я умоляю! любите не из-за прически.
я вас молю! цените за слезу.
что оброню за вас без слов я сразу.
и сочиню заразу — триаду моей глупенькой тоски.

я, обещаю, постараюсь не дрожать,
заметив как проходите вы мимо.
я, обещаю, громко не страдать,
смотреть в окно, разглядывая мнимо…

и что я вижу? насколько далека летящая фигура.
она свободна и ярка,
и все ещё строптива и горда.
а я мечтая — убиваюсь. снова молчу и унижаюсь.

пред вами ли? а если перед честным людом?
к кому в колени мне упасть, чтобы замолить свои грехи?
ответьте же, мой милый, быть может чудом,
тернистые пути не даром нас свели?

но вы решили завершить мой путь страданием,
с большим посылом отводите вы взор.
я не хочу быть занята раздумьем,
стреляйте же! широкой грудью, да в упор!

моя дверь давно почернела, закрывая доступ к внешнему миру. заперт в своих мыслях, чувствах и даже если крикну — ответом послужит лишь звенящая тишина. она режет мои уши, и я бегло трогаю свои уши. мне кажется, что из них течёт кровь. но, на удивление, чувствую сухость кожи и то, насколько мне жарко.

мне, я бы сказал, душно. находится в своём теле, в этой комнате, в своей голове. из кухни доносится разливистый пьяный хохот матери и её нового ухажёра на одну ночь. утром она сделает ему завтрак, мило, настолько насколько позволит её заплывшая рожа, улыбнется и посмотрит, как за ним закрывается дверь. а я останусь сидеть в чёртовой клетке из стен. буду прислушиваться против воли к шагам по скрипучему полу, надеясь, что сейчас щёлкнет замок и я вдохну запах перегара и терпких сигарет.

я стащил у матери одну. противную настолько, что хочется выблевать дым вместе со своими органами. стоя около открытого настежь окна, я чувствую, как, прохладный после дождя, ветер ласкает моё лицо. а после отвешивает вескую пощёчину, отрезвляя. заставляя возвращаться в реальность, где слышен звон стекла, когда люди чокаются.

я затягиваюсь, морщась от отвратительного вкуса и боли, что скапливается клубком в районе груди. глаза цепляются за силуэт парня на качелях. он смешно качает ногами, увеличивая амплитуду. замечаю его лёгкую улыбку на губах и то, как тело расслабляется. первый раз радуюсь, что живу на втором этаже и могу разглядеть эту картину лучше.

сигарета тлеет на ветру, разнося дым в разные стороны. мне уже всё равно, даже если она обожжёт мои пальцы. наблюдаю, как завороженный, за фигурой на детской площадке. словно маленький глоток воздуха, пока руки душат тебя без сожаления. вот так ощущается этот момент. он выглядит словно ангел на фоне пьяных криков и бьющейся посуды.

парень оборачивается, видимо почувствовал, что я смотрю слишком долго. он встречается с моим голодным взглядом, различая в них искру заинтересованности. вновь улыбается, а моё сердце сжимается, отказываясь дальше работать на мой организм. дыхание спирает, а стыд поглощает с ног до головы. незнакомец встаёт, заставляя качели мерзко скрипеть и приближается к моему окну.

окурок падает на землю, я оцепенел, думая, что сейчас он скажет пару ласковых. я больше похож на маньяка, нашедшего свою добычу, нежели на отчаявшегося человека.

—привет, — он мягко проводит по своим волосам, запрокидывая голову наверх, чтобы лучше разглядеть меня, — ты чего высунулся с окна так? упадёшь ведь.

только после его слов осознаю, что я практически вишу на оконной раме, не боясь последствий. мои щёки покрываются румянцем из-за неловкости.

—ничего, — стараюсь звучать грубо, но получается слишком жалко, — может я хочу упасть, откуда ты знаешь?

лицо парня сменяется на удивленное, и он подходит ещё ближе к окну, раскидывая руки.

—я ловлю, — он вновь расплывается в улыбке, заставляя меня забыть о своих словах, — прыгай, я поймаю.

оборачиваюсь назад, смотря на темную комнату и дверь, что все ещё заперта — меня ничего не держит здесь. ничего тут никогда не было моим. терять нечего, к тому же я все ещё обут. мать в порыве гнева не дала мне даже разуться. на кухне затихли, видимо, оба отключились на время, накидавшись слишком быстро. вновь смотрю на незнакомца, что выглядит как мой личный ангел, спустившийся с небес и обещавший забрать меня из кошмара.

