С Ефремовым, конечно, страшная трагедия. Влезть бухим в джип и вылететь на встречку. По этой встречке мог ехать я, ты, ты. Водитель Газели, в которую влетел в лоб артист, сегодня утром умер. Простой работяга водила Серега, перевозивший морепродукты, нарвался на известного артиста. Пересеклись судьбы, бля. Семьи, родители, дети, жизнь исковеркана у всех.
И у Ефремова, который отныне не добродушный алкоголик, а убийца, тоже.
Безумно жаль всех. Хотя нет, конечно, к Ефремову еще и гнев есть у меня. В далекой молодости идиот и кретин я — был однажды выловлен ментами за рулем пьяным. До сих пор у меня ужас, когда вспоминаю. Теперь даже с похмелья за руль не сажусь, какой уж там глоточек. Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя. Несовместимо, невозможно, никак. Бухой за рулем — уже убийца. Уже — убийца. Дело лишь за очень вероятным случаем.
Причем, ведь я вот знаю, что богема частенько ездит бухая. Кружка пива, бокал шампанского и за руль, это на моих глазах актеры и продюсеры проделывали не раз.
Ну если ты Ефремов, если ты бухарик по жизни, и у тебя джип, и ты ездишь по Москве с утра до ночи, ну возьми, сука, найми водилу за жалкую штуку баксов в месяц, он твою жопу возить будет, когда ты в сопли нажрался, ну, блядь! Ну возьми. Не убивай людей. Но нет же, он — бог, он садится, а в машине еще друзья сидят и смеются, и все смеются, у вас спектакль, кино, фуршеты, презентации, и жизнь удалась, и вы чуть важнее и чуть главнее остальной массы, и вы весело летите на встречку — убить работягу Серегу, который на старенькой Газели везет к вашему столу морепродукты.

Восторг! Ощущение, что я давно искал эту книгу. Открыл утром и пропал насовсем. Это сборник рассказов неизвестных забытых писателей второго плана, а то и третьего, второй половины 19 века, среди которых писатели не из дворян. То есть художественные рассказы разночинцев и крестьян о деревне, о селе, о самом среднем мужичонке, которых тогда называли "серыми". Рассказы очень разного качества, есть написанные откровенно левой ногой, но каким-то таким неискусным живым старорусским языком, что он прямо пахнет древесиной и землей, лошаденками да лохмотьями, ее настоящим, неканоническим духом русской не_классики. Такой живой и трепетный привет из прошлого. Например, про мужика, который на пашне да за плугом приболел душой и свалился в экзистенциальный кризис, стал буянить, да спрашивать "зачем жить?", ну то есть прямо как я через 150 лет.
Сборник распространяется бесплатно, спасибо порталу "Горький", ссылка - https://gorky.media/wp-content/uploads/2020/05/Seryj-muzhik.pdf

Набоков о Гоголе: «На этом сверхвысоком уровне искусства литература, конечно, не занимается оплакиванием судьбы обездоленного человека или проклятиями в адрес власть имущих. Она обращена к тем тайным глубинам человеческой души, где проходят тени других миров, как тени безымянных и беззвучных кораблей».

О легендарном поэте и актере вспоминает специальный корреспондент "Известий". Когда он был трезв, мы говорили о поэзии. В пьяном состоянии он бросался на меня с кулаками.

(...)

Пытаясь подзадорить Володю и вывести его из штопора, я задал ему провокационный вопрос:

- А кто из вас более популярен - ты или Никулин?

Вопрос задел Высоцкого за живое. Он уже был в сильном подпитии. Никулин, подхвативший мою игру, тоже стал подзадоривать Володю.

Разошлись под утро. Пьяную компанию развозил по домам на своей "Волге" Никулин, хотя и был трезв не больше нашего. Как-то вновь возник спор о популярности.

- А вот ты на такое способен? - спросил сидевший за рулем Никулин Высоцкого, втиснутого между нами на заднем сиденье.

С этими словами великий русский клоун догнал на своей "Волге" машину ГАИ и стал подталкивать ее бампером. От такой наглости хмель сошел с нас.

