ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ ФЛОБЕРА
Эти глаза вошли
в тридцать шестой туаз августовского пекла
без радуги, обычно
сопровождающей их лепестковую изнанку,
без твоего друга и без другого твоего друга,
которых летописец не успел вынуть
из череды часов летнего полдня,
из тощей тени виноградного столба
в том просторе, где царит интервал вместо времени,
как если б чёрная лошадь
мчалась в пыльной долине крупным галопом,
как если б высокоствольный лес
шумел в иных краях
около озера Оо.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
Эти глаза вошли
в тридцать шестой туаз августовского пекла
без радуги, обычно
сопровождающей их лепестковую изнанку,
без твоего друга и без другого твоего друга,
которых летописец не успел вынуть
из череды часов летнего полдня,
из тощей тени виноградного столба
в том просторе, где царит интервал вместо времени,
как если б чёрная лошадь
мчалась в пыльной долине крупным галопом,
как если б высокоствольный лес
шумел в иных краях
около озера Оо.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
МОРЕ И ТРИ ГОРОДА
Серый ветродуй снизу трясёт червивые листья
ползучих инжирных кустов,
шелестящих «слава в вышних Богу».
К тому же в кампьелло Итало Звево на острове Мурано
в крапивно- оливковых флюидах под широкобелым бельём
селится предсолнечный жар аркадийной эпохи,
когда ещё не родились ни patria, ни Мандзони, —
один поворот, один квартал до хвалёного стекла.
Можно сказать: не лучше издали, ибо
находишься там, где умеешь смотреться. Но
(другой знак высказываться лицом)
у Минчо высится кольцевидный лавр
«его» статуи среди трёх обширных болот,
окаймивших мнимый плектр.
Кто-то бродит по угловатому урезу уличных устоев
за мощёной буро-бордовой спиной разноликих Д'Эсте,
и каждый взгляд смуглого незнакомца
(велосипед, или пурпурная скамья, или телега)
метит завершение однократного фильма; чьё-то
движение руки как раз окупилось
только что своей заметностью, и вечный гость стоит в сторонке,
мутно- учтивый, как если б
уже умер давно;
Италия, говорит, моя Италия — хлебец
заслужившей, наконец, исчезновения сугубо
тюркской мумии. Ку де грас.
Часовые башни льют «и на земле мир» чужестранной ловитве.
Господь, они поют, примет неловкость вашего беспамятства —
не манеру держаться возле отвесных кирпичей,
подстрекаемую спелой кульминацией померкшего зодчества,
не ваш норов, не ваш род, не листание личин,
не догляд за детьми детей ваших детей,
не ваше безразличие к своей никчёмности где угодно
и даже не скорость
не возникшей машинальности, которую боишься
в безверии всякий раз лишиться, —
для желающего сгинуть Необходимость опасна:
рыже-ржавые черепицы пьют закатный прислон,
и линии ног переливаются, не меняясь местами,
за низкой кулисой близкого бесформия.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
Серый ветродуй снизу трясёт червивые листья
ползучих инжирных кустов,
шелестящих «слава в вышних Богу».
К тому же в кампьелло Итало Звево на острове Мурано
в крапивно- оливковых флюидах под широкобелым бельём
селится предсолнечный жар аркадийной эпохи,
когда ещё не родились ни patria, ни Мандзони, —
один поворот, один квартал до хвалёного стекла.
Можно сказать: не лучше издали, ибо
находишься там, где умеешь смотреться. Но
(другой знак высказываться лицом)
у Минчо высится кольцевидный лавр
«его» статуи среди трёх обширных болот,
окаймивших мнимый плектр.
Кто-то бродит по угловатому урезу уличных устоев
за мощёной буро-бордовой спиной разноликих Д'Эсте,
и каждый взгляд смуглого незнакомца
(велосипед, или пурпурная скамья, или телега)
метит завершение однократного фильма; чьё-то
движение руки как раз окупилось
только что своей заметностью, и вечный гость стоит в сторонке,
мутно- учтивый, как если б
уже умер давно;
Италия, говорит, моя Италия — хлебец
заслужившей, наконец, исчезновения сугубо
тюркской мумии. Ку де грас.
Часовые башни льют «и на земле мир» чужестранной ловитве.
Господь, они поют, примет неловкость вашего беспамятства —
не манеру держаться возле отвесных кирпичей,
подстрекаемую спелой кульминацией померкшего зодчества,
не ваш норов, не ваш род, не листание личин,
не догляд за детьми детей ваших детей,
не ваше безразличие к своей никчёмности где угодно
и даже не скорость
не возникшей машинальности, которую боишься
в безверии всякий раз лишиться, —
для желающего сгинуть Необходимость опасна:
рыже-ржавые черепицы пьют закатный прислон,
и линии ног переливаются, не меняясь местами,
за низкой кулисой близкого бесформия.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
САГА О ЙОСТЕ БЕРЛИНГЕ
Уже тогда, в двадцать четвертом, узкая тень молодого отца, наверное, знала, что внутри колдовского экрана примирение родного зрения с любой участью чужих фигур может наступить через эпическую белизну.