без раздумий перекидываю ногу через раму, цепляясь за неровности на стене. пару секунд на раздумья, но посылаю их к чёрту. вторая нога на свободе, руки держатся за окно и я резко отпускаю их, зажмурившись. чувство неизвестности захватывает меня, словно дурман, но я ощущаю, как тёплые руки ловят меня, не дав упасть. парень крепко держит меня, тихо посмеиваясь.

—ты только так не прыгай, когда меня не будет, — он шепчет это мне на ухо и по шее бегут мурашки.

он хватает меня за руку, уводя подальше от моего личного ада. от меня воняет терпкими сигаретами, а заплаканные глаза выглядят, наверное, просто ужасно. но он почему-то продолжает вести меня, переодически оборачиваясь с понимающим видом.

я первый раз встретил рассвет с кем-то.

я первый раз плакал у кого-то на плече. я первый раз услышал такое простое «меня зовут чимин» зная, что это не для выгоды. и я первый раз захотел запомнить чьё-то имя.

а самое главное — я впервые почувствовал себя живым. понял, как дышать полной грудью. каждой клеточкой тела почувствовал тепло.

—не хочу возвращаться, — проговариваю это практически шёпотом, боясь нарушить спокойствие и умиротворенное пение птиц.

чимин посмотрел на меня так понимающие, пронзительно и так, я бы сказал, громко. словно передавал что-то этим взглядом.

—не возвращайся.. останься со мной, — он взял мою руку и заставил подняться с нагретого места на траве.

а потом снова повёл в неизвестном направлении. а в моей голове бегущей строкой «я живой» и «я больше не боюсь».

лампочка слабо мигает, заставляя тело непроизвольно двигаться и подавать признаки жизни. но минхо не чувствует тела, уставившись в одну точку. холодный пол ванной не приводит в себя, а лишь заставлять мурашки рассыпаться по телу, словно кто-то уронил на пол бусы и леска не выдержала. слёзы тоже похожи на эти маленькие кружочки — одиноко стекают по щекам, щиплют глаза и раздражают сухую кожу щёк. руки раскиданы по бокам. их даже не хочется поднять, чтобы утереть влагу. ничего не хочется.

минхо смотрит на плитку, стараясь разглядывать каждый изъян, дабы отвлечься. но мысли, словно коршуны, вцепились в его мозг и не желают отпускать. добыча найдена, времени на спасение не осталось. и всё противно кружится, ком подступает к горлу и кажется организм хочет выпихать из себя то, что с таким усердием вливал в него минхо. но даже тут ему не везёт — это лишь фоновая тошнота. может в ней виноват алкоголь, а может его разум.

избавиться от груза в душе сложнее, чем от того, что копошится в желудке. к сожалению.

в ладони лежит телефон, переодически загорясь, оповещая о новом уведомлении. контакт под названием «джисон-и» не хочет оставлять в покое получателя. строчит гневные сообщения, желая убить этим окончательно. но как минхо может ответить, если всё так бессмысленно, да и в добавок кружится перед глазами? как ему собраться с силами, утереть предательские слёзы? как, чёрт возьми, прекратить быть тряпкой?

ответа нет. пусть даже минхо сейчас сорвет глотку, выкрикивая эти вопросы — ответа всё ещё нет. и не будет. ни «джисон-и», ни ребята на кухне, душевно обсуждающие свои жизни, ни одна живая душа не подберёт слов, чтобы утешить эту боль. она расползается, оплетает жалкое существо минхо, словно ветви плюща. ещё немного и они доберутся до шеи, сожмут и задушат.

плитка выглядит бездушно, а на её нелепом фоне перед глазами яркие картинки. вот они с джисоном начинают встречаться, смущённо отворачиваясь друг от друга после душевных слов. а вот обмениваются парными кольцами, боясь сказать то, что на душе, потому что оба стесняются.

—почему ты сидишь тут один? пойдем, ты замёрзнешь, — тот тихий голос в ночной тишине будто слышится неподалеку.

—джисон, — глухо вздыхает, поджимая губы. смотря на него, как на личную тихую гавань.

яркие образы сменяются друг за другом, вызывая ещё больше душащих слёз. минхо осточертела эта плитка — бездушная и белая, как чистый лист. лист, который рука никогда не поднимется начать.

минхо слабо поднимает руку, смотря в телефон. заторможенно моргает, а тошнота усиливается. он не хочет отвечать. он, если честно, не знает что делать сейчас. и завтра, и послезавтра.

смотреть на их совместную фотографию на обоях телефона больно. вглядываться в родные глаза, которые сейчас явно окрашены злобой, на физическом уровне больно. минхо не может простить, но и не может отпустить. и это дилемма похожа на популярное название психологических статей.

