Где-то люди делятся на поклонников Федора Михайловича Д. и Льва Николаевича Т., а где-то - Квинта Горация Ф. и Гая Валерия К. Мне ближе первый.

Rectius vives, Licini, neque altum
semper urgendo, neque, dum procellas
cautus horrescis, nimium premendo
litus iniquum.

Auream quisquis mediocritatem
diligit, tutus, caret obsoleti
sordibus tecti, caret invidenda
sobrius aula.

Saepius ventis agitatur ingens
pinus, et celsae graviore casu
decidunt turres, feriuntque summos
fulgura montis.

Sperat infestis, metuit secundis
alteram sortem bene praeparatum
pectus; informis hiemes reducit
Iuppiter, idem

submovet. Non, si male nunc, et olim
sic erit – quondam cithara tacentem
suscitat Musam, neque semper arcum
tendit Apollo.

Rebus angustis animosus atque
fortis adpare, sapienter idem
contrahes vento nimium secundo
turgida vela.

и пара переводов, которых разделяет столько же столетий:

Лициний, милый друг! коль жизнь тебе любезна,
С отвагой не всегда вверяй корабль волнам.
Теперь бежишь от бурь, но гибель неизбежна,
Коль быстро мчишься ты к опасным берегам! —

Блажен, кто возлюбил посредственность златую,
Не страждет в нищете, под кровлею гнилой;
Умеренный во всём, и жизнь ведя простую,
Завистливой Вражды не раздражит собой.

Смотри: высоку ель колеблют ветры яры,
С перуном борется надменная скала, —
Опасная борьба! стремительны удары!
Там башня рухнула, треск громный издала. —

На всё готовым будь! — неробкий муж правдивый
И в счастьи и в беде ждёт новых перемен;
Зевес изрек: — и льдом окован ток игривый;
Изрек: — и ток журчит, весною оживлен.

Страдалец! не ропщи на участь смертных злую;
Блеснёт отрады луч! — Не часто ль Аполлон
Меняет стрелы, лук на лиру золотую,
И возбуждает Муз волшебный, лирный звон?

Мужайся и крепись, застигнутый грозою!
Героем будь средь бед. — Ах! мудрость счастья мать.
Коль к мете твой корабль стремится с быстротою,
Не верь, — умей в свой час и паруса спускать!..
«Труды Общества любителей российской словесности», М., 1812, ч. 3, с. 45—46.

и нашего современника Д.А. Литвинова, который, кроме Горация, переводил и Катулла:

Вернее проживешь, ни по крутым волнам
не направляя курс, ни, в опасеньи шторма
оглядывая твердь, к неверным берегам
в опасной близости ведя корабль упорно.

Так каждый, кто златой средины путь избрал,
спокойствие любя, бежит подвалов ветхих
убогой нищеты, бежит и пышных зал,
в добычу зависти назначенных нередко.

Так сосны в вышине под натиском ветров
всё мечутся, скрипя, так высочайших башен
паденье тяжело, так с близких облаков
бьет стрелами гроза вершины горных кряжей.

Надеяться в беде, а в счастье трепетать
премены жребия — вот жребий человека.
Будь к разному готов! Юпитер злую рать
студеных зим ведет на Землю век за веком,

и он же их затем уводит. Если вдруг
сегодня что не так, то не навек так будет.
И Аполлон подчас, оставив грозный лук,
кифарой чуткий слух молчащей Музы будит.

Во дни невзгод и бед храни высокий дух
И сердце стойкое…
Файер В.В. «Dono lepidum novum libellum»: о современных переводах из Катулла и Горация // Аристей, 2018. №17. С.196-219.

В комментариях к прошлому посту О.В. избрала в любимцы Катулла. По расхожему мнению противоположный Горацию, он поэт вспышек ревности, поцелуев и ярости. Но есть у него прозрения (почти плотиновские), которые на общем фоне лесбий да театральных жестов поражают искренностью.