В подобной ленте всякая весть схожа с отдалённым гулом, высвечивающим рядом близкие вещи.
Не голоса с щепоткой соли,
не выколотый глаз (миланского мальчика),
засылающий в предоконный уют осколочно-хмельные Cantos, не бороздчатый гранат, лопающийся вдруг
из-за дехканина, зарезанного старшим сыном в саду
после Кокандской автономии в прошлом веке,
не верткий Лаокоон венгерских батраков,
замерших в иссадненной пуште в финале другого фильма,
не пальмовые уста в трилогии Опу,
славящие волнистые Веды.
Здесь находишь иную разметку мёрзлой дистанции,
твердящую наблюдателю, при случае ты тих:
чёрно-белое созвучно немоте,
и пустынность выравнивает единственность и хаос
в долгой точке арктического шёлка.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
Уже тогда, в двадцать четвертом, узкая тень молодого отца, наверное, знала, что внутри колдовского экрана примирение родного зрения с любой участью чужих фигур может наступить через эпическую белизну.
В подобной ленте всякая весть схожа с отдалённым гулом, высвечивающим рядом близкие вещи.
Не голоса с щепоткой соли,
не выколотый глаз (миланского мальчика),
засылающий в предоконный уют осколочно-хмельные Cantos, не бороздчатый гранат, лопающийся вдруг
из-за дехканина, зарезанного старшим сыном в саду
после Кокандской автономии в прошлом веке,
не верткий Лаокоон венгерских батраков,
замерших в иссадненной пуште в финале другого фильма,
не пальмовые уста в трилогии Опу,
славящие волнистые Веды.
Здесь находишь иную разметку мёрзлой дистанции,
твердящую наблюдателю, при случае ты тих:
чёрно-белое созвучно немоте,
и пустынность выравнивает единственность и хаос
в долгой точке арктического шёлка.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
ДАГЕРРОТИП В РАННЕЕ УТРО
Это гость; он есть,
пока есть. Потом
из норы на стенных ногах колосится
в рассиявшихся зазывах,
в известковой полости ветхой ниши твой портрет,
кусок крупитчатого квадрата, весь мятый в зрительном центре между бритыми висками сорокалетнего купца
под тюбетеечной флорой в шёлково-млечных шильях. Безгласный, так как теперь не рождён и не взыскан
ни «тихим веянием ветра», ни предметом, ни плотью — полминутное воскрешение сделалось снова
не скупящейся на мелочи мнимостью внутри
давно заведённого риска побыть рядом с Ним,
в званой моментальности смотрящего вовне
(что-то вроде Бувара и Пекюше, допустим,
после франко-прусской бойни:
ты читаешь стенографический миф
о закатной выдержке трогательно-расчётливых кукол, о нервном небожителе, попавшем в сети марионеточного мелькания и плоской
пагубы повторяющихся поз),
в льдистой жатве быстрой сепии на рассвете.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
Это гость; он есть,
пока есть. Потом
из норы на стенных ногах колосится
в рассиявшихся зазывах,
в известковой полости ветхой ниши твой портрет,
кусок крупитчатого квадрата, весь мятый в зрительном центре между бритыми висками сорокалетнего купца
под тюбетеечной флорой в шёлково-млечных шильях. Безгласный, так как теперь не рождён и не взыскан
ни «тихим веянием ветра», ни предметом, ни плотью — полминутное воскрешение сделалось снова
не скупящейся на мелочи мнимостью внутри
давно заведённого риска побыть рядом с Ним,
в званой моментальности смотрящего вовне
(что-то вроде Бувара и Пекюше, допустим,
после франко-прусской бойни:
ты читаешь стенографический миф
о закатной выдержке трогательно-расчётливых кукол, о нервном небожителе, попавшем в сети марионеточного мелькания и плоской
пагубы повторяющихся поз),
в льдистой жатве быстрой сепии на рассвете.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
ТЩЕСЛАВИЕ ФИЛЬМА
Женщина говорит фотографу не снимайте но
киаростами чуть в сторонке по привычке продолжает
за нею следить форуг фаррохзад
нас унесёт ветер
и безлистые сучья на тутовых деревьях
изогнуты словно шииткой в чёрном платье за кадром
отринутые жесты мягкого чужака в очках
На самом деле
пайщик сероземного пенала
ты не хочешь на сей раз
превратности покоя перенести в начало начертаний
бросаешь кость сасанида в канаву
Надеешься что вряд ли
найдёшься там где ты впервые
туп и тускл наг и нем
где узкий проход меж двух саманных домов
слывёт светлым небом — пустым отрезком
ставшим совсем тут рядом как и везде
обильной внезапностью зрительных даров
Дахма белеет в арычной воде?