- Ты что - опупел?! - вскрикнул я.

Офицер ГАИ, кажется капитан, вышел из машины и подошел к нам. Он был скорее удивлен "безумством храбрых", чем взбешен. Никулин опустил стекло и дыхнул на капитана водочным перегаром. Мы затаили дыхание. Капитан, как полагается, взял под козырек и только-только начал произносить стандартную фразу "Граждане, вы...", как осекся. Он узнал Никулина, и его грозное лицо стало по-детски счастливым.

- Товарищ Никулин, товарищ Никулин! - закудахтал он, но от душившего его восторга не мог произнести ничего более внятного. (После фильма "Ко мне, Мухтар!" Никулин стал идолом всех милиционеров Советского Союза.)

Наконец капитан достал книжку со штрафными квитанциями и попросил Никулина украсить ее своим автографом. Никулин великодушно согласился.

- Вот везу пьяного Высоцкого домой, - бросил он небрежно, расписываясь в капитанской книжке.

У бедного капитана аж глаза на лоб полезли. Никогда в жизни ему не доводилось видеть этих двух своих идолов так близко, да еще вдвоем! Он просунул голову поглубже в кабину "Волги" и восторженно зашептал:

- Товарищ Высоцкий, товарищ Высоцкий…

Весь дальнейший путь мы ехали по еще пустынной, только-только просыпающейся Москве, почти что как члены Политбюро. Перед никулинской "Волгой" шел автомобиль ГАИ. Сверкала мигалка, ревела сирена.

Никулин уверенно крутил баранку, Высоцкий столь же уверенно спал...

Вышло со мной интервью, которое я давал одному интернет-проекту еще год назад. Не помню, о чем там говорил, но помню, о чем-то интересном! Про жизнь, литературу и кино!
https://youtu.be/3whglNBuacE #гончинтервью

Понимаете, мне очень нравится, что фильм "Унесенные ветром" удалили из библиотеки HBO за расизм. Вообще, в искусстве прошлого очень много всяких таких ярких, жестких, жутких, радикальных и ужасно нетолерантных вещей. Кошмарных вещей! Погромы у Гоголя, антисемитизм у Достоевского, тоже самое у Селина! А сколько мизогинных и сексистских шуточек в кино 90-х! Раздолье, кошмар, ад. Все эти опасные проявления древних эпох грешного неразумного человечества!
Однако я рад, что новые поколения об этих фильмах и книгах таким образом узнают. И как только начинают запрещать, они все это будут читать и смотреть, а сложное и неоднозначное искусство оно гораздо полезнее. Нет, жаль, конечно, что свобода и яркий многоцветный многозначный невеганский мир со сложной проблематикой и колоритным контекстом остается только в нашем прошлом, а в будущем будет множиться безвкусная толерантная пластмасса, где "все равны". Но ничего, хоть так. Свобода, прирастающая прошлым, — тоже свобода.

Дискуссия, как отражать современность, она вечная, но вот Сенчин отлично справляется. Я в целом поклонник его прозы, она дисциплинированная, строгая, неброских цветов, как шерстяное сукно, и новый только что вышедший сборник — отличный. Жаль, что не удалось купить в бумаге (вот ссылка на единственно доступную электронку). Что сказать по существу, представьте рассказ, где автор пишет, как он пишет, точнее, как не пишет, а прокрастинирует и ни черта написать не может. Ходит, курит, ставит лайки на ФБ, пропадает часами в Википедии, читая про индейцев и футбол... Мается скукой и бездельем. Но почему-то огромный рассказ Сенчина на эту тему читать крайне увлекательно, чудеса, да и только! Или другой рассказ сборника, собственно, с названием "Петля" про — не удивляйтесь — Акадия Бабченко! Как он явился, рос, мытарствовал, как его постановочно убили, и мне кажется, это очень грустный, точный, нет, именно драматичный рассказ. Вот вам живая современность, трепещущая, и как хорошо написано! И как хорош финал, чем герой заканчивает в тесной комнатушке с мятой помидориной в руке... Там еще есть Захар Прилепин, названный Трофим Гущин, героя хотелось бы побольше, но само имя — Трофим Гущин — это хороший юмор. Самый любимый мой рассказ — "Ты меня помнишь?", пронзительный и жуткий, про промелькнувшую жизнь и пустоту за ней. Иррациональную и вместе с тем обыденную. Спасибо.
Есть и свежие, но уже классические тексты, тот же большой рассказ "Немужик", который я читал еще в "Новом мире", написанный с большим мастерством и завидным чутьем к дню сегодняшнему.
Рекомендую. Это хорошее и настоящее. Зрелое, как справедливо пишет в предисловии Валерия Пустовая, русское, дефицитное. Да, действительно, жаль, что мало.

