Семён Щиколотки, худой и седой, носил резиновые сапоги с термовкладышами даже летом и обожал слушать сплетни в курилке на заводе. Его отец умер рано, упав со второго этажа, пытаясь пролезть на балкон за ключами от квартиры для соседки-гинеколога. Пьяный и в луже утонет? Возможно. После того случая Семён боялся высоты, даже когда подпрыгивал на десять сантиметров вверх. Во снах часто видел барные стулья, с которых падал и ломал шею; иногда видел женщин на высоких каблуках, которых толкал в кусты и убегал.

Людмила Щиколотки, новая мама Андрея, была холодна. Холодная, как гадко уляпанная бетоном в стиле стакко внутренняя стена гаража её брата Алмаза.

Гараж был его единственной наградой после гладиаторского боя за наследство бабы Шуры — там он и обитал. Он проводил дни, заваривая чай погружным кипятильником для кружки, время от времени прогуливаясь до очистных. Ночью долго лежал и смотрел на провод для лампочки, тихо радуясь, что завтра не нужно идти на работу. Он падал в сон, как падают в овощную яму, ломая ногу, не подозревая, что по ночам он совсем не один.

Дневные тараканы в голове Алмаза ловко сменялись на реальных по ночам — Стасиков, так их называли в нефтяной долине. Стасики прибегали часам к двум ночи, брались за лапки и танцевали в хороводе на столе какое-то время. Затем Стасики сползали к лицу Алмаза, ложились головой на его подушку, прятали хрустящее тело под его одеяло и шептали: «Ты не один такой лошара, Алмаз… И ты совсем не одинок…». Стасики долго смотрели на его ушные раковины, воспоминая подводную крабью жизнь, и не могли уснуть.

«Я бы хотел прижать тебя к себе…» — опухший от слёз, шептал Стасик младший, — «прижать так сильно, чтобы тебе больше никогда не было холодно. Но я так мал и слаб телом… Теперь всё, что я могу, — это гореть желанием согреть тебя, чувствуя твою боль и страх. Жить надеждой, что для меня всегда найдётся место рядом и ты никогда не узнаешь о моём существовании в твоей жизни. Я вижу тебя, и этого достаточно, чтобы я имел право остаться рядом на эту ночь…

Ты скажешь, что я взбрендил и пересмотрел peep-шоу в телевизорах „Сатурн-Р“, но на самом деле мои фетиши намного глубже увиденного раньше, чем стоило, в телевизионных экранах старых квартир, где я бегал первую неделю жизни, пока не встретил тебя и пацанов. Возможно, я смотрю на тебя спящего каждую ночь, потому что боюсь реакции тебя бодрствующего, ведь я всё-таки ИНОЙ.

Я прихожу по ночам, потому что не хочу решать, кто мы друг для друга, я не хочу видеть, как ты пьёшь свой мерзкий чай и не достаёшь чайную ложку из кружки, я не хочу делить печенье „к кофе“ на твоё и моё, и я не хочу постоянно объяснять, почему я не улыбаюсь большую часть дня.

И да, я видел, как ты относишься к тощей собаке из конного клуба за гаражами, подкармливая её обрезками, я знаю, какой ты. Такие эмпаты, как ты и я, никогда не смогут дать друг другу дышать спокойно, поэтому ты никогда не узнаешь обо мне. Когда ты проснёшься и увидишь залом на подушке слева от тебя, ты обязательно заметишь, но подумаешь, что это от руки, и я буду рад.

Мы с пацанами уйдём за двадцать минут до твоего пробуждения, по-тихому убежим в комод с фотоальбомами в кожаных чехлах и будем там до полуночи, а затем всё повторится. И так снова и снова, пока вечная мерзлота и плесень не подарят тебе рак яичек, от которого ты так быстро сгоришь прямо в этом гараже, ведь у тебя, как и у меня, нет денег на лечение, а паспорт забрала бывшая жена — просто потому, что она из тех, кто пнул бы тощего пса из конного клуба, чтобы услышать скулёж, который так напоминает ей тебя».

Алмаз умер во сне на заблёванном и обоссанном полосатом матрасе в правом углу гаража. В последнюю ночь Стасики танцевали до мозолей в пятках и дрожи в бёдрах, пытаясь вытанцевать лучшую новую жизнь для него на том свете. Они кружились вместе и по одному, закидывая голову назад, как будто им плели тугую косу.

Когда заиграл шотландский Ice Cream Van, слёзы Стасика младшего стали падать и разлетаться вокруг, попадая на кипятильник и тут же испаряясь в облако в форме огромного сердца с валентинки с надписью «навсегда», которую он видел в одном из кожаных фотоальбомов.