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
Женщина говорит фотографу не снимайте но
киаростами чуть в сторонке по привычке продолжает
за нею следить форуг фаррохзад
нас унесёт ветер
и безлистые сучья на тутовых деревьях
изогнуты словно шииткой в чёрном платье за кадром
отринутые жесты мягкого чужака в очках
На самом деле
пайщик сероземного пенала
ты не хочешь на сей раз
превратности покоя перенести в начало начертаний
бросаешь кость сасанида в канаву
Надеешься что вряд ли
найдёшься там где ты впервые
туп и тускл наг и нем
где узкий проход меж двух саманных домов
слывёт светлым небом — пустым отрезком
ставшим совсем тут рядом как и везде
обильной внезапностью зрительных даров
Дахма белеет в арычной воде?
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
КИНОТЕАТР В ПРЕДМЕСТЬЕ. ВЕСНА
Местный тип, карлик, по прозвищу Адонис,
живёт в Нахаловке, в бандитском районе с пятидесятых годов,
оставивших клеймо безвозбранности лишь его карим глазам.
Экранные стогна разверзлись
на его иконно-гнилостном лице,
размазанном родовой кельмой
по куцей, бритой голове.
Прикорнул в углублении древнейшего грота,
пришибленный допотопным сумерничанием монохромного безлюдья
в зрительном зале; пригородный пигмей,
без вида и величия, будто
пепелище своего имени, что звучит
наподобие рослого незнакомца в обветренном гриме,
как раз поднявшегося секундой раньше
на веранду о шести ступенях
и постучавшего в рубиновую раму запылённого окна,
в котором комната притушена полутьмой
самой мебели, чья чёткость
словно срезана с неё
фиалковым лезвием, не в меру мягким,
ровным на ранней заре.
Хорошо здесь ему грезится,
пещера, два луча над ним,
умчавшие недомерка в другой климат:
у подножия Редерберга встречает Диотиму,
старую, словно камералистика,
тоже давно преданную земле,
или в Средиземноморье видит Медведицу всех латинян,
облизывающую своего рукописного детёныша,
или подмечает в экспозиции фильма запертость прозрачного,
когда увязший на заднем плане статист
трясёт стеклянную дверь в L'Eclisse.
Пещера, лезвие, два луча.
Дабы случилось «это», мне нужно, думает он,
пропасть, причём насовсем,
и впредь не возвращаться к стоянке, сюда.
Но рядом верстается такая же клетка: сбудься «оно»,
скорее всего, попадёшь в более здешний столбняк
среди более внятных утеснений,
чем дюжинная трезвость роистых расчётов
при свете дня. Или ты ошибаешься?
Бежать в какой Сигор? Бежать в Сигор,
откуда всё равно летят
под шиферной кровлей между холмов,
не меряя мех мартовских всходов,
две адамовы стрелы припоминающихся продолжений.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
Местный тип, карлик, по прозвищу Адонис,
живёт в Нахаловке, в бандитском районе с пятидесятых годов,
оставивших клеймо безвозбранности лишь его карим глазам.
Экранные стогна разверзлись
на его иконно-гнилостном лице,
размазанном родовой кельмой
по куцей, бритой голове.
Прикорнул в углублении древнейшего грота,
пришибленный допотопным сумерничанием монохромного безлюдья
в зрительном зале; пригородный пигмей,
без вида и величия, будто
пепелище своего имени, что звучит
наподобие рослого незнакомца в обветренном гриме,
как раз поднявшегося секундой раньше
на веранду о шести ступенях
и постучавшего в рубиновую раму запылённого окна,
в котором комната притушена полутьмой
самой мебели, чья чёткость
словно срезана с неё
фиалковым лезвием, не в меру мягким,
ровным на ранней заре.
Хорошо здесь ему грезится,
пещера, два луча над ним,
умчавшие недомерка в другой климат:
у подножия Редерберга встречает Диотиму,
старую, словно камералистика,
тоже давно преданную земле,
или в Средиземноморье видит Медведицу всех латинян,
облизывающую своего рукописного детёныша,
или подмечает в экспозиции фильма запертость прозрачного,
когда увязший на заднем плане статист
трясёт стеклянную дверь в L'Eclisse.
Пещера, лезвие, два луча.
