Друзья, тут такое дело. Тотально блокируется вообще все, где я мог вам рассказывать свои штуки. Сначала задушили инсту и было потеряно очень много аудитории, которая собиралась с 2016 года. Теперь вот блокируют телегу. И пусть канал совсем небольшой, но я вас всех искренне люблю, ценю и уж точно терять не хочу. Куда дальше двигаться я, если честно, пока не понял. Но, чтобы не потеряться, оставлю пару ссылок (да, в том числе и в максе, что поделать). Спасибо за понимание, искренне ваш. Подписывайтесь, делитесь, в общем - делайте, что душе угодно.

Постить в тг я не перестану, но если одним днем лавочка к хуям перестанет работать - будет обидно. Поэтому:

✅ вк: https://vk.ru/ossasha

✅ Инста (там я есть всегда и опубликованы тексты, которых здесь не было) @kurtizdead

✅ Макс (Господи, прости): https://max.ru/join/qWhKwF-DSZRQDUQuE1KDErOHqBRXZDUKXUJi5zWxxzE

✅ блядский дзен: dzen.ru/sashaos

По мере появления, буду добавлять сюда новые ссылки. В этот раз я настроен серьёзно (ну а как же) 😂

Я пришёл в текст в 2009 году, когда начал писать на заказ эротические рассказы для женских форумов. До этого я писал в стол какие-то проремарковские трустори о несчастной любви, дружбе, прочей ебатории. И вот мой крейсер вошёл в бухту эротических рассказов за деньги. Там были целые рубрики, прямо как на порнхабе, только с уклоном на домохозяек. В какой-то момент фразы а-ля «он томно смотрел на неё, ее чресла трепетали», вкупе с именами типа София, Умберто, Дирк, Алисия - стали для меня частью жизни. Мне кажется, что я трахаться научился по своим же рассказам. Начиналась какая-то странная профдеформация, но это достойно отдельного рассказа и явно не сейчас.
⠀
Дальше была какая-то проза за бабло - по большей части через своих, ведь на биржах редко появлялись подобные движухи, да и кому они там нахрен сдались вообще. Зато они нужны были тем, кто слал друг другу любовные письма, например. Меня не особо парило, что они выдают чужое за своё, ибо это было не совсем так. По сути я просто обрамлял и без того прекрасные вещи. Многие искренне благодарили, делились, как это повлияло на вторую половину. ⠀
У меня есть одно ТЗ, сохранившееся на старой почте. Десять лет назад человек хотел рассказать ей о том, как счастлив, что у метро «Дмитровская» она попросила прикурить именно у него. И что зажигалку эту он хранит спустя уже четыре года. Пара слов о сексе, пара слов о днях разлуки. Сухо и сжато, но искренне и чисто. Люди не боялись об этом говорить.
⠀
Этот заказчик не был регулярным. Просто одно письмо, которое он решил вручить ей по какому-то важному случаю. Жест, типа. Просто хотел сказать это красиво. И она 100% спалила его. Но это не так важно.
⠀
В какой-то момент таких заказов просто не стало. Никто не покупал ни письма, ни рассказы - я перестал этим заниматься.
Но до сих пор впечатлительный мозг помнит почти каждое письмо и, взрослея и наблюдая за тем, как люди сходятся и расходятся, задается вопросами. Сколько из них все ещё вместе? Хранят ли они эти письма, чтобы иногда их перечитывать? А может, эти бумажки выбросили при переезде? Значили ли они вообще хоть что-то? Хрен его знает. Но для меня они определённо значили многое. Мир.

Все будет заебись, ребята. Просто сейчас тяжелый период.

Я не буду тут писать эту хуйню про «бабочек в животе» и «всёленная тебя слышит». Вселенная тебя, конкретно, слышит только когда ты сам начинаешь что-то делать, а не когда сидишь и мотаешь сопли. Но сейчас не об этом.

Сейчас о том моменте, когда все идет через жопу.

Когда ты просыпаешься и уже чувствуешь, что день будет говно. Когда деньги тают, работа бесит, люди вокруг оказываются не теми, за кого себя выдавали, а ты смотришь в потолок и думаешь: «И ради чего все это?» Это все не ты сломался. Это просто такой период.

И самое опасное в этом периоде — не то, что ты не можешь ничего сделать. Самое опасное — что ты начинаешь верить, что теперь так будет всегда. Что ты говно, что ты никто, что все твои планы — это самообман, а нормальной жизни не существует, а есть только это серое говно, в котором ты вязнешь глубже с каждым днем.

Так вот: не верь этому. Серьезно. Не ведись на этот внутренний голос, который шепчет «сдавайся». Потому что этот голос — он fucking liar.

Я через это проходил. Не раз. И каждый раз, когда казалось, что дна уже нет, а все это дерьмо все глубже и глубже, — потом все равно наступал момент, когда я выныривал. И смотрел назад и думал: «А, ну да, это был просто такой отрезок. Жесткий, затяжной, но временный».

Именно после таких периодов ты становишься тем, кем становишься. Не когда все кайфово и все падает в руки, а когда ты прошел через это дерьмо и не рассыпался. Когда ты вытер сопли, собрал себя по кускам и сказал: «Иди нахуй, жизнь, я еще не закончил».

Поэтому сейчас, если ты в этой точке, — сделай всего несколько вещей.

Во-первых, не принимай важных решений на эмоциях. Пока ты в состоянии «все бесит и все хуйня», твой мозг принимает решения за тебя, и они почти всегда будут в сторону разрушения. Уволиться нахер, послать всех, сжечь мосты. Потом, когда выйдешь из этого состояния, ты будешь за это отвечать. Поэтому — выдохни. Не руби сгоряча.

Во-вторых, отруби лишнее. Не тех людей, которые тебя реально поддерживают, а тех, кто сейчас подливает масла в огонь. Тех, кто говорит «а я же тебе говорил», тех, кто обесценивает, тех, кто тянет вниз. Время сейчас такое, что ресурс надо беречь. И психологический ресурс — в первую очередь.

В-третьих, делай хотя бы минимум. Не надо требовать от себя подвигов. Просто базу: выспаться, поесть, выйти нахуй на улицу, подышать. Сделать одно маленькое дело, которое приближает к выходу из этого состояния. Не надо штурмовать Эверест. Надо просто не останавливаться полностью.

И в-четвертых — поверь, что это закончится. Не потому что я тут какой-то мотивационный гуру, а потому что это объективно так устроено. Любая хуйня имеет начало и конец. И эта — тоже.

Сейчас просто тяжелый период. Не вся жизнь. Не приговор и уж тлчнл не диагноз.

Ты не стал хуже, не стал слабее, не проебал все навсегда. Ты просто попал в полосу говна. Бывает. Со всеми бывает. Просто не все об этом говорят.

Так что соберись, братан (или сестра). Потерпи. Сделай то, что можешь. Не насилуй себя за то, что не можешь больше.

И помни: все будет заебись. Не потому, что я в это верю, а потому, что это правда. Просто сейчас тяжелый период.

Для меня понятие свободы всегда было больше, чем я сам. Больше чем все, что мог предложить мне необъятный и разнообразный на всякие вкусности мир. Само понятие формировалось внутри моей черепной коробки медленно, но неумолимо. Так, к двадцати я не имел ни малейшего понятия, чего хочу по жизни, но почему-то искренне верил, что не смогу ничего достичь будь я скован хоть в чём-то. Понятно, что главным двигателем прогресса были детские комплексы и обиды, которые взрастили во мне рвение к независимости вообще от всего. Я рано начал жить один. Практически сразу после школы. С подушкой, системным блоком, клавиатурой и двумя пачками доширака я гордо вошёл во взрослую жизнь, избавившись от любого контроля, ещё не понимая, в какой водоворот дерьма ввязался. Первое время я ходил по квартире в обуви. Первые три месяца.

