Подарок от товарища из Швейцарии.
Государи мои, это он.
Морфология и синтаксис – Ф. Вольфа, того самого.
Интересно, есть ли у кого-то третья часть с текстами и упражнениями?

В девяностые на классике МГУ учились по ксерокопиям его текстов и упражнений.
Грамматику писали уже на месте, не имея этих книжек.
Первый том – иером. Тихон (Зимин), потом - Н. К. Малинаускене.
Поженить бы оригинальную грамматику с давно известными и толковыми текстами Вольфа.
Русская поурочная версия очень неровная, прямо как на картинке)

После войны культура как-то рухнула, обвалилась. Во всем мире. Вместе с духовным уровнем. У нас — очевидно, это кроме всего прочего, в результате последовательного и варварского уничтожения культуры. А без культуры общество, естественно, дичает. Бог весть до чего дойдет все это! Никогда раньше невежество не достигало такого чудовищного уровня. Этот отказ от духовного способен породить лишь чудовищ. Сейчас, как никогда, следует отстаивать все то, что имеет к духовному хоть какое-то отношение! Как быстро человек отказывается от бессмертия, неужели действительно органическое состояние его — скотское? Удержать стабильность нравственно высокого уровня значительно труднее, чем прозябать в ничтожестве.
Андрей Тарковский

Post bellum apud omnes gentes cultus humanitatis quasi concidit, simulque animorum vis atque dignitas graviter imminutæ sunt. Apud nos id multo apertius apparet, propter continuam atque immanem ipsius cultus vastationem; nam civitas sine disciplina necessario in feritatem delabitur. Quo haec omnia tandem evadant, ille solus novit qui summam rerum tenet; numquam antea ignorantia ad tantam immanitatem crevit, neque repudiatio melioris animi quicquam aliud quam monstra parere potest. Nunc igitur omni studio tuendum est quidquid ad animi cultum ullo modo pertinet; tam facile enim homo a spe aeternitatis discedit, quasi vera eius natura sit pecoris potius quam hominis. Sed statum honestatis altae atque constantis tueri multo difficilius est quam in turpi quadam humilitate ac vitae vilitate consenescere.

https://vk.com/wall-195341044_33157

sententiam
superat
sonus

Soph. Aj. 807–808: ἔγνωκα γὰρ δὴ φωτὸς ἠπατημένη, / καὶ τῆς παλαιᾶς χάριτος ἐκβεβλημένη.
Я осознала, что он меня обманул и лишил своего прежнего благоволения

Трагики первыми заметили, что совпадающие окончания строк могут не только украшать текст, но и усиливать его смысл. У Софокла такие совпадения редки и возникают естественно — как результат симметрии стиха. В «Аяксе» (ἠπατημένη — ἐκβεβλημένη) рифма подчёркивает двойную утрату пленницы Аякса Текмессы, но не перетягивает внимание на себя: звук работает вместе с содержанием, а не вместо него.

У ритора Горгия ситуация иная. Он берёт привычные для греческого языка параллелизм и антитезу — и доводит их, по выражению Деннистонa, до чрезмерности. Речь распадается на короткие колоны, равновесие превращается в почти геометрическую симметрию, а рифма становится не побочным эффектом, а заранее продуманным приёмом. В Похвале Елене (τοῦ μὲν γενομένου θεοῦ, λεγομένου δὲ θνητοῦ) слышно именно это стремление к звуковой насыщенности, которое иногда заслоняет смысл.

Формируется стиль, где рифмы подбираются сознательно, а двойные рифмы встречаются всё чаще. Ученики Горгия — прежде всего Исократ — унаследовали эту манеру и сделали её частью риторического инструментария. Отсюда стандартные пары вроде φήμη — μνήμη, ῥώμη — γνώμη, ὥρα — χώρα: удобные, но не всегда умеренные и уместные. Чего стоят эти бесконечные τιμὴν ἀπένειμαν и его эхо δεσπότην κατέστησαν (Isocr. Paneg. 178) или чуть далее: τίς γὰρ
ἢ τῶν ποιεῖν δυναμένων ἢ τῶν λέγειν ἐπισταμένων οὐ πονήσει καὶ φιλοσοφήσει;

Вот что бывает, когда словит автор спонтанную музыкальность и прикрепит балерину к динамомашине и превращает ее в набивший оскомину звуковой эффект. У Софокла рифма появляется как естественный оттенок смысла, у Горгия — как техника, а у Исократа — как отработанный риторический приём. Именно поэтому античные критики позже так настойчиво пытались вернуть прозе более сдержанное звучание.

Понравилась небольшая заметка в новом номере ФА о том, как книжку Ф. Вольфа (1759-1824, их Вольф, не наш) читала на протяжении сотни следующих лет профессура в МДА.

Новый выпуск «Филаретовского альманаха»

— Митрополит Филарет (Дроздов) и архимандрит Леонид (Кавелин): история взаимоотношений старца-святителя и оптинского воспитанника

— Источники христологии протоиерея Александра Горского: святитель Иннокентий (Борисов) и Август Неандер

— Восприятие идей святителя Филарета (Дроздова) в лекционных курсах протоиерея Александра Васильевича Горского

— Подход к вопросу о периодизации истории Синодального периода с точки зрения положения священника

— «Мы, новые монахи, совсем изменили древний порядок»: монашеское служение в понимании оптинских старцев

— Одиссея одной «Илиады»: «Гомеровский вопрос» и московская духовная профессура

— Воспоминание Анатолия Федоровича Кони о святом Иоанне Кронштадтском

— Платонизм в философской традиции Московской духовной академии и в интерпретации Павла Флоренского

У Горгия звук начинает управлять не только построением фразы, но и словарём. Особенно хорошо это видно у его учеников. Ради ровного баланса и красивой рифмы фраза обрастает синонимами, будто пропитанная водой губка, — и в какой-то момент уже слышно, что работает форма, а не мысль.

