Двойник

Я шёл и не слыхал, как пели соловьи,
и не видал, как звёзды загорались,
и слушал я шаги – шаги, не знаю чьи,
за мной в лесной глуши неясно повторялись.
Я думал – эхо, зверь, колышется тростник;
я верить не хотел, дрожа и замирая,
что по моим следам, на шаг не отставая,
идёт не человек, не зверь, а мой двойник.
То я бежать хотел, пугливо озираясь,
то самого себя, как мальчика, стыдил...
Вдруг злость меня взяла – и, страшно задыхаясь,
я сам пошёл к нему навстречу и спросил:
– Что ты пророчишь мне или зачем пугаешь?
Ты призрак иль обман фантазии больной?
– Ах! – отвечал двойник, – ты видеть мне мешаешь
и не даёшь внимать гармонии ночной;
ты хочешь отравить меня своим сомненьем,
меня – живой родник поэзии твоей!..
И, не сводя с меня испуганных очей,
двойник мой на меня глядел с таким смятеньем,
как будто я к нему среди ночных теней –
я, а не он ко мне явился привиденьем.

Яков Полонский
—-
Стихами не научен,
так хоть прозой передам
любимое стихотворение.

Ἐπορευόμην καὶ οὔτ' ἀηδόνων ᾀδουσῶν ἤκουον
οὔτε μὴν ἄστρ’ ἀνατέλλοντα ἐθεώρουν·
ἀλλὰ δὴ βημάτων ἀκροώμην οὐκ οἶδ’ ὁποίων
ἐν ὑλήεντι μυχῷ ἀσαφῶς ἠχούντων.
καὶ τὸ μὲν ἠχώ τινα ᾤμην εἶναι, ἢ θηρὸς ἄγριον ψόφον, ἢ καὶ καλάμου σεισμόν·
τρέμων καὶ καταπληττόμενος οὐκ ἤθελον πιστεύειν
ἕπεσθαί τινα κατ’ ἴχνη τὰ ἐμά, μηδ’ ἑνὸς βήματος ὀπίσω λειπόμενον,
οὔτ’ ἄνθρωπον οὔτε θηρίον, ἀλλ’ εἴδωλόν γ' ἐμόν.
καὶ τὰ μὲν ἔφευγον δείσας, πάντοσε περιβλεπόμενος,
τὰ δ’ αὖτ’ ᾐσχυνόμην ἐμαυτὸν καὶ ὥσπερ παῖδα ἐνουθέτουν·
ἔνθα μοι θυμὸς ἔστη, καὶ δεινῶς ἀσθμαίνων
αὐτὸς ἐναντίον τούτου στὰς εἶπον·
εἰπὲ δή, τί μοι μαντεύῃ; ἢ τί με φοβεῖς;
φάσμα εἶ ἢ νοσήματος φαντασία;
ὁ δ’ αἰαῖ, ἔφη, ἐμποδίζεις μ' ὁρᾶν,
καὶ τῆς νυκτερινῆς ἁρμονίας ἀκούειν οὐκ ἐᾷς·
βούλει με τῇ σῇ ἀπιστίᾳ διαφθείρειν,
ἐμὲ τὴν κρήνην ζῶσαν τῆς σῆς ποιήσεως
καὶ ἀπ’ ἐμοῦ οὐκ ἀφελὼν τοὺς ἐκπεπληγμένους ὀφθαλμούς,
ἐμβλέπων εἰς ἐμὲ μετὰ πολλῆς ταραχῆς ἐφαίνετο
ὥσπερ ἐγὼ αὐτὸς ἀλλ’ οὐχ οὗτος νύκτωρ μοι φάσμα ἐφάνην.
---
В. В. Хлебникова. Вила и Лешак. Иллюстрация к поэме «Лесная тоска» В. Хлебникова, 1920-е годы

Нашел папку на просторах телеграма. Аще кто недостаточно преисполнился знаниями, то вот)

P. S. Смотрите комментарии ниже, там не все так просто

А вот и пост Ивана с более полным разбором загадочной папки.