Дабы случилось «это», мне нужно, думает он,
пропасть, причём насовсем,
и впредь не возвращаться к стоянке, сюда.
Но рядом верстается такая же клетка: сбудься «оно»,
скорее всего, попадёшь в более здешний столбняк
среди более внятных утеснений,
чем дюжинная трезвость роистых расчётов
при свете дня. Или ты ошибаешься?
Бежать в какой Сигор? Бежать в Сигор,
откуда всё равно летят
под шиферной кровлей между холмов,
не меряя мех мартовских всходов,
две адамовы стрелы припоминающихся продолжений.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
МЕДУЗА
Реснитчатая кожа, пока
без склеротичных язв, под чачваном,
обвившая, как чёрствый челнок, близкий выдох,
из которого вот-вот излетит редкая молвь
о материнствующей невзрачности, о глухой
шершавой звёздности запущенных мест,
где мы столько лет прожили
за городом, за чертой пахотной земли,
где тень овального облака
всё ещё ползёт под гранатовым кустом
сонным подобием древнего пресмыкания,
где мелко мечена глубь подметённого двора
велосипедным блистаньем, — она лежит,
дразнимая свитком отмотанного савана
в длинной галерее синих плакальщиц.
На глиняных поставцах стоят
медные кумганы для мытья рук
в саманной ротонде на садовом пустыре,
откуда чайный пар поднимается к шипам роз.
Теперь она готова
назло ведуньям воя
немотностью чистого визга,
умягчающего сейчас её грудную клетку,
гнуть свою линию — преподать
урок угасания, уйти
тихо к Безразличию, Что само ведь тихо в конце марта,
когда, кажется, никакая наглядность
не смеет уже попасть в её последний гримуар.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
Реснитчатая кожа, пока
без склеротичных язв, под чачваном,
обвившая, как чёрствый челнок, близкий выдох,
из которого вот-вот излетит редкая молвь
о материнствующей невзрачности, о глухой
шершавой звёздности запущенных мест,
где мы столько лет прожили
за городом, за чертой пахотной земли,
где тень овального облака
всё ещё ползёт под гранатовым кустом
сонным подобием древнего пресмыкания,
где мелко мечена глубь подметённого двора
велосипедным блистаньем, — она лежит,
дразнимая свитком отмотанного савана
в длинной галерее синих плакальщиц.
На глиняных поставцах стоят
медные кумганы для мытья рук
в саманной ротонде на садовом пустыре,
откуда чайный пар поднимается к шипам роз.
Теперь она готова
назло ведуньям воя
немотностью чистого визга,
умягчающего сейчас её грудную клетку,
гнуть свою линию — преподать
урок угасания, уйти
тихо к Безразличию, Что само ведь тихо в конце марта,
когда, кажется, никакая наглядность
не смеет уже попасть в её последний гримуар.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
СИМПОЗИУМ
Приходит к ней такой
другой к ней в её убогую комнату
дирижёр допустим с ума сойти она думает
налила себе потом ему
чай в две чашки чуть ли не Энеску
он знает она знает но мы не знаем
и это незнание внушает мне трепет
в общем весь гигантский эпос на деле
повествует о встрече двух сперва
не заметивших друг друга но потом
после гор истлевших тел после воющих зарниц
согласных принять наконец свой кров
умаливший себя до их чуда что-то
что прочнее и старше чем рок…
чушь все эти матримониальные вздохи
а запах «отсутствующие мертвы от присутствующих вонь»
куда денешь а необходимость множества
с которым рано или поздно надо совладать?..
кажется его звали Якуб-хромой
как библейского болванчика просто
повод впервые попасть туда
где прежде ты не был где по крайней мере тебя ждут
неземной покой
и вдруг он сказал ей такое
что вряд ли может когда-нибудь предстать
длящимся запаздыванием… ничего
особенного ищейка
вынюхивающая всюду неопределённость в которой
нам покамест даётся право
стать иным
taedium vitae…
пришёл к ней безымянной
тихий тип диктующий всем и вся
свои тайные решения десница и шуйца
умеряемого своей же плавной исступлённостью на закате
элегантного оракула преподносит ей
щедрость весь век без цели
копившегося самообладания на склоне дня…
нет
нет никакого нисхождения логоса
который бросил якобы свет
метнулся вспять как если б устремился вперёд…
но веришь мне даже почудилось
что две дымчатые струйки
вившиеся над чашками над столом
сплелись в комнатном воздухе и тут же
в соседнем помещении в зале
хлопнула оконная створка от ветра
ещё раз словно там ангел
махал крыльями радуясь случившемуся пусть без него
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
Приходит к ней такой
другой к ней в её убогую комнату
дирижёр допустим с ума сойти она думает
налила себе потом ему
чай в две чашки чуть ли не Энеску
он знает она знает но мы не знаем
и это незнание внушает мне трепет
в общем весь гигантский эпос на деле
повествует о встрече двух сперва
не заметивших друг друга но потом
после гор истлевших тел после воющих зарниц
согласных принять наконец свой кров
умаливший себя до их чуда что-то
что прочнее и старше чем рок…
чушь все эти матримониальные вздохи
а запах «отсутствующие мертвы от присутствующих вонь»
куда денешь а необходимость множества
с которым рано или поздно надо совладать?..