Помню, как меня в свое время впечатлил 76-й стих Катулла: вместо игривых поцелуев или язвительных эпиграмм он выстраивает исповедальный монолог о пути к внутренней свободе. Герой давно оставил попытки переубедить Лесбию — обращаясь то к себе, то к богам, он тщится освободиться от страсти – и делает это с поразительным риторическим мастерством!

В начале Катулл перечисляет свои добрые дела, верность клятвам и уважение к богам; каталог достоинств симметричен, не лишен аллитераций (et dīS invītīS dēSiniS eSSe miser), тон серьёзный, торжественный. Затем поэт резко обрывает перечисление риторическим вопросом Quare cur tu te iam amplius excrucies? – «Так почему же ты продолжаешь терзать себя?». Quare cur подчёркивает, что собеседник здесь – собственная его совесть. Далее текст переходит в наставление: "Духом воспрянь, оторвись от навязчивой страсти-приманки, / Разве раздавленным быть — высшая участь людей?.."

difficile est longum subito deponere amorem; / difficile est, verum hoc qua lubet efficias:
Двукратный повтор difficile est, усиленный настойчивыми hoc … sive, передаёт напряжение между разумом и чувством. Затем К. обращается к богам:

O di, si vestrum est misereri… eripite hanc pestem perniciemque mihi! — «О боги, если вам свойственно жалеть… вырвите из меня эту заразу и погибель!».

Здесь апострофа сменяется самоукорением, а любовная страсть названа pestem и pernicies – «чумой» и «разрушением»; образ «ползущего оцепенения» (torpor), постепенно изгоняющего радость из сердца, усиливает метафору болезни.

В отличие от aurea mediocritas Горация — не стремиться к крайностям, довольствоваться средним достатком и быть готовым к перемене судьбы — в 76-м стихотворении Катулл выводит на сцену стоическую решимость преодолеть разрушительную страсть. Он не призывает жить умеренно, любовь здесь — смертельная чума. Поэт заставляет себя, скрепя сердце, освободиться от душевной болезни, даже если это почти невозможно. На этом контрасте и мерцает красота текста: решимость и честность, с которыми Катулл признаёт свою слабость и просит помощи, делают его исповедь не менее мудрой, чем привычные и ожидаемые в таких обстоятельствах призывы к aurea mediocritas.

P.s. И в качестве прощального поклона одно из чудаковатых прочтений Катулла. Не одним Раньери, как говорится...

Фото: Berlin, Staatsbibliothek Diez. B Sant. 36 – Italy, ca. 1455.

А. К. Толстой
Из поэмы «Портрет» (1873)
<…> Предметы те ж, зимою как и летом,
Реальный мир являл моим глазам:
Учителя ходили по билетам
Всё те ж ко мне; порхал по четвергам
Танцмейстер, весь пропитанный балетом,
Со скрипкою пискливой, и мне сам
Мой гувернер в назначенные сроки
Преподавал латинские уроки.

Он немец был от головы до ног,
Учен, серьезен, очень аккуратен,
Всегда к себе неумолимо строг
И не терпел на мне чернильных пятен.
Но, признаюсь, его глубокий слог
Был для меня отчасти непонятен,
Особенно когда он объяснял,
Что разуметь под словом «идеал».

Любезен был ему Страбон и Плиний,
Горация он знал до тошноты
И, что у нас так редко видишь ныне,
Высоко чтил художества цветы,
Причем закон волнообразных линий
Мне поставлял условьем красоты,
А чтоб система не пропала праздно,
Он сам и ел и пил волнообразно.

Достоинством проникнутый всегда,
Он формою был много озабочен.
«Das Formlose — о, это есть беда!» —
Он повторял и обижался очень,
Когда себе кто не давал труда
Иль не умел в формальностях быть точен;
А красоты классической печать
Наглядно мне давал он изучать.