Что-то я второй день не могу очухаться, прочитал тот самый, наделавший в 2016 году шума в Нью Йоркере и в литературном мире США рассказ Кристен Рупеньян... Ну то есть оставим за скобками, что это просто виртуозно хорошо написано, дьявольски точно написано молодой девушкой, но текст расколол не только общественность, но и вот меня. Я не могу понять, в чем там дело, в насилии дубоватого мальчика над девочкой или в банальном мужененавистничестве девочки, ну или же просто это рассказ о нелюбви, о пропасти нелюбви, а не просто о бесчувствии, насилии, безэмпатичности, привычке мужчин брать женщин, не спрашивая их чувств, а женщин отдаваться мужчинам, даже не пытаясь сказать хоть слово... Рассказ при этом вполне омерзителен. И тем прекрасен. Как и героине во время секса настолько мерзко, что уже хорошо. И настолько необходимо сказать "нет", что говорить она это "нет" не хочет. И вот ведь, текст с чисто литературной точки зрения, написан прямо по центру какой-то современной живой раны, попал сразу во всех. Рассказ называется "Кошатник", он о неудачном сексе на неудачном свидании. Ссылку на сборник, где он в числе первых, оставлю здесь.

Новая моя литературная колонка, на этот раз о проблеме такого популярного жанра, как автофикшн. Разбираю прием на примере книг Анны Старобинец и Валерии Пустовой, которые одинаково ценю.

"Есть ощущение, что автофикшн мертв. Или потихоньку умирает, как метод, как жанр, выросший когда-то из новаторского понимания роли повествователя. Однажды писатель понял, что ему не обязательно придумывать Белкина, чтобы писать свои повести, и обратился к читателю а-парте, открыв, что можно говорить напрямую от себя, разыгрывая (все же разыгрывая!) писательскую личность в качестве главного героя произведения.

И вот перед нами Генри Миллер, описывающий свои реальные любовные похождения, истоки его метода исследователи ищут в повестях Марка Твена «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна», откуда по мнению Хемингуэя, вышла вся американская литература. Эстафету автофикшна подхватывает и сам Хемингуэй, и Сэлинджер, и Керуак с битниками, затем пламя автофикшна перешло через Ерофеева и Лимонова в русскую литературу, занялось Прилепиным и буйно расцвело уже в XXI веке свежими именами, от Садулаева, Данилова, Шаргунова и Абузярова до Пустовой, Снегирева и Старобинец. Хочется сказать, что писать не о себе, а писать себя в нарциссическую эпоху соцсетей, как узаконенного самолюбования, стало модно, но дело не в этом.

С автофикшном, как с приемом, весь фокус в подлинности того, о чем пишет автор, так как автор это и есть свидетель происходящего.
Впрочем, и это важнейшая оговорка, амплитуда подлинности в автофикшне определяется только совестью автора, то есть вполне произвольно. Лично я уверен, что пресловутые (и оттого не менее художественно совершенные) порнографические сцены с афроамериканцами в Нью-Йорке Эдуард Лимонов выдумал от и до. Как придумал много чего в своих «автобиографичных» романах. С другой стороны есть автофикшн, выдуманный принципиально по минимуму, приближенный к литературе док и тем особенно ценный. (Кстати, как читатель отличает выдумку от реальности? А ведь интуитивно чувствует. Хороший вопрос. А что подлиннее? Что выглядит реалистичнее? Выдумка или док? Часто это не очевидно. И тоже хороший вопрос. Автофикшн интересный метод, тем для исследований пытливый литературовед найдет немало).
С автофикшном, где личность автора погружена в нарратив, и парадоксов много. А сколько на этой почве драм? Не поверите! За рубежом не один и не два случая, когда член семьи пишет автофикшн, где описывает близких прямо, без утайки, но так, что потом эти близкие простить портрета ему не могут. И... жены и сестры пишут романы в отместку! Целые романные войны идут, семейные баталии, где тяжелая артиллерия – литература. Лично меня подобное восхищает."

