12. Галлы называют его [Меркурия] изобретателем всех искусств, его же -- вождем в дорогах и путях.

Пример римской интерпретации (interpretatio Romana), когда Цезарь описывает кельтского бога Луга терминами римского пантеона, сравнивая его с Меркурием.

А ещё редкий пример опечатки в хрестоматии Соболевского, которая часть вторая, синтаксис:
Цезарь стал Цицероном, Cic. вместо Caes.

Интересно, кто-то проштудировал от корки до корки обе части этой хрестоматии?
Во второй половине XX в. и в нулевых века этого для десятков учебников латинского языка она была неисчерпаемым кладезем пословиц и фраз для чтения...

17-го числа в 14 часов с представителем восточного отделения расскажем о наших филологических программах на Богословском факультете ПСТГУ. Подключайтесь!

Записка Д. Хармса для гостей. 1933 год.

Urgentibus negotiis distineor. Domi equidem me contineo, sed neminem omnino admitto, quin etiam ne per clausas quidem fores cum quoquam verba facio. Cotidie enim usque ad primas tenebras his laboribus operam do.

Arma et toga: как Лукан переиначил мечту Цицерона - и при чём тут o fortunatam

Знаменитое Cedant arma togae, кочующее по всем сборникам латинских крылатых выражений, - не просто изящная сентенция, а концентрированное воплощение римской гражданской идеологии.
Цицерон включил эту строку в свою поэму De consulatu suo (ок. 60 г. до Р. Х.) - ту самую, над которой античность впоследствии откровенно потешалась. Полный гекзаметр звучал так:
Cedant arma togae, concedat laurea laudi
(Пусть оружие уступит место тоге, воинские лавры - гражданским заслугам).

Цицерон, окрыленный разгромом заговора Катилины, искренне и не без тщеславия верил, что слово и авторитет сената сильнее меча. Тога, символ гражданского мира, способна обуздать любые arma. Это образ идеальной Республики, где победоносный полководец перед померием безропотно слагает империй.
Вот только в той же самой поэме родилась и строка, навсегда погубившая поэтическую репутацию Арпинца:
O fortunatam natam me consule Romam!
(О счастливый Рим, рожденный в мое консульство!)
Ювенал и Квинтилиан безжалостно высмеяли этот стих. Квинтилиан приводил его как пример крайнего неблагозвучия, а Ювенал язвительно замечал, что, пиши Цицерон всё в таком духе, мечи Антония были бы ему не страшны. Действительно, звучит это как шаманское заклинание: скопление одинаковых слогов (гомеотелевт -am) придаёт строке комическую неуклюжесть, а самовосхваление доходит до гротеска. Рим, «рожденный» одним консулом, - это уже не республиканская тога, а неприкрытый нарциссизм.
Так одна и та же поэма подарила миру и величественный лозунг гражданского общества, и самое неловкое поэтическое самовосхваление в латинской литературе.

Тем ироничнее, что уже через поколение Лукан обращается к цицероновскому топосу, подвергая его интересной деконструкции, которая невольно приковывает к себе внимание.
В IX книге «Фарсалии» Катон Младший, узнав о гибели Помпея в Египте, произносит надгробную речь (laudatio funebris) - и одновременно выносит покойному исторический приговор как политику (Lucan. 9, 199):
Praetulit arma togae, sed pacem armatus amavit
(Он предпочел оружие тоге, но, даже при оружии, любил мир).

В одном гекзаметре - весь надлом поздней Республики.
Помпей действительно выбрал оружие: экстраординарные полномочия по lex Gabinia и lex Manilia сделали его повелителем легионов. Но, в отличие от Цезаря, он не стремился к единоличной тирании. Его идеал - primus inter pares, первый среди равных по доброй воле сената. Он нарушал правила игры, но все еще верил в их дух.
Лукан превращает гордый цицероновский топос в эпитафию всей Республике. Граница между тогой и оружием стерта, время мирного правления ушло безвозвратно. Лучшим теперь признается тот, кто хотя бы не обратил arma против собственного отечества.
А звонкая максима автора, чья поэтическая тога так фальшиво сбилась на комичном o fortunatam, становится невольным памятником сразу двум вещам: величию гражданской мечты и той опасности, которую несет самолюбование даже величайших умов.

---
Статуя Помпея Великого («Колосс из Палаццо Спада»), мрамор. I в. по Р. Х. (предположительно, копия с утраченного оригинала ок. 55–52 гг. до Р. Х.). Галерея Спада, Рим.

С памятью преподобного Сергия Радонежского!