Р. С. Соловьёв, наш добрый друг и подвижник от мира классической филологии, создал tg-канал. Приглашаю! Там очень интересно.

Помимо прочего, он поделился разнородной подборкой с записями курсов лекций (автор неизвестен). Нет времени, к сожалению, расписать всё и детально, а какие-то вещи меня просто не интересуют... Поделюсь своим мнением.

Без лицеприятия! Кого слушать не стоит?

1) “знатока исихазма” постмодерниста Хоружего. В подборке это папки “Мысль Византии. Автохтонные концепты и оптика умозрения”, “Беседы об исихазме”. Исихазм – это не шутка и не повод для спекуляций. Надо читать серьёзных исследователей, как Meyendorff (есть на русском, с этого можно начать), Rigo… Лурье по визант. филос. не читать, это все помнят.

2) психолога Ребеко. Курс о Юнге, где 90 процентов содержания – анекдоты и насмешки над пациентами. Краткое толковое введение – тавистокские лекции самого Юнга + очерк ученицы Jolande Jacobi. Книги есть у меня на канале.

3) великого профессора Жаринова. Да, этот тот, у которого гомеровские поэмы написаны ямбом, а у евреев в каноне только пятикнижие. Космическая гордыня и банальная необразованность. В подборке он рассуждает о ересях.

4) история зап. философии Рассела. Книжка для детей. У Рассела есть серьёзные труды. И о Фреге не забывайте, пожалуйста (не только “Über Sinn und Bedeutung”). Хотите +/- получить базовый минимум по ист. ф., возьмите учебник Бугая-Кротова. С нуля хотя бы что-то.

5) все курсы по логике. Это надо смотреть с видеорядом, где есть доска и формулы (аналогично по архитектуре и пр.). Лучше сразу с математической. Обратите внимание на мою подборку книг по логике.

6) Муравьёв А. Н. Курс “Диалектика Платона” (не владеет греческим; факт, не моя выдумка)

7) о мозге вместо хорошего курса по академ. нейробиологии, где объяснят всякие штуки от нейроглии и аксонов до локализации функций, популярные записи.

По социологии курс обрывочный. Лучше взять учебник уже классика этой науки Giddens (читал в оригинале, есть русские переводы, о их качестве судить не могу). Семиотическую антропологию (подборка) Вяч. Вс. Иванова мы слушаем, чтобы почтить великого русского учёного и честного человека, там мало информации, но есть ценные воспоминания… вскоре он скончался. А. И. Любжин – замечательный историк античной литературы, но курс маленький, записано обрывочно, А. И. нужно читать, в том числе об истории отечественного образования. У В. М. Ковальзона есть учебник по сомнологии, помимо курса.

Философ-аналитик В. В. Васильев, историк античной философии С. В. Месяц, буддолог В. И. Рудой, шумеролог В. В. Емельянов – прекрасно, мне это по душе. Лекции А. В. Лебедева не для новичков, ни в коем случае, надо много начитать, чтобы подойти взвешенно.

По понятным причинам с подозрением отношусь к Светлову, без комментариев. И к лекциям автора подборки (см. название лекции по Гераклиту, в самом начале он и говорит: "пересказываю Лебедева"; мы можем послушать Лебедева и без посредников)

и тд.

Россо Фьорентино. Ангел, играющий на лютне (ок. 1522 г.).
Галерея Уффици, Флоренция.
Здесь можно разглядеть получше и побродить по другим музеям, не только флорентийскому.

Субботнее чтиво

Рецензия на монографию А. В. Карпука “Тринитарная доктрина Гая Мария Викторина: философско-богословский анализ”. #грелат_заметки (№ 91)

Изначально я планировал опубликовать рецензию в одном из ведущих богословских журналов. Были предложения, варианты, но в ходе работы я решил отстраниться от этого и опубликовать её у себя. Не хочу вдаваться в детали.

Монография — печаль безутешная... Очень плохо!