Далее по ссылке, ссылка за поребриком.

Хороший текст Арсения @agonch Гончукова о кризисе автофикшена, в частности на примере «Оды радости» Валерии Пустовой и «Посмотри на него» Анны Старобинец (отзыв на обе книги, впрочем, скорее комплиментарный).

С автофикшном, как с приемом, весь фокус в подлинности того, о чем пишет автор, так как автор это и есть свидетель происходящего.
Впрочем, и это важнейшая оговорка, амплитуда подлинности в автофикшне определяется только совестью автора, то есть вполне произвольно. Лично я уверен, что пресловутые (и оттого не менее художественно совершенные) порнографические сцены с афроамериканцами в Нью-Йорке Эдуард Лимонов выдумал от и до. Как придумал много чего в своих «автобиографичных» романах. С другой стороны есть автофикшн, выдуманный принципиально по минимуму, приближенный к литературе док и тем особенно ценный. (Кстати, как читатель отличает выдумку от реальности? А ведь интуитивно чувствует. Хороший вопрос. А что подлиннее? Что выглядит реалистичнее? Выдумка или док? Часто это не очевидно. И тоже хороший вопрос. Автофикшн интересный метод, тем для исследований пытливый литературовед найдет немало).

Я не спешил бы «хоронить» автофикшн: он у нас вполне себя хорошо чувствует и попросту только нарождается.

Но меня тоже тревожит, что ситуация «рассказать о своем честном опыте» потенциально приводит к «войне нарративов». Так в ответ на многотомник Кнаусгора его бывшая жена Линда ответила своим автобиографическим романом, в котором опровергла часть изложенных в «Моей борьбе» фактов и призналась в том, что страдает от биполярного расстройства.

Но это два человека, ладно, тем более что Линда и без Кнаусгора вполне себе писала книги, и будет писать в будущем.
А что будет, если дядя Кнаусгора, грозивший племяннику судом за «клевету» в его книге, напишет свой автофикшен?
А что если Кнаусгор напишет автофикшен об этом автофикшене?
То есть достойный приветствия запрос на невыдуманный рассказ о собственном опыте быстро превращается в спор одного с другим, и в результате мы получаем не литературное многоголосие, а интернет-срач, выросший до размеров литературы.

Не зря поэтому, думается, Толстой изначально избрал факты своего детства не как сюжетные единицы автобиографии, а как отправные точки к размышлению, рефлексии над своими воспоминаниями, путем которой он осуществил «пересборку» фактов, чтобы поговорить не о собственном детстве, а о детстве вообще как жизненном этапе человека.

Потому что литература прежде всего – язык коммуникации, язык объединения, и нам трудно объединиться вокруг чего-то слишком индивидуального.

При этом не хочу сказать, что опыты автофикшена не важны. Наоборот. Но и предчувствие падения тренда, которое есть у Гончукова, имеет свои основания.

Хорошая статья в воплях про молодых и канувших в Лету писателей, ну и случай в журнале смешной очень, так и вижу молодого творца, открывающего ногой дверь:
"С. Чупринин вспоминает, как нахально вел себя молодой писатель в редакции «Знамени»: «…попросил алкоголя в ответ на предложение налить чаю, а достойных редакционных дам норовил называть по имени, без устарелых отчеств. Что же касается наших советов какую-то сюжетную линию развить, а какие-то сцены вовсе убрать ввиду их художественной ненадобности, то эти советы вызывали у автора только раздраженное хмыканье. В итоге, поинтересовавшись, что за гонорары мы платим, он просто-таки вскипел: «Никак не пойму, зачем мне вообще печататься в журнале?» «Затем, — мягко объяснили ему, — что публикация в журнале с хорошей репутацией явится подтверждением литературного качества этого вашего текста, если он, разумеется, будет доработан, доведен до ума, и вообще вашего писательского потенциала». И тут юный строптивец вконец озлился: «А я считаю, что критерий качества книги всегда один и тот же — касса, которую она приносит»"