Начало «К Демонику», первый мой текст у пс.-Исократа дает такое:

ἐν πολλοῖς μέν, ὦ Δημόνικε, πολὺ διεστώσας εὑρήσομεν τάς τε τῶν σπουδαίων γνώμας καὶ τὰς τῶν φαύλων διανοίας· πολὺ δὲ μεγίστην διαφορὰν εἰλήφασιν ἐν ταῖς πρὸς ἀλλήλους συνηθείαις· οἱ μὲν γὰρ τοὺς φίλους παρόντας μόνον τιμῶσιν, οἱ δὲ καὶ μακρὰν ἀπόντας ἀγαπῶσι· καὶ τὰς μὲν τῶν φαύλων συνηθείας ὀλίγος χρόνος διέλυσε, τὰς δὲ τῶν σπουδαίων φιλίας οὐδ᾽ ἂν ὁ πᾶς αἰὼν ἐξαλείψειεν.
Во многом, Демоник, мы можем обнаружить, как сильно отличаются друг от друга настроения порядочных людей и помыслы дурных, но наибольшее различие между ними проявляется в общениях с другими: одни чтут друзей, только когда они присутствуют, другие же любят их и тогда, когда они находятся далеко. Привязанности дурных разрушает короткое время, тогда как дружбу порядочных не могла бы стереть и целая вечность. (пер. Э. Фролова)

Что мы тут видим?

ἐν πολλοῖς μέν … πολὺ διεστώσας
πολὺ δὲ μεγίστην διαφορὰν εἰλήφασιν
γνώμας … διανοίας
τιμῶσιν … ἀγαπῶσι
συνηθείας … φιλίας
διέλυσε … ἐξαλείψειεν

Синонимы здесь служат не точности, а акустике. Параллелизм — чтобы колоны совпадали; рифма — чтобы совпадали ещё и их завершения. Автор словно балансирует на канате: шаг влево — нарушится симметрия, шаг вправо — пропадёт ритмическая перекличка. Он вынужден идти за звуком, даже если смысл прекрасно обошелся бы без такой роскоши.

Демосфен относился к этой моде настороженно. Его собственные антитезы могут звучать жёстко, но они всегда встроены в аргумент, а не прикручены ради эффекта. Он нередко сознательно избегает ожидаемой симметрии, чтобы не выглядеть подражателем горгиевских финтифлюшек.

Так, в XVIII 3 читаем:

οὐ γάρ ἐστιν ἴσον νῦν ἐμοὶ
τῆς παρ᾽ ὑμῶν εὐνοίας διαμαρτεῖν
καὶ τούτῳ μὴ ἐλεῖν τὴν γραφήν.
Ведь сейчас для меня не одно и то же —
лишиться вашей благосклонности
и не взять на себя ведение его дела.

Демосфен отказывается от гладкого
καὶ τούτῳ τὴν γραφὴν μὴ ἐλεῖν
и выбирает более честное, менее музыкальное:
καὶ τούτῳ μὴ ἐλεῖν τὴν γραφήν.

В XVIII 4 — та же стратегия:

τούτων τοίνυν ὁ μέν ἐστι πρὸς ἡδονήν, τούτῳ δέδοται,
ὁ δὲ πᾶσιν ὡς ἔπος εἰπεῖν ἐνοχλεῖ, λοιπὸν ἐμοί
Итак, один из них предназначен для развлечения — тому он и достался;
другой же, почти для всех обременительный, в итоге остался мне

вместо просящегося в строку ἐμοὶ λέλειπται он оставляет нарочито нескладное λοιπὸν ἐμοί.

Парадокс в том, что современная комедия высмеивает Демосфена как человека, который «ни одной антитезы не выговорил» (Тимокл в 12-м фрагменте), тогда как Эсхин обвиняет его ровно в обратном — в излишней любви к антитезам (Aeschin. 2.4: κακοήθεσι τούτοις ἀντιθέτοις). Хороший знак: значит, Демосфен не играл по правилам этого акустическо-риторического ѳеатра.

Так и выходит: автор, который пишет ради смысла, всегда кому-то покажется слишком сухим, а кому-то — слишком резким. Но на фоне горгиевской свистопляски его стиль свежий и взрослый, что ли.
Гармония рождается сама, когда её не вымучивают.

Для наглядности образчик из Надгробной речи Горгия (фр. 6). Им, наверное, и завершим терзать гомеотелевты:

