарративов, которые постоянно циркулируют вокруг нас, всего того, что звучит «из каждого утюга».

При этом я сама скорее адепт личной ответственности. Мне точно не близка идея отбирать у человека ответственность ради того, чтобы он впал в позицию жертвы с мыслью «все вокруг виноваты, мир плохой». Но для меня становится все более важным различать одно место, когда человеку действительно трудно, ему в этот момент чаще всего нужна не формула, почему он там, где он есть, а понимание и помощь. И тем более не утверждение «твоя жизнь это твоя ответственность, и там, где ты есть, это твой выбор».
Потому что, на мой взгляд, невозможно игнорировать факт, что идея «ты сам все выбрал» формирует внутренний голос.

И тут, казалось бы, очевидное мы же можем не верить тому, что идет со стороны. Можем не верить токсичным идеям. Но здесь мы снова легко попадаем в иллюзию. Кажется, будто и здесь у нас есть выбор верить тому, что льется отовсюду, или не верить. Но на практике это не так просто.

Идеи не просто существуют, они формируют внутренний голос раньше, чем появляется дистанция.
Возможность не верить автоматически может появиться со временем. Но, живя в мире среди людей, идей и доминирующих дискурсов, у нас редко есть достаточная автономия, чтобы просто взять и не верить. Эта дистанция не дана, она формируется. Как и критическое мышление.

Поэтому для меня принципиально стало важно различать ответственность и обвинение.

Ответственность это иметь дело с тем, где ты есть и что с тобой происходит.

Обвинение это утверждать, что ты заслужил то место, где оказался.

Что значит «иметь дело с тем, где ты есть»?
Это означает признавать, что мы в любом случае являемся «бенефициарами» всей совокупности факторов, которые привели нас в текущую точку. И своих выборов. И того, как с нами обходились другие люди. И среды, в которой мы росли. И тех обстоятельств, которые мы выбирали, и тех, которые не выбирали.

Я чувствую, что у нас есть возможность выбирать отношение к себе. Но и это, по моему опыту, не происходит сразу. Это скорее путь, а не некий волевой акт внезапно стать ответственным и «взять себя в руки».

👉 Продолжение — в следующем посте

В следующем посте я расскажу, как все это проявляется на примере реальных текстов и почему даже «правильные» идеи так легко превращаются в кнут.

Продолжаем говорить о выборе и ответственности. Начало поста здесь.


Для примера я хочу привести скрин поста психолога. Я посчитала это этичным, поскольку пост открытый, но автора не указываю, так как пост важен мне как пример, а не оценка человека. Меня здесь интересует форма и тот нарратив, который в итоге складывается вокруг подобных текстов.

Клиенты читают такие посты. А мы, терапевты, потом с этим сталкиваемся в практике. И мне показалось важным об этом написать по очень простой причине.

С одной стороны

Правда в том, что жизнь не подстраивается под нашу травму.

Правда в том, что если ничего не делать, ничего и не меняется.

И правда в том, что отказ от
действия тоже является формой выбора (вынужденного), даже если он продиктован страхом, болью или бессилием.

Но с другой стороны, люди часто воспринимают такие формулировки буквально. И такие тексты начинают работать по принципу стыжения и обвинения.

«если ты не меняешь, значит, тебе хорошо»,
«если ты страдаешь, значит, тебе выгодно».

И если внутри уже есть жесткий внутренний требователь, тенденция к самообвинению, нарциссическая уязвимость или депрессивное мышление, подобные тексты могут попадать очень глубоко и ранить.
При этом проблема не только в том, что декларируемые схемы того, что надо сделать, не срабатывают. Часто проблема еще и в том, как именно человек с этой схемой обращается (ожидает от нее волшебного решения, подходит к себе жестко и буквально).
Его характерологические особенности, которых он сам может не замечать, делают даже вполне здоровую идею кнутом.

Например, формула «услышьте себя, станьте собой и жизнь станет другой» легко превращается в нарциссическое требование «я должен быть успешным». «Следовать внутреннему голосу» начинает означать «я хочу быть наверху». Дальше человек начинает применять к себе правила успеха, сравнения, требования. Успех не получается, и запускается логика «я в дерьме, потому что я сам это выбрал». Как будто можно выбрать результат. Как будто я выбрал прозябать вместо счастливой и успешной жизни.
То же самое происходит и с формулами вроде «если ты не уходишь, значит, ты хочешь оставаться», «если ты не уезжаешь, значит, тебе выгодно страдать». В этих фразах есть доля правды, жизнь правда не меняется от одного понимания. Но форма, в которой это подаётся, слишком легко превращает трудность в обвинение. Это звучит не как «тебе трудно, давай искать выход», а как «раз ты не вышел, значит, ты этого хочешь».

И здесь возникает ещё одно противоречие. С одной стороны, мы делаем нарратив и нарратора носителем правды, соглашаемся с тем, что этому можно верить, потому что «он же психолог». А с другой стороны, когда схема не дает обещанного эффекта, мы легко объединяем всех психологов в одно целое, которое «думает одинаково». Злимся на весь мир. Часто достается конкретному терапевту за то, что эта схема не сработала. Даже если он старался быть не черствым, даже если не говорил жесткий формул. Ну и разворачиваем агрессию против себя «я все делал, ничего не получилось, значит, все говорят, что я сам виноват в том, что я лузер».
В этом веселом водовороте плывем, стараясь не утонуть окончательно.

Мне важно показать здесь сложность. Не отменять ответственность, но и не превращать ее в приговор. Признавать влияние характера, но не сводить все к «ты сам виноват». Признавать, что в аффекте нет выбора, а есть реакция. И признавать, что способность выбирать появляется постепенно, когда снижается аффект, когда появляется дистанция, когда человек перестает быть один на один с внутренним обвиняющим голосом.
Наверное, самый честный вопрос здесь не «виноват ли ты в том, что ты здесь», а что из того, что есть, ты можешь начать держать под своим контролем, не из стыда, а из заботы. И это может быть шагом в реальность, что я действительно могу.
Постепенно обретая способность иметь дело с тем, где ты есть, не превращая это в приговор себе.