👍 Притча о каллиграфе, двух визирях и одном осле

В те времена, когда седина еще не покрыла головы Ходжи Насреддина, но он уже перестал удивляться людской глупости, будущий мудрец работал в мастерской черного мрамора.

Вот уже два года он стоял над полусотней мастеров: каллиграфов и переписчиков, позолотчиков и переплетчиков, резчиков орнаментов и шлифовальщиков туши.

Очередной весной дорога позвала Насреддина в путь, а ноги его, как известно, слушались не хозяина, а судьбу.Знакомый казначей за беседой в чайхане посоветовал Ходже сходить в мастерскую Аль-Инчи, что на улице Медников. Мол, нужен им человек таких талантов.

Насреддина приняли назир-распорядитель — с лицом человека, надкусившего недозрелый гранат, — и смотритель заказчиков, человек мягкий, как подушка, на которой никто не спит.

Насреддин начал свое повествование о том, как выправлял почерки и держал сроки, как представители султанского дивана приходили к нему сами, потому что свитки из его мастерской не стыдно было класть перед падишахом.

Распорядительница слушала, откинувшись на подушки так, будто перед ней стоял не мастер, а торговец дынями, набивающий цену своему товару.

— Мастер над мастерами нам не нужен, — сказала она. — Таких у нас и своих в избытке. Нам нужен каллиграф в пару к мастеру орнамента.

— И в этом искусство мое известно и многими мудрецами оценено по достоинству, — сказал Насреддин. — Почерк мой не хуже, чем мой язык, а язык мой, как ты видишь, вполне при мне.

По лицу распорядительницы прошла тень — та особенная тень, что появляется у человека, решившего, что перед ним стоит ловкач, готовый продать верблюда за коня, а коня за осла.

Насреддин подметил морщинки, собравшиеся у губ назира и сказал:

— Я пришел сюда говорить, а не уговаривать. Между этими двумя занятиями — расстояние, как от Бухары до Багдада.

— Хорошо, — сказала распорядительница, — мы позовем тебя, когда наш мастер орнамента вернется из паломничества. Там ты и покажешь свое мастерство.

Насреддин кивнул и ушел.

Минула весна, промчалось лето, и последние листья осыпались на увлажненную редкими дождями землю. Мастер орнамента, должно быть, поселился в Мекке, ибо никто так и не пришел с приглашением.

А Насреддин тем временем — по воле Аллаха или из-за собственного упрямства — нанялся главным хранителем базарных свитков. Той самой книги, куда записывали, кто из мастерских чего стоит, кто сделал красиво, а кто испортил заказ эмира. Книгу эту читал весь город, и быть вписанными в нее хотели все, а ссориться с хранителем не хотел никто.

И вот однажды в его лавку пришла молодая посланница из мастерской Аль-Инчи. Она принесла свиток за подписью той самой назир-распорядительницы и попросила разместить его в книге.

Насреддин взял свиток, прочитал, улыбнулся.

— Передай своей госпоже, — сказал он, — что свиток я беру. И скажи еще, что я все жду, когда ваш мастер орнамента вернется из Мекки. Боюсь, он заблудился или нашел место получше.

Ходжа налил себе чаю, подул на пиалу и сказал ослу, привязанному у порога:

— Запомни, длинноухий: земные дороги связаны тугим узлом. И человек, которого ты угощаешь презрением сегодня, завтра может оказаться с пером, острие которого обращено против тебя. Не обязательно со злым умыслом, но вполне возможно — с тенью плохих воспоминаний.

Услышав эти слова, осел отвернулся от Ходжи и наверняка ничего не запомнил. Ослам нет дела до своих и чужих ошибок. Ведь для них Земля плоска, как лужа, и пределы ее очерчены тенью сплетенной ограды.