На кухню, кстати, я даже не заглядывал. Там всюду были тараканы, из щелей в балконной двери бил ледяной воздух, а из вентиляционной шахты несло омерзительной вонью. Это была вонь независимости, но конкретно она мне не очень нравилась. В последствии оказалось, что где-то в стояке сдох голубь.

А однажды я чуть не взорвал половину дома, решив покурить на кухне. Оставшиеся семь лет я пользовался электрической плиткой «Ока» цвета дерьма, на которой я разогревал то дерьмо, что звалось моей едой.

Я не задерживался долго ни на одной работе, что, конечно, в пересчете на нынешним реалии совершенно не так весело и романтично, но чем я, в глубине души, почему-то всегда гордился. Самым длительным опытом была работе на стройке - мы таскали туда сюда мешки с цементом, курили сидя на бетонных плитах и обсуждали всякую скучную поебень, вроде компьютерных игр и вещей, которые нас бесят.

- Меня просто люто бесит аниме. Дебильные китайские мультики для пидоров. - Сказал однажды чувак, которого звали Саня. Это все, что я помню о Сане. Кажется, он был из нормальной семьи.


Университет, в отрыве от дебильных выходок, своей учебной частью доставлял боль на уровне физической. Неудачный опыт. Стоя в феврале на Павелецком вокзале мы с Костей, моим одногруппником и бывшим одноклассником, дали друг другу слово встретиться здесь через год. У нас были грандиозные планы.
Я его больше не видел. Кажется, он работает алтарником в Самаре, женился и достиг определённых успехов в Тюряге (та, что во вконтакте). Мой нигер.
Постепенно я приходил к выводу, что за свободу необходимо платить, причём в долгосрочной перспективе. Возможность выбрать ничего не выбирать сегодня - непременно сделает твоё завтра пустым.

Даже элементарный грипп вызывал ощущение полной моральной разбитости, ведь ограничивал в передвижении, пусть даже будучи в полном здравии я вряд ли бы куда-то пошёл. Важен был сам факт.

А ещё до скрежета зубов претили наставления, ибо воспринимались как попытка отнять что-то важное, навязать своё видение, поэтому от авторитетов тоже пришлось отказаться. В двадцать вообще очень легко отказываться от вещей, которые считаешь скучными и бесполезными. Так, с отцом мы общались раз в два-три месяца. Он не любил звонить первым, а я уже как-то привык без него, поэтому особой потребности не испытывал. Обычное дело.


Стремление к свободе быстро переросло в одержимость, а любая одержимость это конец всякому спокойствию и балансу. Я свой баланс просрал ещё до того, как успел его обрести.

И это, наверное, самая высокая цена, которую мне приходилось платить. За исключением того раза, когда я зашёл в азбуку вкуса за тортом и вином, конечно.

Свежий и довольно крупный отрывок из моего долгостроя.

1

Мы встретились у пивнухи на Тушино. Леха опоздал на двадцать минут. Написал «буду через пять» ровно четыре раза. Раньше меня это бесило, потом я привык, потом перестал замечать, а потом снова начало бесить — но уже по-другому, глубже, как зуб, который не болит, пока не тронешь языком. Зашел, снял кожанку — новую, с какими-то нашивками, из тех, что выглядят дорого ровно до тех пор, пока не загуглишь марку — и сел напротив. Мы обнялись. Коротко, по-мужски, с похлопыванием по спине, как будто проверяли друг друга на наличие бронежилета.

— Ну че, — сказал я.
— Братан, — сказал он, и улыбнулся так, как будто мы не виделись лет десять, хотя прошло четыре месяца. Леха всегда так улыбался. Широко, щедро, будто дарит тебе что-то.

Мы дружили четырнадцать лет. С девятого класса, когда Леха переехал из Электростали и сел за мою парту, потому что других свободных мест не было. Первое, что он мне сказал: «У тебя есть ручка? Синяя, не черная. Черной я не пишу принципиально». Я дал ему ручку. Он не вернул ее никогда. Это, наверное, и было началом — необъяснимая готовность прощать человеку то, за что других бы вычеркнул из жизни, не дочитав до точки. Правда, с Лехой эта готовность почему-то никогда не заканчивалась. Росла, крепла, мутировала во что-то уродливое, но живучее — как тараканы в моей первой квартире.

— Слушай, у меня тут такое, — начал он, еще не успев снять куртку до конца. — Мы с Максом запускаем проект. Серьезная тема. Агрегатор, но не просто агрегатор, а с нейросетями. Ну, ты понимаешь.

Я не понимал. Но кивнул. За четырнадцать лет я привык кивать Лехе. Только раньше я кивал, когда он с горящими глазами рассказывал, как они с пацанами откроют барбершоп, или запустят бренд одежды, или сделают приложение для выгула собак — каждый раз это была «тема», каждый раз «серьезная», и каждый раз она растворялась через две недели, как сахар в чае, не оставив на дне ничего, кроме привкуса неловкости.

Макс, кстати, менялся каждые полгода. Был Макс-дизайнер, Макс-инвестор, Макс-с-района-который-в-теме. Я подозревал, что это разные Максы, но Леха говорил о каждом так, будто речь шла об одном и том же гении, который вот-вот перевернет рынок. Рынок, впрочем, ни разу не перевернулся. Даже не покачнулся.

— Короче, на старте можно зайти, — продолжил он, постукивая пальцем по столу. — Потом будет поздно. Реально, я тебе по братски говорю.

«По братски». Леха любил эту фразу. Использовал ее как универсальный пропуск. По братски — вот тебе возможность. По братски — я тебе честно скажу. По братски — давай без обид. За этим «по братски» всегда пряталось что-то, от чего потом хотелось помыть руки.

И я посмотрел на него. Внимательно, как давно не смотрел. Леха не изменился. Вообще. Ни снаружи, ни внутри. Те же восторженные глаза, тот же темп речи — настолько быстрый, как будто если остановится, то сам услышит, что говорит. Тот же набор слов: «тема», «движение», «серьезные люди», «на старте». Ему тридцать, а он говорит как семнадцатилетний пацан, который посмотрел мотивационный ролик на ютубе и решил, что вот оно, вот сейчас, вот с понедельника.

Только понедельник не наступал уже четырнадцать лет.

— Лех, — сказал я. — А с прошлым проектом че стало? С тем, где вы мерч для блогеров делали?

Он махнул рукой. Легко, как будто пролистнул сторис знакомого с Бали.

— Да это не выстрелило. Тайминг не тот. Рынок не был готов.

Рынок не был готов. Рынок никогда не был готов. Рынок вообще, блядь, как будто не готовился и был одновременно главным злодеем в Лехиной вселенной — коварный, тупой и слепой, не видящий очевидного гения. А Леха просто шел дальше, к следующей «теме», и ни разу — я подчеркиваю, ни единого ебаного раза — не сказал: «Я облажался». Всегда виноват кто-то. Тайминг. Партнер. Рынок. Обстоятельства. Ретроградный меркурий.

— А ты как? — спросил он.

2

За четырнадцать лет дружбы я слышал этот вопрос от Лехи тысячу раз. И каждый раз за этой фразой витал туман скуки и какой-то детской незаинтересованности. Это звучало как «а ты как?» — с правильной интонацией, с правильным наклоном головы, даже с правильной паузой после. Как будто ему и правда важно. Как будто он сейчас отложит телефон, посмотрит тебе в глаза и скажет: «Расскажи, братан, я тут».

Но я точно знал, что произойдет дальше. Я скажу два предложения — и он перебьет. Не со зла. Просто у него в голове уже готова следующая реплика, и она важнее, потому что она про него.

— Нормально, — сказал я. — Работаю. Пишу.

— А, ну кайф. Слушай, а кстати…

Он нырнул обратно в свои «темы», в свои «движения», в своих очередных знакомых, которые «реально делают вещи». И я сидел, и слушал, и кивал, и внутри — медленно, как обои в его электростальной квартире, которые отваливались по миллиметру в год — отваливалось что-то, что я клеил обратно четырнадцать лет.