τί γὰρ ἀπῆν τοῖς ἀνδράσι τούτοις ὧν δεῖ ἀνδράσι προσεῖναι;
τί δὲ καὶ προσῆν ὧν οὐ δεῖ προσεῖναι;
εἰπεῖν δυναίμην ἃ βούλομαι, βουλοίμην δ᾽ ἃ δεῖ,
λαθὼν μὲν τὴν θείαν νέμεσιν, φυγὼν δὲ τὸν ἀνθρώπινον φθόνον.
οὗτοι γὰρ ἐκέκτηντο ἔνθεον μὲν τὴν ἀρετήν, ἀνθρώπινον δὲ τὸ θνητόν,
πολλὰ μὲν δή τὸ πρᾶον ἐπιεικὲς τοῦ αὐθάδους δικαίου προκρίνοντες,
πολλὰ δὲ νόμου ἀκριβείας λόγων ὀρθότητα,
τοῦτον νομίζοντες θειότατον καὶ κοινότατον νόμον,
τὸ δέον ἐν τῷ δέοντι καὶ λέγειν καὶ σιγᾶν καὶ ποιεῖν (καὶ ἐᾶν),
καὶ δισσὰ ἀσκήσαντες μάλιστα ὧν δεῖ,
γνώμην (καὶ ῥώμην), τὴν μὲν βουλεύοντες τὴν δ᾽ ἀποτελοῦντες,
θεράποντες μὲν τῶν ἀδίκως δυστυχούντων, κολασταὶ δὲ τῶν ἀδίκως εὐτυχούντων,
αὐθάδεις πρὸς τὸ συμφέρον, εὐόργητοι πρὸς τὸ πρέπον,
τῷ φρονίμῳ τῆς γνώμης παύοντες τὸ ἄφρον (τῆς ῥώμης),
ὑβρισταὶ εἰς τοὺς ὑβριστάς, κόσμιοι εἰς τοὺς κοσμίους,
ἄφοβοι εἰς τοὺς ἀφόβους, δεινοὶ ἐν τοῖς δεινοῖς.
μαρτύρια δὲ τούτων τρόπαια ἐστήσαντο τῶν πολεμίων,
Διὸς μὲν ἀγάλματα, ἑαυτῶν δὲ ἀναθήματα,
οὐκ ἄπειροι οὔτε ἐμφύτου ἄρεος
οὔτε νομίμων ἐρώτων οὔτε ἐνοπλίου ἔριδος οὔτε φιλοκάλου εἰρήνης,
σεμνοὶ μὲν πρὸς τοὺς θεοὺς τῷ δικαίῳ, ὅσιοι δὲ πρὸς τοὺς τοκέας τῇ θεραπείᾳ,
δίκαιοι (μὲν) πρὸς τοὺς ἀστοὺς τῷ ἴσῳ, εὐσεβεῖς δὲ πρὸς τοὺς φίλους τῇ πίστει.
τοιγαροῦν αὐτῶν ἀποθανόντων ὁ πόθος οὐ συναπέθανεν,
ἀλλ᾽ ἀθάνατος οὐκ ἐν ἀθανάτοις σώμασι ζῇ οὐ ζώντων.

В корявом моем переводе на коленке:

Чего недоставало этим мужам из того, обладать чем им должно? Чем, напротив, были обременены из того, что иметь не пристало? О, если бы мне дано было произнести всё, чего жаждет душа, и хотеть лишь того, что надлежит, — укрыться бы мне от божественной кары и избегнуть человеческой зависти.
Ибо доблесть у них — от богов, вдохновенная, а смертный удел — как удел всех людей. Часто кротость предпочитали они нелицеприятной строгости, великодушие – суровой справедливости; часто — ясность речи мёртвой букве закона. Но самым божественным и общим законом почитали они то, чтобы и говорить в должный час, и молчать в должный час; действовать, когда должно, и воздерживаться, коль не пришло ещё время.
Двум добродетелям упражнялись они более всего — тем, что должны украшать человека: рассудительности в совете и силе при исполнении. Они поддерживали тех, кто страдал без вины, и карали тех, кто счастлив, не потрудившись; были непреклонны в полезном и умеренны в должном; разумом укрощали безрассудство силы; дерзали против дерзких, благопристойны были с благопристойными; бесстрашны — перед бесстрашными, грозны — перед грозными.
Свидетельством этой доблести стали трофеи, поднявшиеся над врагами: Зевсу — священные изваяния, себе — вечные посвящения. Им были ведомы от рождения воинственность, и законная любовь, и гром оружия, и прекрасный мир. К богам благоговейны со справедливостью, к родителям — почитанием, к согражданам — равной мерой, к друзьям — нерушимою верностью.
Потому и любовь к ним не умерла вместе с ними, но, бессмертная сама по себе, живёт и поныне, жива в смертных телах тех, кто помнит о павших.

Есть и перевод Афонасина (с. 772-773), но какой-то он совсем не горгиевский, признаться.

В месопотамской цивилизации наблюдение неба рано вошло в плоть и кровь не только религии, но и науки. До привычного нам светового загрязнения яркое ночное небо производило столь сильное впечатление, что небесные тела воспринимались как божества.
Начиная с VIII в. до Р. Х. вавилонские астрологи ежедневно фиксировали движение звёзд и планет на глиняных табличках и научились выявлять закономерности и предсказывать затмения. У царей Ассирии эти ночные наблюдения были частью государственной службы: термин massartu («вахта, стража») означал как бдение для наблюдения небесных знаков, так и обязанность подданных сообщать обо всём, что могло повлиять на судьбу державы; астрологи, по сути, были первыми разведчиками, но следили не за людьми, а за богами.
Из этого сочетания эмпирической астрономии и богословия выросла вавилонская система предзнаменований и первая математическая астрономия.

Одним из самых ранних свидетельств обожествления неба является
«Молитва богам ночи», которая относится к старовавилонскому периоду (около XVIII в. до Р. Х.): правители спят, засовы опущены и даже великие божества земного пантеона — Шаммаш, Син, Адад и Иштар — ушли домой на небо и не будут сегодня выносить приговоров. Поэтому гадатель обращается к созвездиям, перечисляя их старые имена: Сияющая звезда огня, Воин Эрра, Лук, Ярмо, Орион, Змей, Повозка, Коза, Дикий бык и Рогатый Змей, и просит, чтобы великие боги ночи дали благоприятный знак на ягнёнке, которого он сейчас благословляет. Молитва исполнялась в ходе жертвоприношения: бару (жрец‑гадатель) готовил ягнёнка для просмотра внутренностей и в этой молитве призывал звёздных божеств дать ответ на заданный вопрос. Вавилоняне связывали с божествами не только планеты, но и неподвижные звёзды; многие названия созвездий напоминали животных и предметы: Коза соответствует нашей Лире, Змей — Гидре, Повозка — Большой Медведице, а пастух Ана — Ориону.