Он говорил: «Смотрите, для примера
Я несколько приму античных поз:
Вот так стоит Милосская Венера;
Так очертанье Вакха создалось;
Вот эдак Зевс описан у Гомера;
Вот понят как Праксителем Эрос,
А вот теперь я Аполлоном стану», —
И походил тогда на обезьяну.

<…> В грамматике, заместо скучных правил,
Мне виделся все тот же милый лик;
Без счету мне нули наставник ставил, —
Их получать я, наконец, привык,
Прилежностью себя я не прославил
И лишь поздней добился и постиг,
В чем состоят спряжения красоты.
О классицизм, даешься нелегко ты!

(А. К. Толстой. Полное собрание стихотворений и поэм / Вступ. ст., сост., подгот. текста и прим. И. Г. Ямпольского. СПб, 2004. С. 378–383).

Всю поэму можно почитать здесь
Портрет поэта и драматурга Алексея Константиновича Толстого в юности кисти Карла Брюллова (1836; Русский музей).

Un peu plus de beauté

Мотет на смерть композитора Жоскена Депре (ок. 1450-1521)

Было время...

Ближайшая неделя на этом канале будет в ностальгических тонах. Посмотрим, кто как учил, преподавал, корпел над книгами и порой неожиданно для самого себя открывал мир настоящего и прекрасного.
— — —
Ф. Ф. Зелинский
Из книги «Древний мир и мы» (1903)
<…> Передо мною текст, который я должен объяснить; но — такой же текст находится и перед каждым из учеников. Поясню вам, что это значит. Давая ученику в руки текст, я даю ему этим самым общее поле для наблюдений и исследований; на этом поле я буду его руководителем, но не более: он имеет и право, и возможности контроля, и над нами обоими властвует высшая инстанция — истина. Беру пример из Горация [Ars poet. 309]:

Scribendi recte sapere est et principium et fons.

Между мной и учеником возникает спор о том, куда отнести recte. Он отнес его к scribendi и перевел: «Быть умным — вот начало и источник того, чтобы правильно писать». Мне почему-то показалось, что recte следует отнести к sapere, и что переводить надо «правильно мыслить — вот начало и источник писательства». Ученик не сдается:

— Цезура, — говорит он, — стоит между recte и sapere, разъединяя их, так что уже по этой причине удобнее соединять recte со scribendi; того же требует и смысл, так как ум — источник не всякого писательства, а только хорошего, правильного; можно ведь писать и вовсе без ума.

— Это верно, — отвечаю, — но цезура часто разъединяет соединенные смыслом слова (привожу примеры), так что это соображение имеет только вспомогательное значение; что же касается вашего второго соображения, то о неправильном писательстве поэт и говорить не станет.

— Все-таки, — говорит ученик, — оказывается, что мое толкование имеет больше оснований.

— Нет, — отвечаю, — так как при вашем толковании слово sapere остается без определения, в котором оно, однако, нуждается: это — слово безразличное, его первоначальное значение — «иметь известный вкус» (отсюда sapor, франц. saveur), а затем «иметь известные умственные свойства». Для того, чтобы получить значение «быть умным», оно нуждается в определении, в этом самом recte, которое вы от него отнимаете.

— Почему же? — спрашивает ученик. — Ведь от sapere происходит причастие sapiens, а его значение — положительное «умный», а не безразличное «имеющий известные умственные свойства».

— Это не доказательство, — отвечаю, — так как причастия от безразличных глаголов, превращаясь в прилагательные, часто получают положительное значение; так, от безразличного pati «переносить» вы образуете patiens «хорошо переносящий, терпеливый». А вы найдите мне пример, чтобы самый глагол sapere без определения имел положительное значение «быть умным»!

Ученик пока умолкает, а на следующем уроке преподносит мне из того же Горация пример «sapere aude» [Epist. I, 2, 40] — «решись быть умным».

— Да, это верно, — говорю я ему, — я был неправ.