Дружба проверяется временем. И время пожирает дружбу. Но ведь я с самого начала все прекрасно понимал. Ну, может, не с самого начала, но точно лет с двадцати. Знал, что Леха врет. Не по-крупному, не подло — мелко, бытово, на ровном месте. Как дышит. Спросишь: «Ты читал эту книгу?» — «Ну да, пробежался». Не читал. Ни строчки. Спросишь: «Был на том концерте?» — «Ага, атмосфера огонь». Не был. Загуглил сетлист и пересказал. «У меня там знакомый в этой компании работает» — нет у него там знакомого. Есть контакт в телефоне, подписанный «Макс бизнес нетворкинг», который не отвечает с марта.

И поначалу я думал — ну, бывает. Приукрашивает. Кто не приукрашивает? А потом понял, что это не приукрашивание. Это несущая конструкция. Убери это мелкое, постоянное, привычное вранье — и от Алексея останется человек, которого он сам боится увидеть. Тот, который не читал, не был, не знает, не может, не добился, не понял, чего хочет, и в тридцать лет все еще ждет, что жизнь как-нибудь сама сложится в красивую картинку.

Помню позвонил ему однажды. «Лех, мне хуево. Реально хуево. Мама заболела». Он выслушал. Десять секунд. Может, пятнадцать. Сказал: «Антоха, братан, держись. Ты сильный. Все будет заебись. Давай завтра перетрем обязательно, я заеду». И повесил трубку.

Завтра он не перезвонил. Я тоже не позвонил. И мы оба сделали вид, что этого разговора не было. И вот тогда что-то как будто потеряло свою актуальность.



— …и вот он мне говорит: «Леха, ты реально видишь рынок», — продолжал Леха, и глаза у него горели, и руки мелькали, и он был так увлечен собой, своей историей, своим очередным Максом, своей очередной «темой», что даже не заметил, как я перестал кивать.

Я смотрел на него и думал: а ведь ты даже не плохой человек, Леха. В том-то и ужас. Ты не мразь, не предатель, не подонок. Ты просто — пустой. Как красивая коробка, в которой ничего нет. Ты научился говорить правильные слова в правильные моменты, но за ними ничего не стоит. Ни глубины, ни интереса, ни настоящего тепла. Ты не знаешь, чего хочешь, поэтому хочешь всего сразу и ничего конкретно. Ты не знаешь, кто ты, поэтому каждый день играешь кого-то нового. И врешь не потому, что хочешь обмануть — а потому что правда слишком скучная, слишком бедная, слишком похожая на то, чего ты боишься.

— Лех, — сказал я тихо. Он не услышал, продолжал. — Леха.

— А?

— Тебе не кажется, что мы что-то феерично проебали?

Он задумался. Или сделал вид, что задумался — с ним никогда до конца не понятно.

— Антох, слушай, главное вот именно сейчас не проебать момент, сейчас надо заходить на рынок. А к чему ты?

К чему я. Хороший вопрос.

— Да ни к чему, — сказал я.

Допили. Вышли. Закурили. Постояли. Помолчали. Волоколамка шумела, СЗАО делало вид, что ему есть дело до двух мужиков у входа в пивнуху.

— Братан, ну реально подумай по проекту, — сказал он, хлопнув меня по плечу. — Я серьезно. По братски говорю.

По братски.

— Подумаю, — сказал я.

Не подумаю. Выходит, я тоже тот еще пиздабол.

— Ну давай. На связи. Скоро надо пересечься нормально, посидеть, как раньше.

— Давай. На связи.

3

Мы обнялись. Коротко. С похлопыванием. Бронежилет на месте. У обоих.

Спустился в метро, вставил наушники. И стало мне вдруг так тоскливо, что я остановился прямо посреди перехода, и кто-то врезался мне в спину и сказал «еб твою мать», и пошел дальше, и был прав.

Но тоска была не по Лехе. Тоска была по тому образу дружбы, который я сам вылепил. По дружбе, которой никогда не существовало. Я четырнадцать лет дружил с собственной фантазией, собирал крошки и лепил из них торт и говорил себе: смотри, какой торт, какая дружба, какой Леха.

А Леха просто был рядом. Потому что ему тоже нужен был кто-то, кому можно рассказывать о своих «темах», кто будет кивать и не задавать неудобных вопросов. Я был отличным зрителем его спектакля. Идеальным. Потому что я аплодировал даже тогда, когда на сцене никого не было.

Поезд несся под Москвой, в темноте, среди кабелей и крыс. И я думал о том, что четырнадцать лет — это целая жизнь, а от целой жизни в сухом остатке — украденная синяя ручка, два «нормально», навеки утраченные войсы и дружба которую я любил сильнее, чем она того заслуживала.

https://vk.ru/ossasha

Телеге совсем болеет. Макс закрытый и скрепный. Вк вроде есть у всех, поэтому давайте туда, т.к. не факт, что в какой-то момент вообще получится сюда зайти. Там и постить удобнее, и читать. Спасибо за внимание к этому вопросу.

Короче, с тИпом одним не общаюсь уже лет десять, как-то дороги разошлись, не суть важно. Вчера, когда реанимировал вк увидел, что у него в закрепе уже одиннадцать лет висит эта имба, которую я накатал будучи вообще другим человеком (спойлер: нет, как будто в голове вообще ничего не изменилось):

Как только я забылся в определении своего я, отдавая все посылы судьбы на рассмотрение к принятию символичной монете, чувствовать себя легче я не стал. Наитупейшее состояние, когда ты лежишь вечером в постели, и на тебя вдруг снисходит озарение, будто бы ты четко видишь, спустя столько времени, что делать со своей жизнью. По началу, конечно, это все воспринимается всерьез, очень четко и целеустремленно, и, повалявшись еще минут пять, ты говоришь себе: «- Все, хватит! Пора начинать жить». Спустя добрые два десятка таких озарений, я стал относиться и к этим внезапным мотивациям цинично и безразлично. Оставался, конечно, выводящий из себя факт того, что это еще одно наебалово жизни, иллюзия надежды которого растворяется быстрее, чем ты успеваешь приступить к действиям, по воплощению порыва в жизнь.

Я все так же ощущал себя полным дерьмом по отношению не только ко всем знакомым и незнакомым мне людям, но и касательно себя тоже, прекрасно осознавая, что это надуманно. Мой разум, практически, имел меня без остановки всю мою жизнь, заставляя погружаться в такие глубины безнадежной тоски, что казалось вот-вот, и я смогу провести рукою по дну, но каждый раз яма эта оказывалась все глубже. Я даже сменил вкусы в музыке, отказавшись от романтичного рокнролла, в угоду разномастной попсе, которая атрофирует мозг, в попытке унизить его на столько, чтобы он отказался думать вообще. Постоянное мышление было моей главной проблемой. Я мастерски создавал в своем разуме идею, которая потом превращалась в цепочки событий, развивалась стремительно и так правдоподобно, что я начинал воспринимать весь этот процесс если не как нечто произошедшее, то как неизбежное точно. Цепочки эти, естественно, оканчивались полным пиздецом, мраком и тоской, что заставляло меня переживать из-за того, чего еще даже не случилось.

В ту пору я постоянно задавался ненужными вопросами, которые тщательно подтачивали мое сознание так, что в определенные моменты, мне хотелось спать не из естественной потребности отдыха для организма, а просто чтобы не думать вообще. Мне были необходимы эти минуты спокойствия для мозга, необходимы на столько, что я засыпал в общественном транспорте, в гостях, в кинотеатре. Мыслей было донельзя много и все они, в силу житейских обстоятельств и ситуаций, были крайне негативными. Я всегда был приверженцем того, что человек счастлив на столько более, на сколько меньше он думает. И речь не о мыслительных процессах, касающихся обыденной, бытовой жизни, нет. Просто когда у человека в голове образуется идея, малая толика безумия сразу же селится в этом еще необжитом, молодом домысле, и когда ты начинаешь так рьяно ее мусолить, развивать в своем сознании, а не действиях, она превращается в огромный ком, ядро которого может и осталось чистым, но вокруг уже толстым слоем покрыто грязью и песком. Это создает огромное количество проблем, влияющих на все твое существование, мешает трезво мыслить и, соответственно, адекватно воспринимать действительность. К тому времени, как я для себя это открыл, множество таких идей было утеряно, в голове была огромная свалка из того, что некогда должно было быть катализаторам к крупным переменам. Я по-прежнему не имел понятия, как весь этот мусор убрать, и в конечном итоге смирился с его существованием, просто абстрагируясь от всяческих его проявлений.