"От рассвета до заката", от солида к ставратону.

Между октябрьскими и декабрьскими экзаменами не стоит забывать о схолэ, о культурном досуге, который даёт передышку и наполняет силами. Тем более ноябрь — самое подходящее время для музеетерапии!
Идеальный фармакон от осенней хандры ждёт вас в ГМИИ им. Пушкина, где с 11 ноября по 14 декабря проходит выставка византийского золота «От рассвета до заката».
В её основе — монеты из собрания Г.А. Щетинина, переданного в дар музею в 2023 году. Экспозиция охватывает более тысячелетия — от эпохи Константина I (IV в.) до Иоанна VIII Палеолога (XV в.).
Эта коллекция — визуальная биография Византии. Здесь каждая монета — и золотой солид, и серебряный ставратон — рассказывает о политике, вере, и экономике византийцев.
Выставка идёт всего месяц. Её так легко пропустить! Отложите конспекты и учебники и на час-другой прикоснитесь к следам былого величия Византии.

«Деревья, камни и смерть смертных»: Плотин и Августин
Начнём с Плотина.

Τί δ’ ἂν εἴη τῶν ἀνθρωπίνων μέγα, ὥστ’ ἂν μὴ καταφρονηθῆναι
ὑπὸ τοῦ ἀναβεβηκότος πρὸς τὸ ἀνωτέρω ἁπάντων τούτων
καὶ οὐδενὸς ἔτι τῶν κάτω ἐξηρτημένου; Διὰ τί γὰρ τὰς μὲν
εὐτυχίας, ἡλίκαι οὖν ἐὰν ὦσιν, οὐ μεγάλας ἡγεῖται, οἷον
βασιλείας καὶ πόλεων καὶ ἐθνῶν ἀρχάς, οὐδὲ οἰκίσεις καὶ
κτίσεις πόλεων, οὐδ’ εἰ ὑπ’ αὐτοῦ γίγνοιντο, ἐκπτώσεις δὲ
ἀρχῶν καὶ πόλεως αὐτοῦ κατασκαφὴν ἡγήσεταί τι εἶναι μέγα;
Εἰ δὲ δὴ καὶ κακὸν μέγα ἢ ὅλως κακόν, γελοῖος ἂν εἴη τοῦ δόγματος
καὶ οὐκ ἂν ἔτι σπουδαῖος εἴη ξύλα καὶ λίθους καὶ νὴ Δία
θανάτους θνητῶν μέγα ἡγούμενος, ᾧ φαμεν δεῖν δόγμα παρεῖναι
περὶ θανάτου τὸ ἄμεινον ζωῆς τῆς μετὰ σώματος εἶναι. (Plot. Enn. I 4, 7, 14–26)

В вольном переводе:

«Что есть подлинно великого в человеческом мире, не стоящего презрения того, кто поднялся высоко и не привязан более к земной юдоли? И если он считает, что счастливая судьба, как бы высока она ни была, не имеет большого значения, будь это судьба царя, либо правителя городов или народов, либо основателя колоний и поселений (пусть даже это его собственная судьба), как сможет он считать важными событиями падение империи и гибель отчизны?.. Подумаешь, великие события! Это только дерево, камень и, волею Бога, смерть смертных существ! Таково ли будет мнение мудреца, который уверен, что смерть лучше, чем жизнь в своём теле?»

Здесь Плотин формулирует одну из центральных интуиций позднеантичного платонизма: истинно мудрый человек уже «поднялся» (ἀναβεβηκώς) над всем земным, его «я» больше не привязано к миру политической истории, империй и городов.
Отсюда радикальный вывод: основания городов, царства, господство над народами – не «великие дела», их крушение – тоже не событие космического масштаба, разрушение города – всего лишь падение дерева и камня, а смерть смертных – то, что мудрец вовсе не считает подлинным злом, потому что для того, кто имеет правильное учение о смерти, смерть лучше жизни с телом. Классический плотиновский переворот перспективы: важным оказывается движение души к горнему, а не то, что происходит с внешним миром.
— — —
Без малого через два столетия в осаждённом вандалами Гиппоне умирает Августин. Его ученик и биограф Поссидий оставляет знаменитое свидетельство:

Et se inter haec mala cuiusdam sapientis sententia consolabatur, dicentis:
“Non erit magnus magnum putans, quod cadunt ligna et lapides, et moriuntur mortales” (Possidius. Vita Augustini 28.11).