Привожу этот пример, так как это — случай из моей собственной, хотя и давнишней практики начинающего преподавателя, а также потому, что и Оскар Йегер, известный немецкий педагог, рассказывает, не сообщая частностей, нечто подобное из воспоминаний своего отрочества. «Тут мы почувствовали, — говорит он, — что есть сила выше и учителя, и нас — истина». <…>

(Ф. Ф. Зелинский. Из жизни идей: Научно-популярные статьи. Т. 2: Древний мир и мы. СПб., 1997. С. 58–59)

Викентий Викентьевич Вересаев (1867–1945) — прозаик, литературовед, переводчик Гомера, Гесиода и греческих элегиков. В 1884 г. с золотой медалью окончил Тульскую классическую гимназию, где его учителем латыни и классным наставником был Осип Антонович Петрученко, автор известного каждому словаря. В приводимом отрывке трудный случай управления одного греческого глагола неожиданно ставит перед гимназистом-отличником нравственную проблему. Впрочем, самое поразительное в этой истории — то, что φθονέω сочетается именно с дативом, а не с аккузативом.

На всякий случай напомним читателю, что экзамены в толстовской гимназии предполагали в том числе и письменный перевод с русского языка на древние без пользования словарем и грамматикой; «этимологией» именовался тот раздел науки о языке, который мы теперь называем морфологией.

Вторник, 19 мая 1881 г.

Сегодня у нас был греческий экзамен; я через два часа после начала попросился выйти: пришедши в сортир, я увидел, что там на окне лежат греческая этимология и синтаксис. Я сначала не хотел туда заглянуть, но уж очень мне хотелось знать, с чем ставится φθονέω — с дательным или винительным? Я в переводе поставил с дательным; посмотревши в синтаксис, я увидел, что нужно с винительным; пришедши в класс, я поправил мою ошибку; но потом мне сделалось совестно («плутовство! плут!» — думал я); я долго колебался, но, наконец, зачеркнул правильную форму и сделал прежнюю ошибку — ведь если бы я не сплутовал, то все равно стояло бы так.

В. Вересаев. Собрание сочинений: В 5-и тт. Т. 5. М., 1961. С. 108.

Эрвин Панофский (1892–1968) — один из крупнейших искусствоведов минувшего столетия. Родился в Ганновере, в 1910 г. окончил берлинскую Joachimstalsche Gymnasium. В 1920–1933 гг. читал историю искусств в новообразованном Гамбургском университете; после прихода Гитлера к власти и массового увольнения профессоров-евреев навсегда уехал в США, преподавал в Принстоне и Нью-Йорке.

Американская теория образования требует от наставников молодежи. чтобы они знали как можно больше о «поведенческих образцах», «групповой интеграции» и «проявлениях контролируемой агрессии», но не слишком-то настаивает на том, чтобы они обладали глубокими знаниями по своему предмету, и уж совсем не заботится о том, действительно ли они заинтересованы и активно увлечены им. Типичный преподаватель немецкой гимназии (Gymnasialprofessor) — по крайней мере, таким он был в мое время — это человек во многих отношениях уязвимый, иногда напыщенный, иногда забитый, зачастую пренебрегающий своим внешним видом и блистательно невежественный во всем, что касается детской психологии; но хотя он и довольствовался тем, что учил подростков, а не университетских студентов, он почти всегда был настоящим ученым. Человек, учивший меня латыни, был другом Теодора Моммзена и одним из наиболее почитаемых специалистов по Цицерону. Мой учитель греческого был издателем «Berliner philologische Wochenschrift», и я никогда не забуду, какое впечатление произвел на нас, пятнадцатилетних подростков, этот обаятельный педант, когда вдруг обратился к нам с извинениями за не замеченную им неправильно поставленную запятую в отрывке из Платона. «Я ошибся, — сказал он, — хотя двадцать лет назад и написал статью об этой самой запятой; теперь придется переводить все сначала». Не забуду я и его антипода, человека с умом и эрудицией Эразма, который стал нашим учителем истории, когда мы доросли до «средних классов средней школы». Первые слова, с которыми он к нам обратился, были: «Господа, в течение этого года мы постараемся разобраться, что же происходило в так называемом Средневековье. Факты, полагаю, вам уже известны; вы уже достаточно взрослые, чтобы самостоятельно читать книги».