Такой вот мужчина, который никогда не первый, но всегда второй, всегда не достоин своих женщин, которые всегда выше, круче его. Они на мужичонку этого во всех отношениях хорошего соглашаются тогда, когда не удается заполучить того, который всегда первый. Мужчина компромисс, мужчина утешение, мужчина, которому не жалко отдать то, что не пригодилось действительно любимому — ровне. Правда, этот мужчина "второго плана" через несколько месяцев королеву свою, которой он якобы недостоин, обязательно бросит, и будет наблюдать, как она вопит, задыхается от гнева и не может поверить, как такое ничтожество, до которого она снизошла, мог даже предположить, сука, что он — такую ее — не любит! Ты любишь меня! Любишь меня, сволочь! А он смотрит равнодушно и наслаждается.
Хорошие рассказы, отличный сборник. Интереснейшую по темам и новым человеческим типажам литературную повестку формируют молодые писательницы зарубежом, и Салли Руни, и Отесса Мошфег, и Кристен Рупеньян, и Анна Бернс, и другие.

Не знаю, чем больше я читаю современных текстов поколения зумеров, тем четче вижу, насколько мы разные. Вот мы тяжелые, они легкие. Нет, это не хорошо, не плохо, а может быть, у них и лучше. Но вот в нас есть тяжесть, на нас какой-то груз истории, нам плечи давит какой-то рюкзак, набитый переломами эпох, попытками его осознать, переварить... А у них словно нет чего-то, не хватает, легковесные, но вот они решают какие-то новые проблемы. Толерантности, гендера там, прав человека, все эти тонкости и нюансы, которые нам смешны и недосуг. Господи, нам бы выжить! А им бы решить вопрос, как справиться со стыдом, если девочку поцеловал не так и обидел, задел ее хрупкое эго. И вот я наблюдаю и мне кажется, что там пустота. А у нас эх, тяжесть, вес и танковые траки исторических травм.
Вот блин. Пишу это и чувствую себя старым дедусей и бумером, который не заслуживает ничего, кроме "окей, бумер". Но повторюсь в третий раз, дай бог, дай бог, как хорошо, что они решают свои нитевидные микропроблемы. В какой-то степени их благополучие достигнуто нашими жертвами. И нас немного даже жаль. У нас разное счастье, но у них на него больше шансов и к нему возможностей.

Написал большой рассказ, жесткая современная история, несколько героев, молодые ребята, мутят большое дело, время действия буквально эта весна, Москва + провинциальный город. Про то, как пандемия поломала планы и судьбы. Рассказ вышел немаленьким, под 60 тысяч знаков. Герои стали родными. Теперь пару недель пару раз переписать и буду предлагать к публикации. Не знаю, мне вдруг стало крайне важно написать про здесь и сейчас, про нас и наше время, сохранить, законсервировать этот воздух и дрожание недель, дней. Лихорадку, события, диалоги, нестабильность, опасность, тревогу. Надеюсь, что получилось. Буду отделывать.