Для жителей Месопотамии небесные циклы связаны с судьбой людей и государств. Ночные стражи, фиксируя каждое необычное явление, снабжали правителя информацией, которая воспринималась как прямое послание богов, а жрецы‑гадатели, не дождавшись дневного суда Шамаша, обращались за истиной к звёздным божествам.

Спустя почти четыре тысячелетия этот текст позволяет увидеть истоки эллинистической астрологии, того, что станет основой для позднейшей астрономии.

По мотивам прослушанного подкаста.

АККАДСКАЯ МОЛИТВА БОГАМ НОЧИ

1 pullulū rubû
2 wašrū sikkūrū šīrētum šaknā
3 habrātum nišū šaqummā
4 petûtum uddulū bābū
5 ilī mātim ištarāt mātim
6 šamaš sîn adad u ištar
7 īterbū ana utul šamê
8 ul idinnū dīnam ul iparrasū awâtim
9 pussumat mušītim
10 ekallum šaḫurša kummu adrū
11 ālik urhim ilam išassi u ša dīnim ušteberre šittam
12 dayyān kīnātim abi ekiātim
13 šamaš īterub ana kummišu
14 rabûtum ilī mušītim
15 nawrum girra
16 qurādum erra
17 qaštum nīrum
18 šitaddarum mušḫuššum
19 eriqqum enzum
20 kusarikkum bašmum
21 lizzi<z>ūma
22 ina têrti eppušu
23 ina puḫād akarrabu
24 kittam šuknān

1 Здесь они возлежат,
Великие Старшие.
2 Запоры пали и замки раскрыты.
3 Толпы стихли и люди молчаливы.
4 Все ранее открытые двери теперь заперты.
5 Старшие Боги Земли,
Старшие Богини Земли
6 Шаммаш, Син, Адад, Иштар
7 Ушли на покой в Небесах.
8 Оные не произносят приговоры.
Оные не решают вопросов.
9 Спустилась Ночь.
10 Храмы и Самые Святые Места
тихи и темны.
11 Странник взывает к Богу,
но тот остается спящим.
12 Судья Правды, Отец сирот.
13 Шаммаш ушел в свои палаты.
14 О Древние! Боги Ночи!
(Азабуа! Иак Саккак! Кутулу!
Ниннгхизхидда!)
15 О Сияющий Гибил!
16 О Воин Эрра!
17 Лук, Ярмо,
(Семь Звезд Семи Сил!)
18 Орион, Яростный Змей,
(Вечносияющая Звезда Севера!)
19 Повозка, Коза,
(Сириус!)
20 Дикий бык, Рогатый Змей
(Драконис! Каприкорнус!)
21 Присутствуйте и примите
22 В ритуале, который я исполняю,
23 Сию жертву, предложенную мной.
24 Да будет оная достойна
самих Древних!

А тем, кто мог испугаться поста – не пугайтесь.😊
Свт. Григорий Богослов очень хорошо знал астролога Манефона (Simelidis Ch. Selected poems of Gregory of Nazianzus. I. 2. 17: II. 1.10; 19, 32: A critical edition with introduction and commentary. Hypomnemata, 177. Gottingen, 2009. P. 47).
До Григория был Климент Александрийский, который в Строматах цитирует халдейских и египетских авторов, обсуждает влияния планет на человека, но, конечно, разводит наблюдение порядка космоса
и недопустимый астрологический детерминизм.
Ориген в Против Цельса V спорит с детерминизмом, всерьез обсуждает гороскопы, указывая на логические противоречия астрологов. Фатализм ему совсем не по нраву. Свт. Василий Великий в Шестодневе тоже резко спорит с идеей, что звёзды определяют человеческие поступки.

А так, кого ни возьми, все имели ее в виду. Будем и мы знать врага в лицо)

А еще сегодня отправили в типографию пособие по Георгикам Вергилия, которое подготовила Ольга Валерьевна Шаршукова.
Пособие получилось интересным, да и текст этот совсем не частый в школьной практике. Я его впервые читал не в переводе Шервинского, лишь редактируя это пособие.
Так что спасибо Ольге Валерьевне за книгу, о. Константину Комарову и Ивану Янчецкому -- за внимательное прочтение рукописи и предложенные правки, а о. Тихону (Зимину) -- за ее подготовку к печати.
PDF с выходными данными книги приложу в первом комментарии.

Нам с младых ногтей твердят одну и ту же формулу: Геродот нам не Фукидид. У Геродота, мол, сплошь басни, доверие к слухам, наивный пересказ сказаний.
Но стоит открыть его самого и обнаруживается также совсем другой Геродот.

В книге II (45) он с неожиданной резкостью замечает:
λέγουσι δὲ πολλὰ καὶ ἄλλα ἀνεπισκέπτως οἱ Ἕλληνες, т. е. греки рассказывают многое без всякого рассмотрения.
Поводом служит миф о Геракле, якобы приведённом египтянами в венках и торжественной процессии к жертвеннику Зевса, чтобы принести его в жертву, а затем он-де в припадке героической силы перебил своих палачей. Сам Геродот называет этот рассказ εὐήθης μῦθος, наивной, глупой басней.

Интересно, как он его опровергает: не другим мифом и не рационализацией легенды, а обращением к реальным обычаям Египта. Греки, говорит он, рассказывая такое, τῆς Αἰγυπτίων φύσιος καὶ τῶν νόμων πάμπαν ἀπείρως ἔχουσιν, совершенно не знают ни природы, ни законов египтян. Народ, у которого жертвоприношения строго регламентированы и где дозволено приносить в жертву лишь определённые виды животных (ὁσίη θύειν), по самому порядку религиозной жизни не мог бы приносить в жертву человека.