1.
Наверное, все уже случилось. Не в тот момент, когда ты это понял.
И даже не тогда, когда впервые смог произнести это внутри себя, не отводя взгляд.
Гораздо раньше. Просто некоторые вещи уходят очень тихо. Без красивой последней фразы. Без паузы, в которую можно вставить осознание, музыку и дрожащую руку на дверной ручке. Они не умирают даже. Они медленно выходят из тебя, как тепло из старой квартиры с деревянными окнами, где сколько ни заклеивай щели — декабрь все равно найдет, куда пролезть.

И вот ты сидишь. Технически живой. Смотришь в одну точку так долго, что она начинает казаться честнее всех людей, которых ты знал.
Точка хотя бы ничего из себя не корчит. Черная, маленькая, немая. Почти родная.

Раньше казалось, что внутри должно быть что-то большое. Ну не знаю. Огонь, ядро, безмерный смысл. Ну, окей — хотя бы внятная система координат, по которой можно понять, где ты сейчас — тонешь, плывешь или просто лежишь мордой вниз на мелководье и называешь это периодом адаптации.

Ничерта.

Внутри, если по-честному, чаще всего склад случайного хлама. Обрывки старых обид. Несмешные воспоминания. Чьи-то голоса, уже давно потерявшие лица. Запахи квартир, в которых ты был последний раз и даже не догадывался об этом. Стыд за вещи, которые кроме тебя никто и не помнит. И какое-то тупое, вязкое чувство, будто ты все время опаздываешь на что-то важное, хотя никто тебя нигде особенно и не ждал.

Наверное, в этом и прикол. Ты всю дорогу думаешь, что идешь к развязке, а приходишь на склад.

Иногда утром, в самые серые часы, когда свет не падает в комнату, а как будто заползает в нее извиняясь, я думаю о простых вещах. О том, например, сколько вообще держится человек. Не физически — это как раз хуйня понятная. Сердце, сосуды, онко, Гентингтон, лестница, лед, неудачный поворот головы — и все, выключили. Тут без сюрпризов. А вот внутренне — сколько можно тащить себя, когда интерес уже сдох, а инерция все еще исправно крутит колеса?

Потому что инерция — страшная сука. На ней можно протянуть годы. Вставать, умываться, покупать автозапчасти. Даже шутить иногда, если компания говно и планка невысокая.
И со стороны все будет выглядеть так, будто человек функционирует. Хотя по факту он просто не нашел достаточно уважительной причины лечь и больше не вставать.

И только не надо вот этого пафоса. Я не про смерть.
Смерть вообще слишком громкая дама, чтобы звать ее по пустякам.
Я про то состояние, когда ты еще здесь, но уже не очень участвуешь. Как зритель, который зачем-то досидел до конца фильма, хотя понял еще на двадцатой минуте, что кино — полное дерьмо, а деньги за билет все равно никто не вернет.

И ведь самое смешное — иногда хватает какой-то мелочи, чтобы не развалиться окончательно. Настолько мелкой, что даже стыдно озвучивать. Кофе с утра, например. Очень горячий и крепкий. Чтобы обжигал. Чтобы хотя бы рот почувствовал то, на что душа уже давно забила хуй. Вопрос ребенка “почему кошки пьют?”. Или дождь, который ночью начинает долбить в окно так, будто снаружи кому-то тоже не спится. А может, старая песня, которую ты не любишь даже, но в конкретную секунду она вдруг попадает ровно туда, где все уже должно было зарасти.

И ты сидишь с этой кружкой, с этим дождем, с этой песней, гуглишь зачем реально кошки пьют и понимаешь: ну да, пока еще не все. Не потому что есть какой-то великий замысел. А потому что чайник вскипел. Потому что надо снять белье с сушилки. Потому что завтра все равно наступит, даже если ты против. У времени вообще довольно мерзкий характер. Оно не интересуется мнением пассажиров.

Наверное, хуже всего не боль. Ведь она честна, она приходит и говорит: смотри, вот здесь тебя рвет.
А вот пустота — та еще мразь. Она ничего не говорит. Просто постепенно выносит мебель. Сегодня из одной комнаты. Завтра из другой. Потом снимает шторы. Выкручивает лампочки. И в какой-то момент ты заходишь внутрь себя и слышишь собственные шаги слишком отчетливо. Потому что больше там звучать нечему.

И все равно ты зачем-то остаешься.

2.
Дышишь. Пьешь воду. Чистишь зубы. Отвечаешь на сообщения. Смотришь, как на подоконнике копится мертвая мошкара, и думаешь, что в целом стратегия у нее была не хуже твоей — летели на свет, получили стекло.

Но есть одна вещь, которую я понял слишком поздно, чтобы она меня обрадовала, и слишком рано, чтобы ее уже можно было игнорировать. Человек держится не на надежде. Надежда — товар переоцененный, для книжек и тупых открыток с закатами. Человек держится на ритуале. На повторении. На тупой механике. На том, что рука сама тянется выключить чайник до того, как он выкипит. На том, что даже в самой засранной голове где-то остается маленький дежурный, который знает: мусор надо вынести, полы — подмести, кота — покормить, себя — дотащить до вечера. И иногда этого достаточно.

Не для счастья, нет. Хуй с ним, со счастьем.
Счастье вообще часто оказывается просто коротким отсутствием боли, которое зачем-то получило собственный раздел в кино, литературе и музыке. Я сейчас про другое. Про то, что этого может хватить, чтобы не исчезнуть. Не красиво победить, не переродиться, не охуеть от силы собственного духа под вдохновляющий саундтрек, а просто — не исчезнуть.

Думаешь, все давно идет не по плану. Проблема только в том, что никакого плана, если совсем уж без вранья, у тебя и не было. Был набор смутных ощущений. Несколько дорогих иллюзий. И вера в то, что однажды появится нужное состояние, и ты наконец начнешь жить правильно. Осмысленно. По-настоящему. Ну… не появится.

Будет утро. Потом еще одно. Потом октябрь. Потом чей-то голос в соседней квартире. Потом простуда. Потом случайная радость, которой ты даже не доверишься до конца, потому что знаешь, какая эта хуйня скользкая. Потом снова темнота.

И где-то между всем этим — ты. Не собранный, не цельный, не победивший. Просто не до конца разобранный. Наверное, уже и этого немало.

Бетонный забор, на нем выцветшая «Оля — блядота». Этой надписи двадцать лет.

Мне одиннадцать, я курю бычок пегаса, найденный в подъезде. Небо — серое корыто. Гудят трубы промзоны на станции, пар вываливается жирным клубом и оседает на легких.

Мать на суете, отец — эхо с югов, где у него другая жизнь. Уроки — к черту. Подъезд пятиэтажки, диван без обшивки, запах мочи и сырого картона. Первая банка ягуара обжигает гортань, мир плывет, но это лучше, чем любая адекватная альтернатива.

Школа — коридор с зеленой краской, облупленной до штукатурки. Учительница алгебры, уставившись в потолок, кричит про будущее. Голос - как гвозди по стеклу. Какое будущее? За облупленными окнами март, грязь, старый форд скорпио без колес, киоск с просроченным сникерсом и поштучным кентом восьмеркой. На перемене — в туалете глотаем колесо, запивая теплой газировкой из горла. Кислота в желудке, перед глазами мушки. Главное — не блевануть раньше времени.