Зацепился глаз сегодня за это место из Епифаниева текста:

Что же много глаголю, и глаголя не престаю, умножая речь, распростираа глаголы и продолжаа слово, не могый по достоанию написати житиа добраго господина и святого старца, не могый по подобию нарещи или похвалити достойно? Но обаче прочаа его добродетели инде скажем, и многаа его исправлениа инде повем, и похвалу его изложим, аще Бог вразумит и силу подаст молитвами святого старца; ныне же несть время за оскудение разума и за мелину ума моего.

Отрывок из похвального слова Сергию Радонежскому, написанного Епифанием Премудрым в 1412 году

Тут и топос скромности, привычное по риторическим речам captatio benevolentiae, то есть "снискание благосклонности". Это прием, при котором оратор намеренно принижает свои способности, чтобы расположить к себе слушателей. Епифаний доводит его до абсолюта: он жалуется на "оскудение разума" и "мелину (т. е. мелкость) ума моего". Если тут автор себя смиряет, то это движение тут же поддерживается другим топосом -- "неизреченности": величие предмета (в данном случае святости прп. Сергия) столь превосходит человеческое понимание, что никакие земные слова не способны описать его "по достоянию".
Красива эта парадоксальность приема: сетуя на нехватку слов, Епифаний использует невероятно богатое многословие, доказывая свое мастерство именно в тот момент, когда отрекается от него.

А так, конечно, здесь т. н. плетение словес с амплификациями, синонимией (об одной только речи сказано:

глаголю,
глаголя не престаю,
умножая речь,
распростираа глаголы,
продолжаа слово.

Эта copia verborum, избыточность, которая должна передать душевную преисполненность любовью и восхищением к старцу, настолько великими, что автор наш не может остановиться.

Или же вот, исоколон, параллелизм синтаксический:

не могый по достоанию написати...
не могый по подобию нарещи или похвалити...

Такая ритмичность роднит прозаический текст с поэзией, где мерный, раскачивающийся ритм -- это же вслух в храме читают и в трапезной! -- помогал приобрести молитвенный настрой.

Ну и антитеза величия святого (добрый господин, святой старец, многие исправления) и ничтожества составителя слова (оскудение разума, мелина ума), между которыми есть мост -- молитвы самого Сергия за своего нерадивого ученика: аще Бог вразумит и силу подаст молитвами святого старца.

И резонатором к такому тексту -- красивая резная икона Святой Троицы и явления Богоматери из мастерских Лавры. То, что Епифаний делал со словами -- вырезал, закручивал в орнаменты, создавал сложную, многослойную фактуру текста, -- лаврские резчики XVI века делали с деревом и костью. Эстетика эпохи: сложность формы, призванная выразить невыразимую сложность Божественного замысла.

И я попробую..., ой, лучше так:
Κἀγὼ δὴ ἐπιχειρήσω κατὰ τὴν ἐνοῦσάν μοι δύναμιν·

Τί δῆτα μακρηγορῶ καὶ φθεγγόμενος οὐ παύομαι, πλῆθός τε λόγων ποιούμενος καὶ τὰ ῥήματα ἐπεκτείνων καὶ τὴν ῥῆσιν εἰς μῆκος ἄγων, ἀδύνατος ὢν πρὸς ἀξίαν τὸν βίον συγγράψαι τοῦ ἀγαθοῦ κυρίου καὶ ὁσίου γέροντος, καὶ οὐκ ἔχων ὅπως ἂν προσηκόντως αὐτὸν προσείποιμι ἢ τοῖς ἐπαίνοις κοσμήσαιμι;
Ἀλλ’ ὅμως τὰς μὲν ἄλλας αὐτοῦ ἀρετὰς ἑτέρωθι φράσομεν, τὰ δὲ πολλὰ κατορθώματα ἄλλοθι διηγησόμεθα καὶ τοὺς ἐπαίνους ἐκθησόμεθα, ἐάνπερ ὁ Θεὸς ἡμᾶς συνετίσῃ καὶ ῥώμην παράσχῃ ταῖς τοῦ ὁσίου λιταῖς· νῦν δ’ οὐχ ὁ καιρός, διά τε τὴν τῆς διανοίας ἔνδειαν καὶ τὴν τοῦ νοῦ βραχύτητα.

Ἐκ τοῦ εἰς τὸν Σέργιον τὸν Ῥαδονέζιον πανηγυρικοῦ λόγου, ὃν συνεγράψατο Ἐπιφάνιος ὁ Σοφός, ἔτει σωτηρίῳ ͵αυιβʹ

---
Явление Богоматери прп. Сергию, Святая Троица.
1-я треть XVI в., мастерские Лавры.
Резная икона из собрания ГРМ