«И среди всех этих бедствий утешал он себя изречением одного мудреца:
не станет великим тот, кто за великое принимает то, что падают деревья и камни и умирают смертные».

Совпадение почти буквальное:
ξύλα καὶ λίθοι - ligna et lapides;
θάνατοι θνητῶν - moriuntur mortales;

у Плотина — ирония над тем, кто принимает материальное за великое;
у Поссидия — нравственная характеристика Августина, который, умирая в осаждённом городе, не считает его разрушение и смерть смертных чем-то по-настоящему значительным.

Важно, когда звучат эти слова. Не в абстрактном богословском трактате, а в дни осады, когда разрушается вполне конкретный город – Гиппон, и умирает вполне конкретный mortalis – сам Августин.
И именно здесь Поссидий вкладывает в уста Августина плотиновскую формулу о ничтожности земных разрушений.

School Of Athens, Detail of philosophers with a self portrait of Raphael. 1510-1511

Однако мотив слышится у Августина и в его собственных ранних текстах.
В Confessiones (IV.16.31) он пишет:

Et non timemus, ne non sit quo redeamus, quia nos inde ruimus; nobis autem absentibus non ruit domus nostra, aeternitas tua.

«Мы не страшимся того, что нам может не оказаться пути назад: мы лишь пали оттуда; но, даже когда нас нет, Дом наш не рушится, ведь наш Дом есть вечность Твоя».

Мысль та же, что у Плотина, но преображенная христианским богословием:
есть Дом, неподвластный разрушению — aeternitas tua; земные «дома» — города, империи, тела — подвижны, рушатся и умирают; трагедия земного распада не отменяет незыблемости истинного Отечества.
Если у Плотина мудрец возвышается над материальным миром и потому презирает «дерево, камень и смерть смертных»,
то у Августина тот, кто постоянно обращен к Богу, перестаёт считать катастрофой падение преходящих форм.
Плотин задаёт схему: истинное — наверху; земное — ничтожно. Августин даёт ей новый центр тяжести: истинная Родина — в Боге, и она не рушится, даже когда рушится Империя.
Где-то между этими двумя голосами — платоника и епископа — и разворачивается позднеантичный разговор о том, что в человеческой истории заслуживает называться «великим».

Saint Augustine of Hippo. Line engraving by P. Cool after M. de Vos. 1570-1579

«Лампа в бурю» — Плотин, Амвросий и исчезновение тела
Страдания не поколеблют мудреца — эту тему Плотин развивает, продолжая стоическую традицию. В восьмой главе трактата «О счастье» (Enn. I 4) он сравнивает душу мудреца с фонарём, который не гаснет даже в самую жестокую бурю:

Τὸ δὲ τῶν ἀλγηδόνων αὐτοῦ, ὅταν σφοδραὶ ὦσιν, ἕως δύναται φέρειν, οἴσει· εἰ δὲ ὑπερβάλλουσιν, ἐξοίσουσι. Καὶ οὐκ ἐλεεινὸς ἔσται ἐν τῷ ἀλγεῖν, ἀλλὰ τὸ αὐτοῦ καίει [τῷ] ἔνδον φέγγος, οἷον ἐν λαμπτῆρι φῶς πολλοῦ ἔξωθεν πνέοντος ἐν πολλῇ ζάλῃ ἀνέμων καὶ χειμῶνι.
Когда собственные страдания станут чрезмерными, он выдержит их, сколько сможет; когда же предел будет превзойдён – умрёт. Его мучения не вызовут жалости; свет в его душе льётся, подобно сиянию фонаря в бурю, среди самых яростных порывов ветра» (Enn. I.4.8.1-5).