Наблюдение вытесняет здесь миф. Легендарный сюжет поверяется ритуальной практикой, твёрдыми νόμοι чужого народа. Тут нет простой передачи с чужих слов, скорее, здесь попытка соотнести рассказ с подлинной реальностью.

Разумеется, Геродот ещё не Фукидид. Но он сознательно делает шаг от мифа к описанию обычаев, от сказания — к этнографическому рассуждению, и делает его вполне ясно и методично.

λέγουσι δὲ πολλὰ καὶ ἄλλα ἀνεπισκέπτως οἱ Ἕλληνες· εὐήθης δὲ αὐτῶν καὶ ὅδε ὁ μῦθός ἐστι τὸν περὶ τοῦ Ἡρακλέος λέγουσι, ὡς αὐτὸν ἀπικόμενον ἐς Αἴγυπτον στέψαντες οἱ Αἰγύπτιοι ὑπὸ πομπῆς ἐξῆγον ὡς θύσοντες τῷ Διί· τὸν δὲ τέως μὲν ἡσυχίην ἔχειν, ἐπεὶ δὲ αὐτοῦ πρὸς τῷ βωμῷ κατάρχοντο, ἐς ἀλκὴν τραπόμενον πάντας σφέας καταφονεῦσαι.

Moreover, besides many other stories which the Hellenes tell without due consideration, this tale is especially foolish which they tell about Heracles, namely that when he came to Egypt, the Egyptians put on him wreaths and led him forth in procession to sacrifice him to Zeus; and he for some time kept quiet, but when they were beginning the sacrifice of him at the altar, he betook himself to prowess and slew them all.

ἐμοὶ μέν νυν δοκέουσι ταῦτα λέγοντες τῆς Αἰγυπτίων φύσιος καὶ τῶν νόμων πάμπαν ἀπείρως ἔχειν οἱ Ἕλληνες· τοῖσι γὰρ οὐδὲ κτήνεα ὁσίη θύειν ἐστὶ χωρὶς ὀΐων καὶ ἐρσένων βοῶν καὶ μόσχων, ὅσοι ἂν καθαροὶ ἔωσι, καὶ χηνῶν, κῶς ἂν οὗτοι ἀνθρώπους θύοιεν;

I for my part am of opinion that the Hellenes when they tell this tale are altogether without knowledge of the nature and customs of the Egyptians; for how should they for whom it is not lawful to sacrifice even beasts, except swine and the males of oxen and calves (such of them as are clean) and geese, how should these sacrifice human beings?

(Hdt. Hist. II.45.1-2. Для развлечения перевод не на русский, а на английский G. C. Macaulay. Изображение: Герма Геродота и Фукидида. Гипсовый слепок с античного оригинала. Публичная коллекция, Хостинне (Чехия)).

Мала литера, да дорога

Итак, XV-XVI века. Вы решаете завести маленькую типографию. Арендуете или покупаете в собственность помещение, приобретаете оборудование, находите работников (в первую очередь, разумеется, из числа ваших многочисленных детей). Для всего этого вы занимаете кучу денег. Под процент и честное слово.
Но это не всё. О чем-то важном вы забыли.
Шрифты. На них придется раскошелиться.

Маленькие литеры из гарта (сплава олова, свинца и сурьмы в разных пропорциях) стоили дорого для таких крошечных кусочков металла. Здесь роль играло и то, что стоимость оценивалась по весу (а один полный шрифт мог весить несколько десятков кг), и то, что изготовление шрифтов — это тонкая работа по отливке. Услуги подобного рода предоставлял далеко не любой кузнец или ювелир; часто мастер подобного рода становился узким специалистом — словолитчиком. Решив завести в XV-XVI вв. собственную типографию, вы могли бы отлить литеры сами, но скорее всего вы нашли бы мастера, который сделает матрицы (и первые литеры с них) и передаст их вам. Вы заинтересованы в том, чтобы хранить матрицы у себя, лишь по нужде отдавая их словолитчику, чтобы сделать новые литеры. Иначе вдруг по вашим матрицам он будет отливать литеры для конкурентов?

Ввиду вышеперечисленных факторов, шрифты могли стоить очень дорого. Прибавим к этому то, что в распоряжении типографии, даже небольшой, необходимо было иметь несколько шрифтов под разные нужды. А ещё литеры изнашиваются… В итоге траты на шрифты могли достигать суммы трат на оборудование и аренду типографии, и часто даже превосходить их.

Приведу пример. Оборудование небольшой одностаночной типографии Йохана Марторфа из Лейпцига (станок, наборные доски, кассы, стулья и прочее) без литер стоило 110 флоринов. В то время как собрание его литер оценивается по описи 1573 г. в сумму около 250 флоринов. Сюда входит 20 различных шрифтов для текстов на латыни и немецком: фрактура, антиква, курсив; отдельно — набор капитальных литер, клише Евангелия и нот. Суммарно более 11 центнеров (грубо говоря, более полутонны веса).
И подобная дороговизна шрифтов характерна для всей Европы. Например, у нас в Польском королевстве стоимость одной литеры в XVI в. в среднем была 25-30 грошей. На эту сумму простому сапожнику пришлось бы три дня работать. И после этого на вырученные деньги он купил бы не металлическую литеру, а 15 кг муки, или нескольких кур, или новую рубаху с холщовыми штанами.

Иван Басов

Илл.: Наборная касса с литерами (Издательство «Редкая книга из Санкт-Петербурга»; фото с мастер-класса по типографскому набору Руслана Князева).