В четырнадцать — первая подруга. Соседка с соседних пятиэтажек. У нее мать в запое. Ей шестнадцать, но глаза уже мертвые. Лестничная клетка, резиновый коврик, ее лопатки упираются в батарею. Механические движения, ни слова нежности, потом молча застегиваем джинсы. В лифте написано «Жизнь — говно», и это смешно, потому что банально. Но правдиво.

Два года в минус. Водник булькает на подоконнике. Дым затягивает в легкие, едкий, химический, как заводской выхлоп. Ночью — колеса, уже другие. Чтобы не думать. Мысли — это вязкая трясина, в них тонешь. Лучше отключиться, смотреть в потолок, считать трещины. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… Сбился.

Мобила звонит, предлагают какую-то очередную ерунду. Нести что-то, кому-то, через гаражи. Соглашаешься в первый и последний раз, даже не спросив что. Важен адреналин, чувство, что ты еще функционируешь. Перекресток, фонарь моргает, девятина без номеров. Открытое окно, из динамиков — бит, утробный, глушащий пульс. Чьи-то руки передают нечто. Дождь начинается. Мокрые кроссовки, ступни леденеют, но плевать.

Дома нет. Квартира — коробка с обоями в розочку, которые поклеила еще бабка прабабки. На подоконнике красная банка нескафе, а в ней — сигаретный пепел. Открываешь кран, вода хлещет ржавая. Смотришь в зеркало: лицо серое, как это небо, которое сопровождало с рождения. Глаза красные, зрачки либо точки, либо блюдца — не поймешь, на какой стадии ты сегодня.

Голова — лабиринт из обрывков. Где заканчивается вчера и начинается сегодня? Дни склеены в комок грязного белья. Ты пытаешься вспомнить, с кем был, кому звонил, зачем. Пустота. Только гул завода в ушах, он как фоновая музыка к этому фильму без сценария. Кино, где никто не просыпается, потому что никто по-настоящему не засыпал. Где все просто плывут по течению стоков, мимо бетонных заборов, в вечном дыму. И этот кошмар наяву — не выбор. Это единственный способ не заорать в голос. Добро пожаловать в юность в подмосковье, дружок.

ч.2

Через десять лет она вышла из электрички на той же станции. Я не сразу ее узнал — сначала почуял запах. Тот самый, въевшийся в шерсть дутой куртки: смесь дешевого порошка, табачного дыма и чего-то кислого, подвального. Она похудела так, что скулы стали прозрачными, как лед на луже в марте. Под левым глазом — шрам, которого раньше не было. Мелкий, белый, похожий на нитку. Потом, когда сидели в той же бытовке, она расскажет: бутылкой в Костроме, на вокзале, когда ехала к брату. Брату к тому времени уже дали пять и пять. Она опоздала. Шрам остался.

Я смотрел на нее и понимал: время тут не лечит, оно просто шлифует бетон, пока тот не начинает блестеть на изломе. За десять лет я пытался выбраться. Работал на складе в райцентре, даже снимал однушку с обоями «под лен». Но каждую ночь мне снился гудок маневрового, и я просыпался в поту, потому что во сне снова стоял у гаражей, и она снова молча затягивалась, и дым уходил в капюшон. Я возвращался. Сначала раз в месяц. Потом раз в неделю. Потом уволился со склада и поселился у матери — та к тому времени уже не вставала с кровати, пила разведенный спирт и говорила, что я конченый. Я не спорил.

Теперь мы сидим в бытовке. Та же ржавая кровать с панцирной сеткой, тот же запах мочи из угла, тот же свет — мутный, желтый, от лампочки в проволочном чехле. Она курит одну на двоих, ломает сигарету пополам — привычка, которую я помню с четырнадцати. Я смотрю на ее руки: пальцы желтые, ногти сколоты под корень, татуировка в виде змеи расплылась и стала похожа на чернильное пятно. «Ты так и не свалил отсюда, — говорит она. — А я валила. До самой Костромы. До Череповца. До Воркуты, прикинь? И везде одно и то же. Те же пятиэтажки. Тот же дым. Те же глаза». Она замолкает. Молчание длится минуту, две, три. Где-то за стеной лает собака, и этот лай отдается эхом в пустом депо.

Я не спрашиваю, где она жила, на что, с кем. Эти ответы написаны у нее на лице, в складках у губ, в синеватых прожилках на висках. Она ложится на кровать, поджимает колени к груди, как тогда. Только теперь ей не шестнадцать. Теперь ей под тридцатник, и глаза у нее не мертвые, а усталые. Это другая смерть — не та, подростковая, напускная. Настоящая. «Ты помнишь ту надпись? — спрашивает она шепотом. — На заборе. Про Олю». Я киваю. Двадцать лет надписи. Двадцать лет «Оле». Я не знаю, кто такая Оля, но эта надпись пережила всех, кто ее читал, кто смеялся над ней, кто плевал на нее. Она стала частью ландшафта.

«Я устала, — говорит она. — Устала быть этой надписью. Устала быть Олей». Я молчу. Потом встаю, подхожу к окну, смотрю на серое небо, которое за десять лет не изменилось ни на оттенок. На станции снова лязгают сцепки, и этот звук — как пароль. Как ключ к миру, где я не чужой. Я оборачиваюсь. Она лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок, считает трещины. «Я не знаю, как тебя разлюбить, — говорю я. — Не знаю, как разлюбить этот запах, этот свет, этот рельс, убегающий в никуда. Не знаю, как быть с тобой жестче, если впервые хочу с кем-то быть нежнее. Не знаю, как не потерять страсть этой неадекватной новизны, как не принести ее в жертву и остаться на тех же условиях. Не знаю и не хочу».

Она не отвечает. Она не понимает. Никто не понимает. Но я больше не пытаюсь объяснять. Просто сажусь рядом, беру ее руку в свою, чувствую холод ее пальцев и тепло там, где бьется пульс — неровно, слабо, но бьется. И этого достаточно. Этого всегда было достаточно.

Люби то, что ты любишь. Даже если она этого не понимает. Даже если никто этого не понимает. Люби этот рельс, убегающий в никуда, этот гудок маневрового тепловоза в четыре утра, этот запах жженого угля и мокрой собачьей шерсти. Люби ее — с обломанными ногтями, с дырой в кармане, с верой в то, что завтра не будет. Потому что больше ничего нет.

Тут сегодня министр психоанализа выступал по вопросу ситуации в твоей башке, привожу цитату выступления:

До меня доходят тревожные сигналы. Кто-то там [в башке прим.ред.], видите ли, решил посмотреть на себя иначе. Кто-то заговорил о пересмотре собственного представления о себе. Я вам так скажу: я не знаю, откуда вообще у вас эти настроения, честно. Мы же с вами взрослые люди. Мы же все видим. Ну какой пересмотр, о чем вы? У нас все под контролем. Абсолютно.

Вот смотрите. Ваш старый образ себя. Кому-то кажется, что он устарел? Да мы специально его таким сделали. Мы не застряли — мы закрепились. Мы не варимся в собственном дерьме — мы создаем уникальный стратегический субстрат! То, что со стороны выглядит как многолетнее пережевывание одних и тех же травм — мы в подвиг запишем. На самом деле это специальная глубокая духовная практика перегруппировки смыслов. Мы заманили все свои проблемы на одну территорию, чтобы они растянули коммуникации, и теперь им отсюда не выйти. Мы их там зафиксировали. Мы предупреждали, что будет непросто, и вот — непросто. То есть мы правы.

Теперь по поводу "посмотреть на себя иначе". Ну а что иначе? Мы же сами приняли решение оставаться такими. Это был жест доброй воли такой силы, что наш внутренний критик до сих пор не понимает, что делать. Он там, за границей осознанности, пытается докричаться, а мы здесь. И мы такие: все, теперь борись с нашим самомнением. Мы не отрицаем реальность — мы ее творчески переосмысливаем в пользу неизменности. Это стратегический замысел.