Плотин здесь очерчивает отрешённость от тела: как кифарист мирится с инструментом, пока тот пригоден, но, сломав его, начинает петь без аккомпанемента, так и мудрец пользуется телом, пока оно служит, — а затем откладывает его, чтобы «петь без инструмента»:

οὗ φροντιεῖ καὶ ἀνέξεται, ἕως δυνατόν, οἱονεὶ μουσικὸς λύρας, ἕως οἷόν τε χρῆσθαι· εἰ δὲ μή, ἄλλην ἀλλάξεται, ἢ ἀφήσει τὰς λύρας χρήσεις καὶ τοῦ εἰς λύραν ἐνεργεῖν ἀφέξεται ἄλλο ἔργον ἄνευ λύρας ἔχων καὶ κειμένην πλησίον περιόψεται ᾄδων ἄνευ ὀργάνων.
«Мудрец заботится о своём земном “я” и мирится с ним, пока это возможно. Он поступает как музыкант со своей лирой: пока она в порядке, он играет; если лира приходит в негодность, он берёт другой инструмент или вовсе отказывается играть на ней, потому что у него есть иные занятия. Он кладёт её на землю, больше не смотрит на неё, поёт без аккомпанемента…» (Enn. I.4.16, 22-27).

Тот же образ подхватывает Амвросий Медиоланский:

qui cum gravissimo licet dolore luctetur, nec se miserabilem praebeat; sed ostendat tamquam in laterna lumen, etiam inter asperas procellas et gravissimos flatus suam lucere, nec exstingui posse animi virtutem.
Когда мудрец испытает жесточайшие муки, он не будет вызывать жалости, но покажет, что сила его души, подобно свету фонаря, продолжает сиять посреди сильнейших ветров и не может погаснуть (De Jacob 1.8.36).

И о лире он говорит то же:

Et tamquam ille qui cithara canere solitus, si eam dissipatam, resolutis nervis, et confractam viderit, et usum ejus interruptum, abjiciat eam, atque ejus numeros non requirat, sed voce ipse se mulceat: ita et iste citharam corporis sui otiosam jacere patietur, corde se oblectabit...
Если кифарист увидит, что инструмент сломан, струны порваны, играть больше нельзя, — он отбросит его; удовольствуется своим голосом. Так и мудрец оставит на земле ставшую ненужной кифару собственного тела; он воссоздаст себя в сердце своём» (De Jacob 1.8.39).

Плотин говорит не о презрении к телу, а о благодарной признательности: оно было прекрасной лирой и хорошо служило. Но почему нам было дано тело — и почему необходимо с ним расстаться? Плотин упорно возвращается к этим вопросам, однако в поздних трактатах окончательного ответа не даёт. Он утешает себя мыслью, что зло не чуждо миропорядку: оно возникает из него же. Подобно тому как свет рассеивается по мере удаления от источника, так и бытие, нисходя ступенями эманации от абсолютного Блага, неизбежно умаляется в совершенстве. Материальный мир — это последняя ступень, где сияние Блага становится столь слабым, что проявляется как его отсутствие. А зло — лишь отсутствие добра. Эту идею Амвросий повторит в De Isaac 7.60:

Quid ergo est malitia nisi boni indigentia?
Что есть зло, как не нехватка добра?

Метафоры Плотина — лира и фонарь — оказываются не просто риторическими фигурами, а ключом к космологии, объясняющей место страдания и тленности в мироздании.
Именно в этом ключе раскрывается глубинный смысл сцены, описанной Поссидием, которую мы обсуждали вчера. Когда умирающий Августин в осаждённом Гиппоне напоминает себе, что «не будет велик тот, кто считает великим падение деревьев, камней и смерть смертных», — это не просто стоическая максима. В лице Августина эти два образа находят свою окончательную точку сборки: он и есть тот кифарист, чей светильник горит в буре осаждённого города. Перед нами не слепое отрицание мира, но трезвое видение его хрупкости — и одновременно несомненное знание о том, что у света есть Источник, который буря не в силах затронуть.
— — —
Йозеф Хартманн (1780–1856). «Два картуша со святыми Амвросием и Августином» 104 × 191 мм. Перо, серая размывка, вержёрованная бумага. Графическое собрание, Штеделевский художественный институт, Франкфурт-на-Майне

Где-то люди делятся на поклонников Федора Михайловича Д. и Льва Николаевича Т., а где-то - Квинта Горация Ф. и Гая Валерия К. Мне ближе первый.