Мне еще кажется, что люди это такая ошибка, приведшая к наблюдению. Мы незаконно наблюдаем над неким происходящим таинством достаточно чуждого нам мира, некоей системы, сдобного теста, развивающейся структуры.Мы внутри растущей ветви. Представьте. Как она растет, развивается. Мы наблюдаем за "равнодушной" по-пушкински природой, но мы внутри нее.
Или как будто поднимаешь кирпич и видишь там жуков. Или берешь яблоко, а там червь. Но нет, в данном случае меня удивляет не то, что червь не может понять красоту развесистого силуэта яблони на фоне заката. Удивительно наше подглядывание. Человек нечаянно оказался причастен к наблюдению над чем-то небывалым. Немного обидно, что человек не подразумевался и та же фабрика планет его сжует и сожжет, продолжая жить по своим законам, свершаться и вариться. Твои глазки открылись, мой дорогой грибочек с душой и речью, и вот они закрылись. И нет тебя. А завод продолжает делать свои подшипники. Но что поделать.
К тому, что ты и личность твоя, сознание, весь ты не более, чем сахарная свекла, ошибкой проснувшаяся, наблюдающая, но хрупкая и смертная, нужно привыкнуть. Пытаюсь привыкнуть. Не получается. Буду подыхать, буду орать, как свинья перед забоем. Натурально.
Стою на балконе, смотрю вниз и жутко боюсь шагнуть туда с высоты 17 этажа. Всю жизнь хочется шагнуть вниз, но знаю, то никогда не шагну. Я не самоубийца, я не тупой. Хотя...
Но только на днях понял, что однажды шагну. Однажды все мы туда шагнем. Без исключения. И от этой мысли внутри что-то завыло, затянуло, заголосило — тоска, страх, ужас, восторг.
У меня бесконечный восторг по поводу всего этого, по поводу мира, себя, бесконечности, восторг, которому суждено однажды оборваться и никогда больше не повториться, никогда больше не быть.
Соберу из таких записей книгу, будет такой Веничка философ эпохи путинского застоя, экзистенциальные ужасы нашего городка, доморощенная философия, какой она и должна на самом деле быть. Я жил и чувствовал, хотя никому это не интересно. Но это тоже не отменяет ничего.

Утром перечитал "Реквием" Ахматовой и понял, о чем это. Вот ведь репрессии на протяжении десятилетий курочили ей жизнь, убили мужа, ребенка, исковеркали судьбу, но поэт не пишет, не живописует все ужасы "страшного времени ежовщины". Хотя можно было с ее-то дарованием с невероятной силой развернуть полотно. Но нет. У поэмы ударное начало и мощнейший трагический финал. Но про репрессии слабо написано, как будто под сурдинку, со стороны.
Между тем "Реквием" о самом поэте, о выборе, о символическом шаге, который стал одним из сильнейших поступков в истории литературы прошлого века. В результате которого и появился этот страшный текст. В нем на самом деле Ахматова, как символическая фигура, олицетворяющая Серебряный век, прямая наследница золотого века русской поэзии, ну то есть буквально такая символическая внучка Пушкина, главный поэт всея Руси, как называла ее Цветаева, она безапелляционно и безоговорочно говорит своему времени, вы как хотите, но я, я, Ахматова, я, русская поэзия, я отныне и навсегда с моим народом, с расстрелянными, с замученными, с убиенными, с воющими старухами, здесь, у черных марусь, у засовов, у кирпичной стены, и ставьте мне памятник здесь, под дождем, на морозе. Я с моим замученным народом и с растоптанной Россией. И сегодня может быть чуть труднее, но в целом невозможно переоценить этот жест. Думаете, у нее не было выбора? Так только кажется. И выбор, сделанный Ахматовой, без оглядки, без мольбы, без попыток оправдаться или испросить милостыни, этот поступок достоен вечности. Вот о чем "Реквием", о поэте и его важнейшем для истории его страны выборе, выборе памяти и покаяния.

"Всякое произведение искусства воспевает необходимость."
Мысль хороша чрезвычайно, мне всегда так казалось и кажется, причем, в очень разные стороны. И необходимо пишущему, и необходимо воспринимающему, и необходимо человеку, как биомашине, и его душе, как неуловимой субстанции, и необходимо миру, как необходимы ему воздух и деревья. Цитата принадлежит гениальной Симоне Вейль. Которой я вас немного достану.
...
Раз уж заговорили об искусстве и необходимости, буквально на днях прочитал очень важную заметку Евгения Вежлян о том, что в последнее десятилетие литература очистилась так, как ей не удавалось на протяжении десятилетий. Из литературы ушли деньги, заниматься ей стало совсем не статусно, не круто, не престижно. Вследствие чего в ней остались только те, кто действительно не может не писать, кто пишет по прямому заказу сердца и требованию духа, для кого письмо строгая внутренняя необходимость.
Я однажды сыну сказал, ну, раз уж ты у нас гуманитарий, любишь литературу и стихи, то иди в писатели, один хрен толку никакого! Зато будешь заниматься тем, что любишь. Зато будешь счастливым человеком. Ну а что? Это мне было с пеленок стыдно за свои стихи перед инженерами и строителями родителями. А ему будет гораздо легче.