Из таких маленьких эпизодов и складывается образование. Образование это должно начинаться как можно раньше, когда ум и память наиболее восприимчивы и цепки. И я думаю, что то, что верно в отношении метода, верно и в отношении предмета обучения. По-моему, ребенка или подростка следует учить не только тому, что он способен понять до конца. Напротив, наполовину усвоенная фраза, наполовину уловленное имя, наполовину понятый стих, запомнившиеся, скорее, по звуку или по ритму, чем по смыслу, откладываются в памяти и притягивают воображение, чтобы внезапно возникнуть тридцать или сорок лет спустя, когда сталкиваешься с картиной, сюжет которой основан на «Фастах» Овидия, или с гравюрой, где появляется мотив, навеянный «Илиадой», — во многом подобно тому, как насыщенный раствор гипосульфита внезапно кристаллизуется, если его взболтать.

Э. Панофский. Смысл и толкование изобразительного искусства / Пер. с англ. В. В. Симонова. СПб., 1999. С. 388–389.

В начале следующего года в ГЛК выйдет любопытная книга, говорят.

Василий Васильевич Розанов (1856–1919) — русский философ, публицист, писатель. Учился в Симбирской и Нижегородской гимназиях. После окончания Московского университета (1882) одиннадцать лет проработал гимназическим учителем истории и географии в Брянске, Ельце и г. Белом Смоленской губернии. В 1880-е — 1890-е гг., отталкиваясь от собственного учительского опыта, Розанов опубликовал в «Русском вестнике» цикл статей о педагогике, где ратовал за неразделимость образования и воспитания, за отказ от бессистемного накопления фактов в пользу развития личности ученика, его способности мыслить самостоятельно.

Отрывок, почерпнутый из статьи «Афоризмы и наблюдения», описывает процесс приготовления домашних заданий по латыни и греческому, воссозданный Розановым тщательно и с тонкими психологическими подробностями. Отметим только одну деталь: одна из причин затрудений розановского героя состоит в том, что он выписывает и смотрит в словаре слова прежде, чем вдуматься в саму структуру текста.]

Но перенесемся к одному из тысяч зеленых абажуров — к учебному столику мальчугана в возрасте 14-15 лет (IV класс). <…> Обед кончен, и час проведен на дворе, в игре со сверстниками; короткий зимний день смеркается, и вот, торопливо кончив игру, ученик идет в свою комнату.

На завтра: история, греческий язык, Закон Божий, латинский язык, алгебра и русский язык; таких тяжелых дней только три в неделю. Классный наставник, хоть и не классик сам, советовал всегда начинать приготовление с главных предметов, дабы именно они всегда и безусловно выучивались. Небольшой отрывок из «Анабасиса» Ксенофонта — великое историческое отступление 10000 греков, но Бог с ним! — требует только 9-10 справок в словаре, и из этих справок только одна, о давно забытом глаголе со странным аористом, заставила три-четыре раза справиться и ошибиться. Но вот первооснова его отыскана и с чувством большого облегчения вписана, наряду с другими девятью словами, в продолговатую тетрадь греческих вокабул. Теперь можно встать и, ходя из угла в угол по комнате, выучить приисканные слова; это не требует более десяти минут, но вместе с приискиванием и выписыванием заняло их уже двадцать; основа греческого урока сделана, завтра ученик не встанет перед учителем совершенно растерянный, но нужно же и перевести отрывок. Некоторые фразы понялись без труда, но вот за ним длинный период, запутанная конструкция — запутанная для него, конечно, для его 14 лет; смысл полуясен: все те же парасанги и Клеарх, но совершенно непонятно, в каком они стоят отношении; однако часовая стрелка передвинулась и послышался мерный удар — половина пятого. Мальчик рванулся — период так же неясен. Что, по крайней мере, далее за ним? Далее — лучше; смысл, правда, после непереведенного места совершенно темен, но конструкция отдельных предложений прозрачна, и это одно, что и нужно. Он их понимает совершенно грамматически и ни в каком случае на них не пропадет. Итак, лишь одно место, четыре строки в середине, не переведены, но слова в них известны; нужно еще повторить по образцам вот это существительное и два глагола; грамматика раскрыта, небольшое усилие сделано, и еще не пробило пяти, а с греческим уроком можно кончить, и пора приступать к русскому. <…>