кажется его звали Якуб-хромой
как библейского болванчика просто
повод впервые попасть туда
где прежде ты не был где по крайней мере тебя ждут
неземной покой
и вдруг он сказал ей такое
что вряд ли может когда-нибудь предстать
длящимся запаздыванием… ничего
особенного ищейка
вынюхивающая всюду неопределённость в которой
нам покамест даётся право
стать иным
taedium vitae…
пришёл к ней безымянной
тихий тип диктующий всем и вся
свои тайные решения десница и шуйца
умеряемого своей же плавной исступлённостью на закате
элегантного оракула преподносит ей
щедрость весь век без цели
копившегося самообладания на склоне дня…
нет
нет никакого нисхождения логоса
который бросил якобы свет
метнулся вспять как если б устремился вперёд…
но веришь мне даже почудилось
что две дымчатые струйки
вившиеся над чашками над столом
сплелись в комнатном воздухе и тут же
в соседнем помещении в зале
хлопнула оконная створка от ветра
ещё раз словно там ангел
махал крыльями радуясь случившемуся пусть без него
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
СКАПИЛЬЯТУРА
Вряд ли считали себя гостями, то есть
вовсе не не принимали всерьёз
всамделишность всегда встречной
и вязкой повседневности… После
мученичества непременно всплывут в пустом воздухе вокруг
умные ухмылки. Как неизбежность.
Потом зазвучит нудная, ровная, ничейная песнь,
никому, по сути, не нужная на свете, но
чуть более настырная, чем прилив-отлив
или инсомния в зимний вечер.
Пустились в путь,
будто хотели заодно насолить бесцельности, — то,
чего не ищешь, находится внутри странствия наперёд.
Понурые, желчные, худые,
как виды мутации просроченного шанса,
взятого наугад, —
аз упокою вы. Кто скажет?
Рок не выносит вопросов,
словно выпрямляешься на
паутинном лезвии мелового края над каньоном. Сейчас
они думают об одном в разных позах,
одинаковые из-за одинаковости своего тупого безголосья
(четвёртая эклога через них язвит
тщетной исправностью умолчаний?), настолько
одинаковые, что самое странное в подобной сцене —
они сами, близнечно стоящие порознь,
как если б взгляд на вещь возник раньше неё.
В сумерках по земле петляющее деревце,
говорит Бойто, шевелится от
мигающих на ветру фонарей.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
Вряд ли считали себя гостями, то есть
вовсе не не принимали всерьёз
всамделишность всегда встречной
и вязкой повседневности… После
мученичества непременно всплывут в пустом воздухе вокруг
умные ухмылки. Как неизбежность.
Потом зазвучит нудная, ровная, ничейная песнь,
никому, по сути, не нужная на свете, но
чуть более настырная, чем прилив-отлив
или инсомния в зимний вечер.
Пустились в путь,
будто хотели заодно насолить бесцельности, — то,
чего не ищешь, находится внутри странствия наперёд.
Понурые, желчные, худые,
как виды мутации просроченного шанса,
взятого наугад, —
аз упокою вы. Кто скажет?
Рок не выносит вопросов,
словно выпрямляешься на
паутинном лезвии мелового края над каньоном. Сейчас
они думают об одном в разных позах,
одинаковые из-за одинаковости своего тупого безголосья
(четвёртая эклога через них язвит
тщетной исправностью умолчаний?), настолько
одинаковые, что самое странное в подобной сцене —
они сами, близнечно стоящие порознь,
как если б взгляд на вещь возник раньше неё.