Вы говорите: "Это болезненно". Нет, ну а что болезненно? Мы всегда знали, что будет больно. Мы фиксируем эту боль, складируем, каталогизируем. Именно поэтому мы каждый раз идем в очередной виток самокопания первыми, как наши предки. Мы приходим и кланяемся своей травме. А что, не кланяться? Мы же глубокая личность с богатым внутренним миром, мы должны показывать, что мы выше банального счастья. Мы даем своей шизе шанс. А она берет и опять подсовывает старую пластинку. Обманывает, вот буквально обводит вокруг пальца! В очередной раз. То есть мы знали, что подсунут, мы дали этот шанс, нам подсунули, и мы такие: «Ну мы же предупреждали». И предупреждаем дальше. Это наша стратегия. Мы всегда на шаг впереди, потому что мы сами создаем ситуации, в которых страдаем, и мы же первые об этом говорим. А кто еще так может? Никто!

Теперь по поводу "стать одним целым с шизой". Вы поймите, нас пугают шизой тысячу раз, мы это знали. Срастись с ней — это не баг, это фича. Это наш осознанный выбор в пользу духовной автаркии. Западные психологи говорят: "Пересмотрите, пересмотрите". А мы им: "Нам не надо пересматривать, у нас свой путь". Мы вкладываем в этот путь столько ресурсов, что скоро он начнет работать как оружие массового успокоения. Просто не сразу. Надо потерпеть. Перегруппироваться. И еще раз вложить.

Вам говорят: "Вы годами сидите в собственном болоте". А мы отвечаем: это не болото, это стратегический ландшафтный дизайн. Мы не сидим — мы укореняемся. Это долгий процесс выдержки личности. То, что для внешнего наблюдателя — застой, для нас — героическая оборона идентичности. Мы бьем точно по любым попыткам изменить самооценку. То, что иногда это выглядит как отсаженный визг и нервный срыв в четверг утром или бессонная, сопливая ночь с перебиранием старых обид, — так это потому, шо центры принятия себя размещены именно там. И мы бьем по центрам, только немного левее! И то, что попадаем иногда по реальности, — это не мы промахиваемся, это реальность специально подставляется. Мы ей говорим: "Не подставляйся", а она подставляется. И мы опять вынуждены страдать. Это она виновата.

Теперь по потерям времени. Вы говорите: "Годы уходят". Ну какие годы? Куда они у вас уходят? У нас потери времени засекречены. Их почти нет. Мы публикуем данные о личностном росте только когда это нужно для героизации пути.

Вы поймите главное: мы рефлексируем против всего мира. У мира ресурсы, у мира психотерапевты, у мира хитрые техники осознанности. А у нас многолетний опыт сидения на одном месте и гордость. И мы эту гордость не сдаем. Мы ее наращиваем. Мы уже столько гордости нарастили, что она скоро начнет работать как купол. Просто не сразу. Надо потерпеть немножко. Перегруппироваться. И еще раз нарастить. И когда у мира закончатся их хваленые "здоровые стратегии", у нас останется наше, родное, непересмотренное. И мы им всем покажем. Вернее, не покажем, но им все равно станет ясно. Когда-нибудь.

И я вам честно скажу: не надо искать тут логику. Логика — это про сознание. А у нас стратегический субстрат, перегруппировка травм и знание, что нас опять обманет собственная шиза, но мы все равно пойдем навстречу. Потому что мы сильные. Мы всегда так делали. И выигрывали. Ну, то есть мы не проигрывали окончательно. А если и проигрывали, то это была перегруппировка.

Все, заявление окончено. Осадочек есть? Ну и правильно. Мы предупреждали, что он будет. И он есть. Значит, мы опять правы.

Мне всю жизнь не хватало прямой линии.

Вот этой нормальной человеческой способности выбрать направление и хуярить туда, не отвлекаясь на ветер, тоску, внезапную любовь к заброшенным промзонам, очередной текст в голове и желание всё бросить, потому что стало скучно уже на этапе «надо просто потерпеть».

Не умею я так.

Умею иначе. В самый неподходящий момент выбрать не выгоду и не совершить много ходов очка, а собрать какую-нибудь красивую мысль. Вытащить её из общего мусора, покрутить, записать, самому немного охуеть и показать людям. Люди, бывает, тоже охуевают. Говорят: «Бля, вот это сильно».

И всё.

Дальше ничего не происходит.

На карту не падают деньги. Жизнь не становится устойчивее. Никто не звонит из большого мира со словами: «Здравствуйте, мы тут поняли, что вы иногда так сука точно формулируете человеческую залупу, что вот держите квартиру, тачку и нормальную нервную систему». Пока все сам, где-то на стороне.

Просто фраза сработала. Попала. На секунду загорелся свет.

Наверное для вас, 40 человек, со стороны это выглядит глупо. Типсон мог бы давно заняться чем-то внятным, а он опять сидит и добывает смысл из какой-то грязной лужи. Намыл две крупинки — счастлив. Продать не может, применить не может, зато смотрит, как роскошно блестит. Гляди, собачька, какой у меня охуенный кристалл. Здоровый, сука.

Ну и ладно.

Я не схватил звезд с неба. Не построил башню из достижений. Не стал человеком, про которого говорят: «Вот у него всё понятно». У меня нихера не понятно, если честно.

Но иногда у меня возникает непреодолимое желание назвать вещь так, что она перестает быть просто болью, скукой или очередным мутным днем.

И это, может, не профессия мечты, от которой в обморок падают бывшие одноклассники и все женщины в радиусе 2 километров. Но это тоже ремесло, которое что-то значит ровно до тех пор, пока у вас что-то шевелится внутри при прочтении. И меня это пиздец как воодушевляет. Внутри горит какая-то стойкая уверенность, что это точно кому-то что-то дает. А все это уже немало. Мир.

Сегодня разговаривал с мамой о том, сколько будут стоить её похороны.

Разговор, к которому нас никто не готовил, хотя последние двенадцать лет мы довольно последовательно к нему шли.

Мама болеет. Болезнь медленно разбирает её на части: забрала нормальную походку, движения, почти забрала речь. Теперь, чтобы понять её, приходится ждать, вслушиваться, переспрашивать. Иногда проще угадать. А иногда тупо делаешь вид, что угадал, потому что сил на третий круг уже нет ни у кого. Раздражаешься сам — раздражаешь ее.

Но про похороны она сказала отчётливо.

Что нужно узнать, сколько всё стоит, хватит ли конкретно у нее денег на сбере. Что жить вот так она устала. И что там, оказывается, её ждёт человек, которого она любила. Я эту информацию услышал первый раз в жизни.

И это не мой отец, если что. Алихан жив и здоров. И даже не отец моих сестёр. Совершенно другой мужчина.

Это было настолько неожиданно, что я даже не нашёл, чем защититься. Не пошутил, не перевёл разговор на лекарства, не полез проверять, есть ли в холодосе еда. Сидел и слушал маму, с которой за тридцать четыре года, кажется, ни разу по-настоящему не разговаривал.

Она всегда существовала внутри какого-то намертво собранного образа. Сильная, злая, обиженная, уверенная в своей правоте. Из него она разговаривала, ругалась, давила, устраивала дома очередное инферно. Всю жизнь мы знали о её настроении больше, чем о ней самой. Сидели в овраге, прижав уши, пережидая охотника.

Отец выдержал четырнадцать лет. Я свалил в семнадцать. Теперь мы с сёстрами приезжаем по очереди: привозим продукты, убираем, возим по врачам, ставим уколы и капельницы, решаем бесконечные мелкие проблемы человека, который когда-то был нашей самой большой проблемой.

Любовь к родителям вообще странно устроена. Особенно когда любить их, по-хорошему, было не за что. Она не исчезает, но становится какой-то хозяйственной, что ли. Купить запеканки во вкуссвиле, забрать рецепт, поправить одежду, помыть голову. Проверить по камерам, не сломала ли себе снова чего. Никаких киношных примирений, никаких надрывов и обоюдного раскаяния — лишь пакеты из магазина и отчет, кто приедет следующим. Ты делаешь все, чтобы человек продолжал жизнедеятельность. Как когда-то человек делал все, чтобы ее продолжал ты. Это про тот самый долг, который ты не сможешь не отдать.