В последнюю ночь на подушке Стасики поняли, что будить больше некого, и стали менее осторожными. Они улеглись в кудрях Алмаза, которые напоминали гамаки, и тихо плакали.

Люда не реагировала на Андрея большую часть суток. Монотонно складывала слипшиеся макароны в форме ракушек в глубокую полосатую тарелку. Все попытки инициировать разговор путём обсуждения чего угодно из телевизора проваливались, как крошки песочного печенья изо рта в бюстгальтер.

Иногда ему казалось, что она и не человек вовсе: тело её резиновое, а волосы из нейлона заполняют череп изнутри. Так много она молчала и так мало эмоций выражала. Не выдержав загадки настоящего, внимательно изучив разницу между человеком и различными видами гуманоидов, Андрей изобрёл некий план, который должен был подтвердить или опровергнуть одну из его теорий.

Ночью, когда все спали, он достал из кармана парки маленький розовый пластиковый нож из кухонного набора для игры в куклы Барби. Нож был заблаговременно украден у девочек на площадке, пока те играли в семью, где Андрею досталась почётная роль собаки.

Андрей пробрался в комнату Люды, тихо подошёл к краю кровати и шепнул: «Тебе конец…», — пытаясь всковырнуть ножом кожу на предплечье, ожидая увидеть там провода, микроплату или хотя бы пару кнопок. Тёплое пластиковое оружие скользило по тёмным волосам на руке, как по маргарину, туда и обратно.

«Ты просто кукла, Людка — вот ты кто…» — прошептал Андрей, задыхаясь от ярости. Он продолжил: «Как можно быть такой холодной и безразличной, когда я здесь и я горю для тебя, моя костлявая курочка? Как можно отворачивать взгляд, когда я танцую под компакт-диск в нашем сером DVD и взрываю чёртов Олимпийский между стенкой с хрустальным сервизом и вельветовым диваном? Когда я двигаю бёдрами по-западному только для тебя, когда я набираю все эти баллы в караоке „5000 песен“, когда я приношу грамоту с продлёнки „самые гибкие руки“ в отряде… Но ты плевать хотела на всё это прямо с Башни Смерти. Хотя нет, ты даже не плюнешь — откуда взяться слюне у ростовой куклы? Снова молча уйдёшь резать лук, думаешь, я не знаю, что так ты прячешь слёзы, которые тяжело капают на деревянную, пропахшую окунем доску от того, насколько я ИНОЙ. Такой, какой ты только мечтала быть в обносках старшей двоюродной сестры в шестом классе. Но дело тут вовсе не в одежде, конечно, ты не подумай, а в том, кто из нас может чувствовать себя Богом в дермантиновых кроссовках из магазина „Руслан“ за общественной баней».

Он убрал нож в трусы и продолжил: «В этот раз тебе удалось отделаться лёгкой розовой царапкой в стиле пырей — будем считать, ты почесала руку во сне, несмотря на то что комары почти не залетают на пятый этаж нашей панельки. Но это ничего страшного: в следующий раз я приползу с крышкой от банки консервированной скумбрии и подковырну так, что иного пути у тебя не будет, Людок, кроме одного — сознаться во всём и тут же отдать мне пароли от всех твоих секретов. Я узнаю тебя, как узнают мужа во время развода, как узнают арбуз, по которому до первого разреза только шлёпали, как по женскому животу во время секса… Не надо, не красней от сравнений подобного рода. Дыша тяжело над тобой посреди ночи, я знаю одно — тебя и тела твоего я, Лидка, не хотел никогда, хоть я и молодой мужчина. Отвращение моё к твоей холодности сильнее любого семени похоти. Я мальчуган другого рода, и манит меня только, когда меня манят, если ты понимаешь, о чём я».

По ночам в парках у заправок ему снилось собственное лицо в лепре, черви в ушах и длинные ногти на мизинцах. Он видел себя кружащимся в медицинском халате посреди лавандового поля, роющим влажную землю голыми ступнями. Раскружившись до ряби в глазах, он кричал: «Иисус! Иисус! Иисус Христос! Я в жизни лишь люблю кружиться под тобой! Забери меня кружиться на облачко! Иисус!». Затем проказа окончательно склеивала его рот, и он просыпался от немого крика.

Продолжить чтение: https://boosty.to/hillarystep2/posts/5400ae7d-1739-4570-a5dc-a46e731ec24c?share=post_link