В сумерках по земле петляющее деревце,
говорит Бойто, шевелится от
мигающих на ветру фонарей.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
КОНЕЦ БЛИЗКИХ ВЕЩЕЙ
Когда люмпены ферганских окраин, к примеру,
иной раз между собой на воскресных собеседах
среди призраков фиксатых барыг
возле велосипедных останков на кромке пригородных полупустынь
произносят «атала» [1],
они просто на самом деле вспоминают
вроде бы недавнюю, патриархальную натуральность, что теперь сгинула на юге, —
отнюдь не
шатобриановский роман, — будто надо
сберечь им дотемна
былую несметность предместья,
чья чрезмерность сегодня всюду сквозит
не чаще жалчайшей частности,
не гуще родовитой амбры.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
Когда люмпены ферганских окраин, к примеру,
иной раз между собой на воскресных собеседах
среди призраков фиксатых барыг
возле велосипедных останков на кромке пригородных полупустынь
произносят «атала» [1],
они просто на самом деле вспоминают
вроде бы недавнюю, патриархальную натуральность, что теперь сгинула на юге, —
отнюдь не
шатобриановский роман, — будто надо
сберечь им дотемна
былую несметность предместья,
чья чрезмерность сегодня всюду сквозит
не чаще жалчайшей частности,
не гуще родовитой амбры.
[1] Атала (тюрк.) — мучная похлебка.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
ЗРИТЕЛЬ ДЛЯ ДЖУЗЕППЕ ДЕ САНТИСА
Стоит в сверкающей белой рубашке в углу улицы курит
Виляет по пыли внизу редкий четырёхлепестковый клевер
перед будущей камерой твоего брата
после сольдати де робертиса поджоли [1] —
прислонился спиной к придорожной стене
по которой быстро-быстро карабкаются вверх колтунно-искристые тени проезжающих мимо грузовых машин будто ужаленные раскалённым асфальтом в июльский полдень Вряд ли побежит куда-нибудь очертя голову
и за ним в то же время не водится вялость
скорая на одичалое оцепенение рыжего холма
Выдыхает дым сияя улыбкой
словно с табачным запахом на губах
может войти в Царство Небесное
на фоне саманидского дома
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
Стоит в сверкающей белой рубашке в углу улицы курит
Виляет по пыли внизу редкий четырёхлепестковый клевер
перед будущей камерой твоего брата
после сольдати де робертиса поджоли [1] —
прислонился спиной к придорожной стене
по которой быстро-быстро карабкаются вверх колтунно-искристые тени проезжающих мимо грузовых машин будто ужаленные раскалённым асфальтом в июльский полдень Вряд ли побежит куда-нибудь очертя голову
и за ним в то же время не водится вялость
скорая на одичалое оцепенение рыжего холма
Выдыхает дым сияя улыбкой
словно с табачным запахом на губах
может войти в Царство Небесное
на фоне саманидского дома
[1] Представители «каллиграфизма» в итальянском кинематографе первой половины сороковых годов прошлого века.
Из книги «Приближение окраин» (2013)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
ПО КРАЮ СТАРОГО ДНЕВНИКА
Алолицего кретина, приговорённого к усекновению головы
(то есть пылающего внутренним огнём дерзкого дервиша,
оскорбившего местного царька),
палач по просьбе самой жертвы
сперва бьёт в горло ножом —
в Чустском уезде, в Намангане, в Оше,
в Балхе, в общем, в долине, где Кааба
вмещается целиком в дымок дыхания какого-нибудь
сопричтённого аспидной мгле румяноспелого хазрата.
Стальной, с резной, самшитовой рукоятью острый предмет,
что вещ без сущности,
послал «его», любящего смерть,
длинноволосого, нагого калантара XVII века,
туда, в эфир, что сущ без вещей —
Лыконин, домулла Махсуд Мавзум,
Остроумов, Надым, — как они
друг друга нашли? какой
изустный шифр споспешествовал их беседе? как долго
о самом известном ферганском юродивом
они толковали? Бисерный почерк
в записной книжке любителя-медиевиста
(чиновник? офицер?),
глинобитное подворье на фоне урюковых садов,
мутная река, промелькивающая мимо
платановых водочерпателей (сами собой
подволоклись они к волнам?) на берегу,
типография (т-во «Б. А. Газаров») 1910 года;
сквозь пахнущий бурой анашой
бугристый пар мраморного хамома [1],
внизу, вдоль горячих, узких канавок и пенных ям
виден плитчатый цемент, на который
мужская рука ставит свинцовый кумган
с тёплой водой для омовения чресл.
Внезапная деталь, праздные вопросы.
Но тут фраза в дневнике русского востоковеда
прерывается в одном из туркестанских селений
и уступает страницу в том же десятом году
будущим костям возле цюрихского зоопарка,
уже, наверно, замыслившим Леопольда Блума,
который сейчас смотрит на нож,
напоминающий своим веским покоем на столе
Римскую историю.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
Алолицего кретина, приговорённого к усекновению головы
(то есть пылающего внутренним огнём дерзкого дервиша,
оскорбившего местного царька),
палач по просьбе самой жертвы
сперва бьёт в горло ножом —
в Чустском уезде, в Намангане, в Оше,
в Балхе, в общем, в долине, где Кааба
вмещается целиком в дымок дыхания какого-нибудь
сопричтённого аспидной мгле румяноспелого хазрата.