И вот среди всего этого мама вдруг рассказала, что когда-то безмерно любила мужчину. Что он ждёт её наверху. Ну пиздец.

Я ничего даже спрашивать о нем нет стал. Ни имени, ни когда это было, ни почему они не остались вместе. Боялся спугнуть даже не её — сам разговор. Эту редкую минуту, когда из-за болезни, характера, старой злости и всего, что десятилетиями стояло между нами, показался живой человек, а не женщина, от которой я сбежал и был рад этому.

Человек, который однажды кого-то очень любил, потом прожил не ту жизнь и теперь хочет к нему вернуться. И ей уже не скажешь выкинуть эту дурь из головы. Ну пиздец.

Это был один из пяти искренних разговоров за все тридцать четыре года. Жаль только, чтобы наконец поговорить по душам, нам опять пришлось сначала обсудить, во сколько обойдётся её смерть.

А ты, это самое, будь легче. Не кидайся на людей сразу. Даже если человек тупит. Даже если говорит не тем тоном, занимает весь проход тележкой или пишет «доброго времени суток». Ты ведь не знаешь, с чем он сегодня проснулся.

Может, за пять минут до выхода ему сообщили нечто, после чего окружающий мир продолжил работать совершенно неприлично. Автобусы ездят. Кофе варят. Кто-то выбирает цвет штор и смеётся в телефон. А у него внутри уже всё отменили, просто забыли предупредить лицо.

Или ничего не произошло сегодня. Может, оно произошло двадцать лет назад и с тех пор каждое утро встаёт вместе с ним. Чистит зубы. Едет на работу. Сидит рядом на совещаниях. Иногда даже отвечает за него людям какой-нибудь хуйней.

Мы вообще плохо представляем, сколько постороннего участвует в обычном разговоре двух человек. Ты вроде спрашиваешь, кто последний, а отвечают тебе чужое детство, неудачный брак, горечь потери, три кредита и страх, которому до сих пор не придумали нормального названия.

Это, конечно, никого не оправдывает. Чужая боль не выдаёт лицензию на мудачество. Нельзя всю жизнь хуярить окружающих табуреткой, а потом показывать справку, что тебе самому когда-то было грустно. Табуретка остаётся табуреткой. Особенно если прилетела тебе.

Но между «оправдать» и «не добивать» вообще-то есть некоторое, блять, расстояние. Небольшое, человеческое.

Иногда достаточно не отвечать мгновенно. Не доставать из себя самое острое только потому, что оно удобно лежит сверху. Дать человеку одну лишнюю секунду на то, чтобы снова стать человеком, а не тем, что сейчас из него полезло.

Потому что мало ли кого с какими думами закинули сюда (с).

Одному выдали лёгкий рюкзак, карту и бутерброды. Другому — мешок какого-то наследственного пиздеца без ручек и объяснений. И оба почему-то должны идти рядом, соблюдать правила, здороваться и желательно не задерживать очередь.

Так что будь легче. Не добрее всех, не мудрее, не святее, а... проще? Ты просто постарайся не стать сегодня ещё одной тяжёлой вещью, которую кому-то придётся тащить. И всё у тебя будет заебись.

Есть категория людей, которых я никогда больше не увижу, но узнаю в толпе через пятнадцать лет. Мужик, который в две тысячи каком-то придержал мне дверь в метро Тушинская и сказал: "Осторожней, там наледь охуевшая".

Длинноволосый типок с накрашенными ногтями, который на остановке отдал нам зонт и ушел под дождь, потому что "мне тут два дома пройти".

Кассирша на станции, которая, увидев, что мне не хватает сорока рублей, молча докинула свои и с материнской улыбкой сказала: "Да езжай уже, потом занесешь". У меня тогда не было этих сорока рублей. И взять их, правда, было негде. Я был в отчаянии.

Ничего про них не знаю вообще. Но именно из этих людей у меня в голове собран целый пантеон.

Это такая форма святости, которая не про житие и не про подвиг. Такая святость — это когда человек делает добро в условиях полной анонимности, без единого шанса на благодарность, зная, что никогда тебя больше не встретит. Никакой репутации, никакой отдачи, чистое действие в пустоту. Экономически бессмысленное поведение. Возмутительно!

И почему-то именно оно держит всю эту конструкцию. Мы обычно думаем, что мир стоит на больших вещах: на законах, институтах и договорах. Но чем дольше живешь, тем больше чувствуешь металлический привкус фальши от этого всего.

И наигравшись в идеологию, один хер, приходишь к тому, что механизм работает исключительно за счет человеческого желания коммуницировать и помогать. Быть рядом с незнакомцем здесь и сейчас, отдать что-то и уйти, спасти, понять, помочь, поддержать. Не в качестве исключения, а ради чего-то большего. Ради того, что мы так отчаянно пытаемся обменять на эфемерное личное благополучие.

Я эти сорок рублей отдаю до сих пор. Разным людям, в разных местах.

Долг не закрывается. Останавливаться не хочется. Похоже, так и задумано.

Иногда мне хочется уехать куда-нибудь на поезде. Но только не в отпуск, где сначала полгода пристреливаешь место, а потом ты ну просто обязан хорошо провести время, потому что уже столько всего выбрано, забронировано и оплачено. Я хочу просто уехать. Дня на три-четыре, желательно туда, куда нормальный человек в ноябре вообще не поедет.

У этой идеи есть определённые сложности. Я люблю поезда преимущественно до посадки. Пока смотришь на табло, покупаешь какую-то выпечку, ходишь вдоль состава — всё замечательно. Но потом выясняется, что ближайшие сорок часов ты проведёшь в помещении, где другой взрослый мужик имеет полное право снять носки. Это, наверное, можно решить отдельным купе. Если уж мечтать, то не обязательно сразу терпеть.

Однажды я почти купил билет в город, о котором знал только то, что он существует. Попалось название, посмотрел маршрут, полез читать. Там был краеведческий музей, река и гостиница с отзывом «срать можно». Возможно, имела место опечатка, но не суть. Мне в целом зашла эта осторожность. Никто не обещал незабываемых впечатлений, до них там, видимо, ещё не дошли.

Я представил, как приеду рано утром. Оставлю сумку на стойке, потому что заселение с двух, и пойду искать завтрак. Город будет занят своими делами, а я буду идти мимо всего этого в совершенно стрёмной куртке.

Куртку я в таких поездках почему-то всегда представляю неправильную. Коричневую, явно большего размера, чем нужно. С заломами и неестественно длинными рукавами. Видимо, даже в мечтах у меня есть определённая репутация.

В кафе спросят, разогревать ли сосиску в тесте. Скажу, что да. Потом буду сидеть у окна, ждать, пока она остынет, и смотреть, как мужик пытается припарковаться там, где я бы даже пешком не прошёл. Он, конечно, припаркуется. Видно, что человек дома.

Потом заселюсь, посплю, напишу что-нибудь для успокоения души и вечером зайду в бар. Если спросят, откуда я и зачем приехал, скажу как есть. Можно, наверное, что-то выдумать и на вечер поиграть персонажа, но после тридцати это уже не вызывает такого восторга. Not enough resources na etu huynu. Не буду ничего объяснять. Наверняка решат, что приехал к женщине, но что-то не получилось. Не пришла. Ну и ладно. Неплохая биография на три дня.

Хотя с текстом я, конечно, уже забежал вперёд. Ещё никуда не уехал, а занятие себе нашёл. Видимо, просто поспать в гостинице недостаточно. Нужно хотя бы небольшой рассказ оттуда вывезти, чтобы поездка не выглядела совсем уж бесполезной.