В. В. Розанов. Сумерки просвещения / Сост. В. Н. Щербаков. М., 1990. С. 115.

И еще немного Розанова, но уже корпящего над латинским языком.

Мать кричит из-за стены: «Чай готов». — «Подождите, мамаша», — и без четверти шесть <…> полуусталая «натура» смачивается 2-3 стаканами чая. Бьет шесть. «Доучивай же уроки, — говорит мать робко, — на прошлой неделе получил две дурные отметки, на нынешней нужно их выправить». Но ученик уже за стеной.

Корнелий Непот открыт, и лексикон придвинут; еще приискиваются 12-13 слов, и они заучиваются, когда пробила половина седьмого; слишком пора переводить, но что это — тут темно с самого начала. Все слова известны; и, однако, в тексте полная бестолковщина. Без сомнения, это оттого, что взяты не те значения слов; и вот, закладывая пальцы в 3-4 местах лексикона, каждое слово ученик пересматривает вновь, и каждое из 6-7 значений, отмеченных в лексиконе, прикидывает к данному тексту и вновь комбинирует его со значениями остальных слов; становится очень жарко, а текст так же темен, даже темны отдельные в нем предложения, т. е. непонятно, которое к какому и как относится. Ученик взглядывает на циферблат часов и, пугливо бросая первый период, переходит к следующим. Нет, это гораздо труднее греческого, и каждая фраза требует усилия; есть коротенькие и совершенно непонятные; зато какая радость, когда предложение строки в три величиной переводится после незначительного напряжения: редкое удовольствие. Пробило семь, <…> и, минуя алгебру, он берет историю, из которой завтра, наверное, будет спрос. <…>
Там же. С. 116—117.

Выходишь из дома утром поздней осенью и вспоминаешь этот запах: так пахнут руки после рыбалки, когда ротаны отпущены, ерши и одна драгоценная плотва болтаются в триумфальном пакете.

Прелый запах листьев как будто бы идет не из-под ног, а сверху - от облачного неба, в котором погрязло холодное солнце.

В этот день вспоминаешь Иоанна, епископа Константинопольского, прозванного через несколько столетий после смерти Златоустом. В этот день вспоминается его гибель - промыслительная кончина его на краю земли, на Кавказе. Промыслительной ее, по преданию, считал он сам: «Слава Богу за все», сказал он прямо перед смертью, по утверждению некоторых Житий. Хотя такие слова он говорил и в другие дни своей жизни, например, в письмах богатой женщине Олимпиаде.

Промысл Божий выслал его умирать из столицы к варварам. Эти варвары увидели, на что способны столичные офицеры и чиновники. И сразу поняли, - еще в самом зародыше своих национальных церквей, - что прав был Давид, когда говорил: «Не надейтесь на князей, на сынов человеческих».

Почему-то эти последние годы и дни Иоанна вспоминаются мне не с такой душевной теплотой, как дни и годы его пресвитерского служения в Антиохии, до назначения в столицу, Константинополь. Благодаря какому-то случаю - промыслительному, несомненно, - до нас дошло несколько его огласительных проповедей. Пресвитер Иоанн беседовал с готовящимися принять христианское крещение и потом с новокрещёнными.