Стальной, с резной, самшитовой рукоятью острый предмет,
что вещ без сущности,
послал «его», любящего смерть,
длинноволосого, нагого калантара XVII века,
туда, в эфир, что сущ без вещей —
Лыконин, домулла Махсуд Мавзум,
Остроумов, Надым, — как они
друг друга нашли? какой
изустный шифр споспешествовал их беседе? как долго
о самом известном ферганском юродивом
они толковали? Бисерный почерк
в записной книжке любителя-медиевиста
(чиновник? офицер?),
глинобитное подворье на фоне урюковых садов,
мутная река, промелькивающая мимо
платановых водочерпателей (сами собой
подволоклись они к волнам?) на берегу,
типография (т-во «Б. А. Газаров») 1910 года;
сквозь пахнущий бурой анашой
бугристый пар мраморного хамома [1],
внизу, вдоль горячих, узких канавок и пенных ям
виден плитчатый цемент, на который
мужская рука ставит свинцовый кумган
с тёплой водой для омовения чресл.
Внезапная деталь, праздные вопросы.
Но тут фраза в дневнике русского востоковеда
прерывается в одном из туркестанских селений
и уступает страницу в том же десятом году
будущим костям возле цюрихского зоопарка,
уже, наверно, замыслившим Леопольда Блума,
который сейчас смотрит на нож,
напоминающий своим веским покоем на столе
Римскую историю.
[1] Хамом (вост.) — баня.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
ПРЕДОК ПО МАТЕРИНСКОЙ ЛИНИИ
Хочешь, в Кашгаре XVIII века
прозябая дни напролёт, подражать
Акбару Великому, но вряд ли знаешь:
зеркало давно превратилось в золу.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
Хочешь, в Кашгаре XVIII века
прозябая дни напролёт, подражать
Акбару Великому, но вряд ли знаешь:
зеркало давно превратилось в золу.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
ПЕКАРНЯ В ГРАЦЕ, ГЕШТАЛЬТ
Чего-то недостаёт, хотя как раз
в нехватке может притаиться
божье наслаждение; тень ест
узкие углы узловатых впадин
в сквозняке пустошного суховея.
То, что не рвётся, —
в нём искус неравного тоже, впрочем,
имеется в избытке? — или
оно слегка плотней нуля
и ломких отверстий
овальных бубликов, поставленных стоймя
чинной аркадой на беспыльном прилавке?
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
Чего-то недостаёт, хотя как раз
в нехватке может притаиться
божье наслаждение; тень ест
узкие углы узловатых впадин
в сквозняке пустошного суховея.
То, что не рвётся, —
в нём искус неравного тоже, впрочем,
имеется в избытке? — или
оно слегка плотней нуля
и ломких отверстий
овальных бубликов, поставленных стоймя
чинной аркадой на беспыльном прилавке?
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
ХАОС [1]
«Вынырнув из сна, спрашиваю себя,
может, я сплю…» Лучше бы ты
выбрал «Четырежды», говорит твой судья,
лучше бы ты выбрал «Четырежды», повторяет,
иную, безоценочную, невмешательскую манеру съёмок,
тем не менее заставляющую калабрийцев
мешкать в плотной патовости средней дистанции, где сила
всякого наблюдателя сказывается не в дилемме —
отторгнуть или принять мираж,
где засчитывается лишь сама собой тяжко
толкаемая по горизонтали сиюминутность
(не крупный план, не память, не контрабандный нарциссизм,
не диалоги, не театр),
где одно отнюдь не ниже другого.
Мне просто нравится, говоришь, в этой вполне
народно- помпезной ленте
запоздалых веристов последний кадр:
оператор снимает оператора, снимающего оператора,
снимающего оператора, снимающего оператора,
снимающего оператора, снимающего детей,
бегущих с горной сангины в лазурь,
с вулканической пемзы в серповидную синь.
Твой судья молчит, словно советует,
не ищи — получишь. Там ещё, говоришь,
его давно умершая мать
в гостевой комнате родительского дома
(в Сицилии) возвращает ему простор,
которого он лишился после Первой Великой Вой ны,
после шести персонажей в поисках автора (мы видим
в картине —
из какого источника приходит к ней свет:
море, детство, парусник, остров
брезжат в окне сквозь сухую докучность
привыкших за лето к наносной пыли
оконного стекла сторунных лучей); ты должен,
говорит она,
теми же глазами смотреть на мир,
какими на него глядят усопшие. Зрителям тоже,
покидающим экранную пещеру, предстоит, наверно,
беречь в себе ширь, пусть с овчинку, — скудость,
неизменно припасавшую нам излишество,
небывалое, притворившееся близью повседневных сцен,
в которых стёрты насовсем скаредность и алчба.