Главное юмористическое шоу нашей эпохи это, безусловно, шоу "Что было дальше?". Феномен интересный, выход на Ютубе, ни одной звезды среди ведущих, чистая импровизация и регулярные десятки миллионов просмотров. Причем, самое интересное — формат шоу. Очень в духе времени. Принцип "лавочки у подъезда", где несколько бабушек обсуждают мимо проходящих соседок. Просто разговор, едкое обсуждение, шутки за гранью, абсолютно нетолерантные. И самое главное, символ эпохи, это — Принцип Комментирования. Это когда не важен месседж, исходник, не важен повод, главное — комментарии. В наше время главное — комментарии. Вы ловили себя на этом сами не раз, когда не дочитав пост или недосмотрев видео, сразу шли смотреть комментарии — как реагируют люди, что пишут?
Каждой эпохе свой юмор. У нас это комментирование, полифония мнений, полярные оценки, обсуждение, уколы, токсичные шутки, откровенный стеб, переходящий на личность, на физические изъяны, что угодно, вплоть до смерти близких людей и прочее. Занятно то, что в шоу "Что было дальше?" собственно нет даже предмета шоу, история, которую гость пытается рассказать, изначально никому не интересна. По-настоящему интересно и набирает десятки миллионов просмотров то, как гостя Перебивают. Что он говорит, не важно. Клево смотреть, как ему не дают сказать и как он испытывает дискомфорт.
Мне нравится такой юмор, он очень многослойный, сложный и жизненный. Но повторюсь, всему свое время. Недавно я решил поностальгировать и включил первые серии сериала "Друзья". И тут же выключил с омерзением, настолько упоротые, плоские и откровенно идиотские там шутки, ну просто аншлаг и одноклассники в одном флаконе, полный криндж.
И да, смотрю за обедом последний выпуск ЧБД — в студию пришли две мегазвезды российского интернет шоу-бизнеса, Ивлеева и Тимати. Настоящий ТОП, более звездных и хайповых гостей не придумаешь. И вышло... откровенно скучно. Ведущие вытягивают шоу из последних сил, сами... И все по одной причине. Потому что мегазвезды, одна другой краше, имеют все деньги и славу мира, а еще пафос, статус и немереный гонор. Нет у них только одного. Ни миллиметра, ни граммулечки чувства юмора. Хотя... и это (дубоватость обоих) в какой-то момент становится очень потешно.

Два последних романа Саши Соколова сегодня почти невозможно читать. Неловко признаться, но мне не удаётся. Я могу подцепить мелодику, атмосферу, подпасть под магию языка, в т.н. интеллектуальной литературе я могу обойтись без сюжета, героев и историй, но когда у меня не возникает минимальной эмоциональной сцепки, а язык и в частности синтаксис настолько сгущён и изящно изломан, что мне трудно превратить текст в ощущения, то... Жаль. С Джойсом та же проблема. Хотя Пруст, ДФУ, Набоков, тот же новый Краснахоркаи, которого сейчас читаю, или даже наша Линор Горалик, в них я могу погружаться без проблем. Не знаю, иногда мне кажется, что Саша Соколов с его поэтикой жертва времени. Не потому что сейчас мы любим попроще и романы похожи на сценарии, нет. Его проза будто сдавлена и перемолота временем. У нее для нас нынешних чуждый ритм, темп, у нас нет желания провариться в трудном безвременьи его текстов. Мы не бежим, мы можем остановится. Но мы просто не видим смысла впитывать старый трудный мир его текстов и его эпохи. Все очень субъективно конечно.