#литера_книгопечатание
#литера_Иван_Басов

atqui sciebat, quae sibi barbarus
tortor pararet: non aliter tamen
dimovit obstantis propinquos
et populum reditus morantem

quam si clientum longa negotia
diiudicata lite relinqueret
tendens Venafranos in agros
aut Lacedaemonium Tarentum.

Он знал, какие муки палач ему
готовит; все же близких заставил он
дорогу дать себе, раздвинув
медливших граждан толпу небрежно,

как будто покидал, разобрав, дела
клиентов, долгой тяжбой наскучив их,
в поля Венафра иль к Таренту
в путь собираясь, в страну спартанцев

(Hor. Carm. III.5)

Античный героизм порой предстает как жест: последние слова перед решительным боем, эффектная поза перед смертью, исполненный храбрости крик. Так устроена трагедия, так мы читаем эпос, так работает наше ожидание.
Но у Горация есть текст, где героизм выглядит иначе, почти неузнаваемо. Речь о финале оды III.5, о Регуле.

Гораций подводит читателя к моменту, который в любой другой традиции стал бы кульминацией трагедии. Герой всё знает. Он понимает, какие пытки готовит ему карфагенский палач. Здесь напрашивается пафос, внутренняя борьба, монолог о долге и страхе. Но Гораций идёт в противоположную нашим чаяниям сторону.

atqui sciebat, quae sibi barbarus
tortor pararet: non aliter tamen

И всё же он знал… однако — никак иначе.

Это non aliter tamen — центр тяжести всего фрагмента. Знание ничего не меняет. Осознание будущего ужаса не требует выплеска эмоций; Регулу нет нужды подавлять страх, когда он вообще не удостоивает его своего внимания.

dimovit obstantis propinquos
et populum reditus morantem

Дальше ещё жёстче. Он раздвигает (dimovit) тех, кто мешает ему уйти: родных и народ. Семья и толпа здесь не поддержка, а препятствие. Их просьбы — форма слабости, попытка задержать то, что непременно должно быть исполнено. Бывает, что римская доблесть/добродетель — не только умение оратора вдохновлять массы, порой это способность им противостоять.

quam si clientum longa negotia
diiudicata lite relinqueret

И вот сравнение, которое звучит почти вызывающе. Регул уходит на смерть так, словно закончил обычные дела клиентов на Форуме. Как патрон, разобравший затянувшиеся тяжбы, он просто покидает пространство обязательств. Никакой разницы между судебной рутиной и дорогой к казни – по крайней мере, на уровне поведения.

tendens Venafranos in agros
aut Lacedaemonium Tarentum

Финал окончательно лишает нас всех надежд на привычный геройский пафос. Регул направляется либо в венефранские поля, либо в спартанский Тарент. Места спокойной, достойной жизни: сельский достаток, otium, эллинистическая аристократичность. Смерть не выделяется по месту как особый пункт назначения; она стоит в одном ряду с привычными маршрутами римского гражданина.

Нет здесь трагедии. И в этом самая сильная трагичность этой пары строф. Регул у Горация — не охваченный исступлением герой и не мученик. Он не ищет бессмертия и не жертвует собой в привычном нам смысле. Он просто доводит обязательство до конца, не позволяя ни страху, ни любви к живым родным и отеческим гробам изменить своего намерения.

Римская virtus здесь пугает своей апофатикой:
героизм в отсутствии жеста,
величие – в молчании риторики,
достоинство — умение уйти так, словно ничего исключительного не происходит.

Читайте Горация. И не только в переводах. Он – то место, где выходишь за границы трюистичных ожиданий. А с удивления начинается не только философия.

(Пер. А. Ф. Мерзлякова // «Гермес». Пг., 1913. № 16. С. 430.
Картина: Андриес Корнелис Ленс. Регул перед возвращением в Карфаген. 1791. Эрмитаж)

В Богословском вестнике вышла наша с О. Шаршуковой и А. Куприным рецензия на учебник
А. Г. Следникова Institutiones linguae Latinae Christianae (М., 2025).

Рецензия получилась жёсткой сознательно. Мы подробно разбираем методику курса, его структуру, подачу грамматики, систему упражнений, состав хрестоматии и общее редакторское качество издания. Итог, увы, однозначный: при всех заявленных благих намерениях учебник методически не выдерживает проверки практикой и в реальной аудитории не работает ни как самоучитель, ни как опора для преподавателя.

Меньше всего мне хотелось бы вступать в полемику и что-то доказывать. Но речь идёт о принципиальной вещи: о том, как не стоит учить латынь — даже (и особенно) под вывесками «христианской»и живее всех живых «живой». За разговорами о новизне и интенсивности слишком часто скрываются перегрузка, отсутствие дидактической логики и фактическое перекладывание ответственности за обучение на студента.

Сам я вижу ее потенциальную пользу ещё и в том, что в нашем академическом поле редко принято вслух и подробно говорить о слабых учебниках, особенно если они «свои», «церковные» или нишевые. Между тем именно здесь цена ошибки особенно высока: студенту потом приходится годами переучиваться.

А вот ссылка на саму рецензию. И pdf в комментариях.

Стоит ли выносить сор из избы?

Читали с коллегами речь Цицерона «В защиту Авла Клуэнция Габита», где мне приглянулся небольшой пассаж на эту животрепещущую тему. Кратко о деле: Цицерон защищает Авла Клуэнция, против которого подала в суд его собственная мать, обвиняя его в отравлении отчима. Но мать сама, мягко говоря, не чиста на руку: разрушила семью своей дочери, вышла замуж за бывшего зятя, а когда его убил соперник, вышла замуж и за него. Она же, как Цицерон хочет доказать, сама впоследствии отравила своего очередного мужа, решив свалить вину на сына. Такие вот страсти. Было ж времечко! Но давайте перейдём к отрывку:

Nam illud me non praeterit, cuiuscunquemodi sit mater, tamen in iudicio filii de turpitudine parentis dici vix oportere. Non essem ad ullam causam idoneus, iudices, si hoc, quod in communibus hominum sensibus atque ipsa natura positum atque infixum est, id ego, qui ad hominum pericula defendenda adiungerer, non viderem. Facile intelligo, non modo reticere homines parentum iniurias, sed etiam animo aequo ferre oportere. Sed ego ea, quae ferri possunt, ferenda: quae taceri, tacenda esse arbitror. (Cic. Cluent. 6, 17).