утренний разворот газеты — страдания минхо в четырех стенах туалета. жалкая статейка, колонка в самом углу. ведь сейчас он настолько ничтожен, что его историю даже не хочется переписывать на бумагу.

джисон не придёт, не даст надежду, не приласкает. а минхо не сможет больше положить тяжелую голову ему на плечо и заплакать. потому что так складывается судьба. пошлым журналистам ведь что-то нужно писать?

статус «прочитано» на экране и минхо закрывает глаза. он слишком пьян, чтобы думать. слишком пьян, чтобы забыть.

тоска съедает остатки моей плоти,
мне, почему-то, тяжело дышать.
я не хочу, поймите же, смотреть и слышать!
вольна я, смахнув слезу, собраться и бежать.

бежать от вас, да прочь, скорее!
не ощущать, как кисти столь предательски дрожат.
но вам неймется.. так ведь интереснее!
хоть краем глаза наблюдать кроваво-алый личный мой закат.

вы улыбаетесь — я плачу,
вы так красивы, а я изжила век.
неужто напитали свою силу,
смотря с какой же страстью умирает человек!

я погибаю, будто птица,
что ранит крылья о железный прут.
пока пыталась выбраться, я обомлела,
смотрю и понимаю — проблемы с нетерпением ждут.

простите же меня! с меня довольно,
я принесла в подарок только грусть.
но умоляю, прекратите наступать же мне на горло!
мне тяжело дышать, я задохнусь.

ну неужели шанса нет,
тем мнимо нежным и шекочущим касаниям?
я так вам надоел, что сил нет?
быть может, моё внимание являлось вам фатальным?

что ж вы молчите, холодно окидывая взглядом?
позвольте-ж посмотреть хоть раз,
на вас — на музу в обрамлении хрустальном.
щелчок. вы потерялись в череде притворных глаз…

я забываюсь. и может быть виной тому вино,
что выпил я случайно слишком много.
всё видимое мне — приятно унесло,
пыталось поиграть, звало…манило, издеваясь.

быть может, упасть мне в ноги вам?
моя прелестная весна, в узорчатых полотнах!
скажи же, к каким средствам,
прибегнуть мне, чтоб позволяла дать тебе любовь в избытках!

мой вздох был слышен на весь огромный и холодный зал,
а люди собирались впопыхах.
ведь ни одна душа не оценила мой запал.
и тлеет грусть на всё таких же охладевших, но родных глазах.

занимаешь все мои мысли, мои мечты. украл мою широкую улыбку в свое бесконечное пользование, ведь я никогда так искренне не улыбаюсь кому-либо.

я, кажется, влюбляюсь.
настолько безрассудно и смешно…
в детали, к счастью, я не углубляюсь!
бегу лишь к вам, отдать то безгранично нежное письмо.

вы вызываете поток моих желаний,
что тихо притаились за углом.
и вам не нужно много знаний,
дабы понять каким же связана узлом.

он колется, впиваясь в плоть до крови,
но в этот раз нет сил взглянуть туда.
мне лишь важна та весточка любови,
что, не удивительно — излишне, обжигающе скромна.

в надежде, что осмелеете развязать сей узел,
я бегаю, мечусь, страдаю, злюсь,
всё грезит голова и крик — «он всё-таки успел!»
неужто мучением конец, я полагаю?

спасли вы разум мой, не спорю.
позвольте ж, прикоснуться, отблагодарить?
отводите вы взгляд… смущаюсь, скрою!
стараюсь свою нежность подавить.

вы не оцените, уйдёте, отвернётесь!
гудит набатом что-то в голове.
да почему-ж! а если всё-таки вернётесь,
прошу, молю, поведайте ответ желанный мне.

ведь нас свела судьба,
ну неужели та сама неблагосклонность?
коль позволяет насытиться разлукой нам сполна,
она коварна — у наших чувств есть гордость.

смотря на беленький облезший потолок,
я вспоминаю вашу столь приятную мне руку.
мечтаю всё забыть я вновь! теряя счёт тех бесконечно одиноких суток,
я лишь готова чувствовать вашу любовь! в ответ мне — удушающе противную разлуку.

что давит, убивает вновь, а после…
я утешаюсь скромной своей верой.
глазам не верю! вы-ли, дорогой?
хочу спросить о вашем сердце я протянутой рукой.

но раз моргнув — и вы исчезли,
вы потерялись в той кромешной темноте.
проснувшись, чувствую, что хуже пешки.
пред разумом своим — в посмертном я долге.