В одной из них он обращается к новокрещенным сирийцам: он проповедует, а кто-то видимо, переводит синхронно. После крещения они уйдут в свои деревни жить так, как научились рядом с этим пресвитером. Он говорит в проповеди, что они не понимают его слов, но главное - не слово, а вера. И передаваться эта вера может не только словами. В другой беседе он говорит, что новокрещенные теперь, как и все христиане, каждое утро перед работой могут приходить в церковь благодарить Бога за ночь, и после работы - каждым вечером - просить прощения за грехи дня. А в воскресенье - в Господень день - собираться на Трапезу Христову и на учение. Что еще нужно христианину? Можно ли мне перенестись в Антиохию 390-х годов хоть на неделю?

Потом его позовут в столицу и интригами убьют его, руками чиновников-исполнителей. За что? За то, что он сделал многие, запутанные, политически неразумные и дипломатически катастрофические дела и восстановил против себя почти всех власть имущих. В столице он тоже будет проповедовать и жить рядом со своими братьями-христианами в молитвах, Евхаристии и учении.

Осень пахнет рыбой, землей, листьями. Облака покрывают землю. Христиане оплакивают Иоанна и радуются ему от всего сердца.

Сэмюель Тэйлор Кольридж (1772–1834), великий английский поэт-романтик, в 1782 г. был отдан в лондонский благотворительный пансион «Христов приют», ориентированный на воспитание будущих священников и офицеров флота. О школьных годах Кольриджа красноречиво вспоминал его соученик писатель Чарльз Лэм:
«Бывало, помню, случайный прохожий, зашедший под наши аркады, останавливался и, недвижимый, завороженный, <…> восхищенно внимал тебе; а ты проникновенно и звучно излагал тайны Ямвлиха или Плотина (ибо даже в те годы ты бесстрашно увлекался сим философическим питьем) или декламировал по-гречески Гомера и Пиндара — а стены древнего монастыря Серых Братьев отвечали своим эхом на голос вдохновенного приютского мальчика!»

В школе я имел счастье и неоспоримую привилегию учиться у очень умного, хотя и строгого наставника. Формируя мой вкус, преподобный Джеймс Бойер научил меня предпочитать Демосфена — Цицерону, Гомера — Феокриту, а Вергилия — Овидию. Он приучал меня сравнивать Лукреция (в тех выдержках, которые мне были известны), Теренция и особенно более целомудренные стихотворения Катулла не только с римскими поэтами так называемого серебряного и бронзового веков, но даже с поэтами эпохи императора Августа и, опираясь на простой здравый смысл и законы универсальной логики, видеть и отличать превосходство первых как в умении раскрыть истину, так и в способности выразить национальные черты и во взглядах, и в поэтическом языке. Изучение греческих поэтов-трагиков сочеталось не только с чтением, но и с подготовкой специальных заданий, связанных с творчеством Шекспира и Мильтона, — чтобы сделать домашнее задание и при этом не вызвать раздражения нашего учителя, надо было потратить уйму времени и сил. Именно от моего наставника я узнал, что Поэзия самых возвышенно-гармоничных, равно как и самых страстно-беспорядочных, од заключает в себе определенную логику, не менее строгую, чем логика науки; ее труднее постичь, ибо она менее заметна, сложна и зависима от множества неуловимых, мимолетных причин. Истинно великие поэты, говаривал наш учитель, всегда не только знали, какое слово уместно в том или ином контексте, но и точно определяли его место в предложении; и я очень хорошо помню, как, подобрав синонимы Гомера в издании Дайдамуса, он требовал, чтобы мы умели объяснить, почему у Гомера фигурирует тот, а не другой синоним, в чем состоит своеобразие каждого из них и как они сочетаются с текстом.

(С. Т. Кольридж. Избранные труды. М., 1987; пер. с англ. В. М. Герман)