Rectius vives, Licini, neque altum
semper urgendo, neque, dum procellas
cautus horrescis, nimium premendo
litus iniquum.

Auream quisquis mediocritatem
diligit, tutus, caret obsoleti
sordibus tecti, caret invidenda
sobrius aula.

Saepius ventis agitatur ingens
pinus, et celsae graviore casu
decidunt turres, feriuntque summos
fulgura montis.

Sperat infestis, metuit secundis
alteram sortem bene praeparatum
pectus; informis hiemes reducit
Iuppiter, idem

submovet. Non, si male nunc, et olim
sic erit – quondam cithara tacentem
suscitat Musam, neque semper arcum
tendit Apollo.

Rebus angustis animosus atque
fortis adpare, sapienter idem
contrahes vento nimium secundo
turgida vela.

и пара переводов, которых разделяет столько же столетий:

Лициний, милый друг! коль жизнь тебе любезна,
С отвагой не всегда вверяй корабль волнам.
Теперь бежишь от бурь, но гибель неизбежна,
Коль быстро мчишься ты к опасным берегам! —

Блажен, кто возлюбил посредственность златую,
Не страждет в нищете, под кровлею гнилой;
Умеренный во всём, и жизнь ведя простую,
Завистливой Вражды не раздражит собой.

Смотри: высоку ель колеблют ветры яры,
С перуном борется надменная скала, —
Опасная борьба! стремительны удары!
Там башня рухнула, треск громный издала. —

На всё готовым будь! — неробкий муж правдивый
И в счастьи и в беде ждёт новых перемен;
Зевес изрек: — и льдом окован ток игривый;
Изрек: — и ток журчит, весною оживлен.

Страдалец! не ропщи на участь смертных злую;
Блеснёт отрады луч! — Не часто ль Аполлон
Меняет стрелы, лук на лиру золотую,
И возбуждает Муз волшебный, лирный звон?

Мужайся и крепись, застигнутый грозою!
Героем будь средь бед. — Ах! мудрость счастья мать.
Коль к мете твой корабль стремится с быстротою,
Не верь, — умей в свой час и паруса спускать!..
«Труды Общества любителей российской словесности», М., 1812, ч. 3, с. 45—46.

и нашего современника Д.А. Литвинова, который, кроме Горация, переводил и Катулла:

Вернее проживешь, ни по крутым волнам
не направляя курс, ни, в опасеньи шторма
оглядывая твердь, к неверным берегам
в опасной близости ведя корабль упорно.

Так каждый, кто златой средины путь избрал,
спокойствие любя, бежит подвалов ветхих
убогой нищеты, бежит и пышных зал,
в добычу зависти назначенных нередко.

Так сосны в вышине под натиском ветров
всё мечутся, скрипя, так высочайших башен
паденье тяжело, так с близких облаков
бьет стрелами гроза вершины горных кряжей.

Надеяться в беде, а в счастье трепетать
премены жребия — вот жребий человека.
Будь к разному готов! Юпитер злую рать
студеных зим ведет на Землю век за веком,

и он же их затем уводит. Если вдруг
сегодня что не так, то не навек так будет.
И Аполлон подчас, оставив грозный лук,
кифарой чуткий слух молчащей Музы будит.

Во дни невзгод и бед храни высокий дух
И сердце стойкое…
Файер В.В. «Dono lepidum novum libellum»: о современных переводах из Катулла и Горация // Аристей, 2018. №17. С.196-219.