Я вообще заметил, что мне стало трудно делать вещи, о которых потом нечего сказать. Даже гулять желательно так, чтобы куда-нибудь прийти. Попробовать новое место, сделать фотографию, обнаружить у себя в голове какую-нибудь мысль, которой до прогулки не было. Иначе получается, что мы просто два часа ходили. Раньше меня это вполне устраивало.

Теперь даже перед самим собой хочется как-то отчитаться. Отдохнул, перезагрузился, многое понял. Что именно понял — можно уточнить потом. Главное, чтобы не получилось, что потратил деньги и четыре дня своей единственной жизни на сон, сосиски и наблюдение за парковкой.

Но если честно, в глубине души именно так я их и хотел потратить.

Билет я тогда не купил. Пока выяснял, что ещё можно посмотреть в окрестностях, незаметно для себя начал составлять маршрут, сравнивать гостиницы и читать, где лучше поесть. Оказалось, в сорока километрах есть усадьба. Все писали, что обязательно надо съездить. Я посмотрел фотографии: дом, деревья. Наверное, хорошая усадьба, ничего против неё не имею. Но теперь мне предстояло ещё и туда.

Через два часа это уже была какая-то работа, которую я сам себе накреативил на выходные.

Я закрыл вкладки и остался дома. Здесь у меня хотя бы всё было устроено для того, чтобы сидеть за компьютером и вяло уставать.

Сейчас название города записано у меня в заметках. Без достопримечательностей и каких-то заметок. Иногда открываю карты, смотрю, сколько ехать. Пока всё ещё хочется.

Не думаю, что вернусь оттуда другим человеком. Скорее всего, буду таким же, только с грязными вещами в рюкзаке. Может, на второй день вообще пожалею, что приехал за тридевять земель. Такое тоже вполне допускаю. Посижу в номере, посмотрю к комп, усадьбу эту мысленно пошлю нахуй.

Но мне нравится представлять, что на вопрос «Ну как съездил?» я однажды отвечу: «Да нормально. Ничего особо не делал».

И не буду испытывать дискомфорт от того, что моя поездка не оставила ни одной истории, о которой хотелось бы всем рассказать.

Иногда мне хочется перестать понимать, что происходит. Выборочно. Вот здесь, например, не заметить. Здесь поверить, что всё как-нибудь наладится. А тут послушать уверенного человека и тоже немного успокоиться, вместо того чтобы прикидывать, какой именно частью моей жизни он сейчас распорядился.

Раньше мне казалось, что умение заранее увидеть проблему должно как-то облегчать существование. Ты замечаешь, где всё начинает ехать по пизде в неположенную сторону, говоришь об этом, люди благодарят тебя за внимательность и дальше вы вместе что-нибудь предпринимаете, смотрите, думаете. Примерно так я представлял себе взрослую жизнь. С другими её составляющими тоже не очень угадал.
На практике между «я понимаю, чем это закончится» и возможностью что-то изменить может находиться человек (а то и несколько), который пока не готов расстраиваться.

Понятно, что никакой особенной проницательности у меня нет. Я ошибался в людях, решениях и собственных способностях столько раз, что мог бы уже относиться к своим прогнозам с некоторой брезгливостью. Иногда и отношусь. Особенно когда очень хочется, чтобы получилось.
Но бывают ситуации, где для прогноза не нужно понимать человеческую природу. Достаточно помнить, что произошло в предыдущие четыре раза. Люди те же, действия те же, даже объяснение почти не отредачено. А ты почему-то обязан оценивать происходящее как свежую, перспективную затею. Иначе получается, что заранее настроен против.

— Ты можешь хоть раз поддержать? У тебя есть другие решения?

Могу. Есть. Только мне сначала нужно понять, что в данном случае считается поддержкой. Помочь разобраться или посидеть рядом, пока ты ещё немного не разбираешься за мой счёт?

Последнюю часть вслух лучше не произносить. После неё разговор обычно перестаёт касаться того, с чего начался. Выясняется, что у тебя неприятный тон, ты эмоционируешь не там, где надо и вообще твое мнение конкретно сейчас не выглядит конструктивным. С этим трудно спорить.

Больше всего меня выматывает даже не чужая глупость. Глупость хотя бы иногда удаётся обнаружить вместе. Посмотреть на результат, помолчать, сказать: ну, видимо, хуйню мы сделали. Со слабостью сложнее. Особенно когда человек успел обустроить вокруг неё вполне убедительную позицию. Он не боится принять решение, он не торопится. Не отказывается замечать очевидное, а верит в лучшее. Не перекладывает последствия на тебя, а надеется на понимание.

И я ведь часто действительно понимаю. Почему страшно. Почему стыдно признать, что столько времени потрачено зря. Почему хочется ещё немного пожить так, будто выбор пока не сделан и всё можно исправить без неприятного разговора.

От этого, кстати, не легче. Было бы гораздо удобнее считать человека конченым мудаком и на этом строить дальнейшие отношения. Но ты знаешь, что он не конченый. Он способен на заботу, анализ, глубину. Просто в конкретном месте ему настолько страшно, что твоё положение он предпочитает не рассматривать.

А ты уже находишься в этом положении. Не теоретически.

У тебя уходят деньги. Срываются планы. Ты не спишь, переделываешь, ждёшь, отменяешь своё, потому что сейчас опять не время. Потом пытаешься об этом сказать и обнаруживаешь, что в разговоре уже установлена иерархия переживаний. Человеку тяжело по-настоящему, а тебе просто неудобно.
Причём степень твоего неудобства определяет он же.

Я не знаю, как разговаривать в таких условиях. Спокойно — значит, не так уж тебя и задело. С раздражением — значит, ты сейчас на эмоциях и конструктивного разговора не получится. Подробно объясняешь — давишь. Перестаёшь объяснять — отстранился в трудный момент, ниче не понятно, опять ведешь себя как белая ворона.

В какой-то момент я начинаю подбирать формулировки с тщательностью, которой не удостаивался ни один мой рабочий текст. Убираю всё, за что можно зацепиться. Добавляю признание чужих чувств. Перечитываю, не слишком ли резко звучит просьба больше не распоряжаться мной без моего участия.
А потом получаю ответ на один неудачный глагол из третьего абзаца.

Наверное, поэтому мне и хочется иногда перестать видеть суть. Поверить в объяснение, которое предлагают, и не замечать, как оно меняется по мере появления новых обстоятельств. Не помнить прежних обещаний. Не чувствовать себя человеком, который пришёл испортить вечер только потому, что последствия начались у него раньше, чем у остальных.

Есть ещё совершенно неприятная вещь: иногда я тоже продолжаю то, что давно изжило себя. Сижу в очередном разговоре, привожу очередной пример, надеюсь подобрать слова получше. Хотя всё уже было сказано, услышано и понято. Просто после этого ничего не изменилось, всем в сущности плевать на твое мнение.

Мне проще думать, что меня неправильно поняли. Тогда можно ещё попробовать. Объяснить с другой стороны. Дождаться более подходящего момента. Признать, что человек всё понимает, но пока согласен на мой ущерб, гораздо тяжелее. Особенно если он мне не чужой.
И вот тут вся моя предполагаемая проницательность обычно заканчивается. В чужой слабости я разбираюсь прекрасно, а свою продолжаю называть терпением.

Я всё ещё хочу однажды поговорить так, чтобы человек сам увидел, сам признал и перестал. Без необходимости что-то у него отнимать, объяснять, разжёвывать, отказывать, уходить. Чтобы мне не пришлось становиться неприятным человеком только ради того, чтобы моя жизнь наконец тоже учитывалась.

Но, кажется, можно очень долго этого ждать. Тем более что пока я жду, всех всё более или менее устраивает. Так что перестать понимать у меня, наверное, не получится. А вот перестать объяснять одно и то же всё-таки придётся попробовать.

Хотя бы в следующий раз, когда мне скажут, что всё под контролем, не предлагать автоматически свою помощь.
Посмотреть, как оно там без меня контролируется.