В самом деле, я не могу не обратить внимание, что какой бы ни была мать, во время суда с собственным сыном едва ли подобает говорить о непристойности родителя. Я бы не сгодился для такого разбирательства, судьи, если бы я не учитывал то, что присутствует в общих для людей понятиях и вложено и закреплено самой природой; я, который был привлечён для защиты людей в суде. Мне безо всякого затруднения понятно, что люди не только обходят молчанием беззакония родителей, но и должны со спокойным духом сносить их. Я же полагаю, что то, что можно снести, следует сносить, и о чём возможно умолчать, следует обходить молчанием. (Перевод мой)

Цицерон понимает, что приватные вопросы, особенно касающиеся родителей, выносить на суд общественности нехорошо - это закреплено в сознании общества. Но бывает так, что молчать уже просто нельзя, чтобы не потакать вопиющему беззаконию и не произошло чего похуже.

Ведь Цицерон должен защитить человека в суде, а коль скоро дело дошло до суда, то придётся раскрывать все карты перед судьями и говорить открыто о преступлениях тех, кто ранее находился под защитой негласных норм и ими злоупотреблял. Он намекает, что в нарушении норм морали виноват не подзащитный, кому пришлось прервать молчание и обороняться, а сам нарушитель. Так что никакого стокгольмского синдрома.

Вроде бы ничего особенного, но постоянно встречаешь обратные примеры, где за призывом не выносить сор из избы стремятся скрыть очень некрасивые вещи. Так что тут я солидарен с Цицероном: презумпция о неразглашении имеет свои пределы, так как у благих намерений бывают и руки в крови.
#tl_античность

ΦΙΛΟΛΟΓΙΑΣ ΛΑ΄

Ἔστιν ἀμέλει ἡ φιλολογία ὑπερβολή τις ἐπιθυμίας γραμμάτων καὶ πραγμάτων παλαιῶν,
Филология, без сомнения, является некой преувеличенной страстью к древним письменам и делам,

ὁ δὲ φιλόλογος τοιοῦτός τις,
а филолог — это такой человек,

οἷος τὰ βιβλία καὶ τοὺς παπύρους καὶ τὰς ἐπιγραφὰς καὶ ἄλλα τοιαῦτα μόνον διὰ τὸ ἀρχαῖα εἶναι ὑπερτιμᾶν καὶ ἱερὰ νομίζειν,
который книги, папирусы, надписи и тому подобное готов необычайно почитать и смотреть на них как на нечто священное ради самой их древности;

καὶ χαίρειν ἐπὶ τῷ εὑρίσκεσθαι αὐτὰ οὐ σῶα, ἀλλὰ διεφθαρμένα πολλοῖς ἁμαρτήμασι καὶ διαλείμμασι,
причём он особенно радуется, когда находит их не в хорошей сохранности, а повреждёнными, со множеством неисправностей и пропусков,

τοιαῦτα εύτρεπίζειν καί διορθοῦν ἔργον ἑαυτοῦ φάσκων ἥδιστον καί άξιολογώτατον∙
утверждая, что исправлять и приводить в порядок такого рода вещи — занятие для него самое приятное и вообще в высшей степени достойное.

καὶ εὑρεθέντων που ἀρχαίων γραμμάτων,
ἐὰν μὲν ᾖ ἐν χάρταις γεγραμμένα, ἥδεσθαι,
ἐὰν δ᾽ ἐν περγαμηνοῖς ὀρχεῖσθαι,
ἐὰν δ᾽ ἐν παπύροις ἀνολολύζειν χαρᾷ,
ἐὰν δ᾽ ἐν λίθῳ παιανίζειν,
ἐὰν δ᾽ ἐν χαλκῷ καὶ προσκυνεῖν·
И когда где-нибудь найдены древние надписи,
то он, если они на бумаге, радуется,
если на пергамене — пляшет,
если на папирусе — вопит от счастья,
если на камне — запевает пэан,
а уж если на бронзе — так прямо падает ниц.

καὶ τῶν καθ᾽ ἑαυτὸν τεχνιτῶν μηδὲν θαυμάζειν, τῶν Ὁμήρου ἐπῶν τόδε ἀεὶ θρυλῶν· οἷοι νῦν βροτοί εἰσιν,
И он нисколько не восхищается тем, что создано его современниками, всякий раз бормоча гомеровское «каковы ныне смертные люди» (Il. V, 304; ср. XII, 383).

ὅταν δ᾽ ἴδῃ ἢ τι ἄγαλμα τῶν ἀρίνων καὶ κολοβῶν καὶ ἠκρωτηριασμένων, ἢ παλαιᾶς χύτρας συντριβείσης ὄστρακον ἐγγεγραμμένον, ἡδονῇ ἀναπηδᾶν καὶ ἀναβοᾶν· τουτὶ ἄρα ὡς χρηστόν ἐστίν·
Стоит ему увидеть очередную статую — безносую, увечную, без рук, без ног — или черепок от старого горшка, на котором изображена задница мальчишки, он скачет от удовольствия и голосит: «Так вот оно где — совершенство!»

καὶ τὰς βιβλιοθήκας πλείω χρόνον οἰκεῖν ἢ τὴν οἰκίαν, καὶ βιβλίων ἐμπληρωθέντα ἔχειν τὸν θάλαμον, τὸν ἀνδρῶνα, τὸ δωμάτιον·
В библиотеке он проводит больше времени, чем дома, а дома у него и столовая, и гостиная и спальня завалены книгами.

καὶ ἀπαγορεύειν τὴν θεράπαιναν μὴ καλλῦναι μηδὲ διακοσμῆσαι τράπεζαν τὴν γραφικήν·
Служанке он приказывает не расчищать и не приводить в порядок свой письменный стол.

καὶ παιδίων παμπόλλων γεγονότων αὐτῷ, ἐντυχών τινι ἐν ταῖς ὁδοῖς πορευόμενος μὴ γιγνώσκειν, ἀλλ᾽ ἀνερέσθαι φιλανθρώπως· Τέκνον, τί κλαίεις; πόθι τοι δόμος; ἠδὲ τοκῆες;
Встретив во время прогулки кого-либо из своих многочисленных детей, он не узнает своего детища и с присущей ему человечностью спрашивает: «Что ты плачешь, дитя? Где живешь? И кто же отец твой?» (ср. Od. XXIV, 298; Sen. Apocol. 5, 4)

δεινὸς δὲ καὶ τὰ παιδία πέντε ἐτῶν ἀναγκάζειν ἔπη ἐκμανθάνειν, τὴν δὲ γαμετὴν τὰ Ἑλληνικὰ γράμματα·
А еще он заставляет пятилетних детей заучивать эпические поэмы, а жену свою посвящает в греческую словесность.

καὶ τοὺς τῶν Ἑλλήνων καὶ Ῥωμαίων παλαιοὺς νόμους ἀκριβέστερον γνῶναι ἢ τοὺς τῆς ἑαυτοῦ πατρίδος·
Древние установления греков и римлян он знает лучше, чем законы собственной страны.

καὶ τὰ ἱμάτια περιβάλλεσθαι ἀρχαιότροπα, τὰς δὲ ἀναξυρίδας μείους φορεῖν τῶν σκελῶν·
Плащ он носит, конечно, старого покроя, а брюки непомерно короткие.

καὶ ἀεί τι διδάσκειν, τῷ δὲ μὴ πεπεισμένῳ ὀργίζεσθαι·
Он всегда чему-нибудь учит и сердится, когда кого-нибудь не сумел убедить.

καὶ τοῖς ὁμοτέχνοις δεινῶς μαχόμενος διατελεῖν, ἃ αὐτὸς ἔφη, ταῦτα μόνα ὀρθῶς ἔχειν τῶν ἄλλων ἅμα βοώντων μεγάλῃ φωνῇ διισχυριζόμενος·
Жизнь свою он проводит, яростно воюя со своими собратьями по ремеслу; перекрикивая других, он объявляет правильным только то, что утверждает сам;

καὶ τοιούτοις λόγοις χρῆσθαι· οὐ πιστεύω, καὶ ταῦτα ἄλογα, καὶ τὰ ἐναντία σαφῶς πρῴην ἀπέδειξα, καὶ ἆρ᾽ οὔπω ἀνέγνωκας ἃ περὶ τούτων νεωστὶ συνέγραψα;
причем пользуется такими вот выражениями: «Быть того не может», «Вздор», «Справедливость противоположного я неопровержимо показал третьего дня», «Вы, верно, еще незнакомы с моей последней статьей на эту тему?»

καὶ ἀποδημεῖν μάλιστα εἰς Ἀθήνας καὶ Ῥώμην, καὶ ἐπαινεῖν τὸν ἐκεῖ οὐρανὸν καὶ γῆν καὶ θάλατταν, καὶ τοὺς ἐκεῖ ἄνδρας καὶ γυναῖκας καὶ κορίδια, καὶ πάντων τούτων εἰκόνας ἀεὶ περιφερόμενος θαυμάζειν·
За границу он ездит главным образом в Афины и Рим и славит тамошнее небо, землю, и море, и тамошних мужчин, женщин, девиц, с восхищением глядя на изображения всех их, которые он постоянно таскает с собой.

καὶ ὠνούμενος νομίσματα ἀδόκιμα ἢ κίβδηλα, καὶ ὄστρακα καὶ λιθίδια καὶ ληκύθια καὶ λήρους, τὰ ἐφόδια ἀναλώσας λαθεῖν·
Покупая сомнительные и поддельные монеты, черепки, камешки, флакончики и безделушки, он не замечает, как истратил деньги необходимые в путешествии.

οἴκαδε ἐπανελθὼν ὑπισχνεῖσθαι τῇ γαμετῇ (καὶ τῇ πενθερᾷ) ἄξεσθαι αὐτὴν μεθ᾽ ἑαυτοῦ ἐς ὕστερον.
А вернувшись домой, он обещает жене (на полях рукописи: и теще) в следующий раз взять с собой и ее.

А кто дочитал досюда, тот молодец. Самое время взяться за оставшиеся тридцать «Характеров» Феофраста. Там можно узнать приметы не только льстивости и ворчливости, но и подлокорыстия и опсиматии.

О. Тихон, директор гимназии, где я работаю, увлечен и вовлечён в процесс создания и редактирования учебников для нашей школы. Не только по классическим языкам. Мы не только стихам придаем первоначальный вид, но и убираем излишнюю для нашей эпохи советизацию и идеологизацию. В процессе, до всякого оформления, рождается настоящая поэзия.
И какая!
Сельская идиллия, труд и сны кота - реальнее, чем жизнь многих из нас.

Рука не подымется такое поправить.
Но пришлось😅