Потом ты можешь погрузиться
в стенографическое «когда-то — сейчас» Микеланджело Фраммартино,
в пасторальную завязь молчаливых угольщиков и чабанов,
столь безличных, будто они
находятся там, где найдутся
в пакибытии, в грядущей бездвой ственности (в фильме с интригой,
например, поворот дороги или кусок дворового участка
за приоткрытой входной дверью
ничего бы не значили, пропали бы в химеричном потоке
режиссёрской и жанровой невнимательности, но внутри
точной пристальности они оборачиваются единственным
приключением нормальной и прочной явности).
Так что здесь неправ Малларме, не грёзы предшествуют блеску, наоборот.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
«Вынырнув из сна, спрашиваю себя,
может, я сплю…» Лучше бы ты
выбрал «Четырежды», говорит твой судья,
лучше бы ты выбрал «Четырежды», повторяет,
иную, безоценочную, невмешательскую манеру съёмок,
тем не менее заставляющую калабрийцев
мешкать в плотной патовости средней дистанции, где сила
всякого наблюдателя сказывается не в дилемме —
отторгнуть или принять мираж,
где засчитывается лишь сама собой тяжко
толкаемая по горизонтали сиюминутность
(не крупный план, не память, не контрабандный нарциссизм,
не диалоги, не театр),
где одно отнюдь не ниже другого.
Мне просто нравится, говоришь, в этой вполне
народно- помпезной ленте
запоздалых веристов последний кадр:
оператор снимает оператора, снимающего оператора,
снимающего оператора, снимающего оператора,
снимающего оператора, снимающего детей,
бегущих с горной сангины в лазурь,
с вулканической пемзы в серповидную синь.
Твой судья молчит, словно советует,
не ищи — получишь. Там ещё, говоришь,
его давно умершая мать
в гостевой комнате родительского дома
(в Сицилии) возвращает ему простор,
которого он лишился после Первой Великой Вой ны,
после шести персонажей в поисках автора (мы видим
в картине —
из какого источника приходит к ней свет:
море, детство, парусник, остров
брезжат в окне сквозь сухую докучность
привыкших за лето к наносной пыли
оконного стекла сторунных лучей); ты должен,
говорит она,
теми же глазами смотреть на мир,
какими на него глядят усопшие. Зрителям тоже,
покидающим экранную пещеру, предстоит, наверно,
беречь в себе ширь, пусть с овчинку, — скудость,
неизменно припасавшую нам излишество,
небывалое, притворившееся близью повседневных сцен,
в которых стёрты насовсем скаредность и алчба.
Потом ты можешь погрузиться
в стенографическое «когда-то — сейчас» Микеланджело Фраммартино,
в пасторальную завязь молчаливых угольщиков и чабанов,
столь безличных, будто они
находятся там, где найдутся
в пакибытии, в грядущей бездвой ственности (в фильме с интригой,
например, поворот дороги или кусок дворового участка
за приоткрытой входной дверью
ничего бы не значили, пропали бы в химеричном потоке
режиссёрской и жанровой невнимательности, но внутри
точной пристальности они оборачиваются единственным
приключением нормальной и прочной явности).
Так что здесь неправ Малларме, не грёзы предшествуют блеску, наоборот.
[1] «Хаос» — фильм братьев Тавиани, поставленный по новеллам Луиджи Пиранделло.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
ПАФОС В БЕСЕДЕ ДВАДЦАТИЛЕТНИХ.
1977 ГОД
Не всё должно быть к чему-то. Главное ведь
взяться, но
кто хочет спастись — не спасётся. Праведник,
живший в XVIII веке в каком- нибудь Маргелане,
или в Сохе, или в Аввале, или
(ты, сказал ты, знаешь,
как филателист, географию малых мест)
в Язъяване, или в Ярдане, — его
нельзя обогнать. Вдвоём
играли в морру на
травянистом берегу. Водочерпатель в сторонке
не гнил в глине под солнцем, а менял
кожу, — мерк в полдень, когда
скареден итог. Или не так?
Не знаю, сказал он. Листва
качалась на ветру,
словно порывистый гармсиль
сквозь древесную вязь
обязывал дышать всё и вся
в лад шуршащим наплывам.
Какая-то вредная птица
кропотливо- колко трещала
на платановой ветке, и ты
задел ребром руки ребро его руки,
как упущенную расстоянием даль.
Когда шёл сюда, сказал он, под утро,
на пешей полосе муравьи
косой цепочкой пересекли мне путь —
у каждого в мшистой
челюсти белела просфора;
что за намёк? Я тоже, сказал ты,
сегодня, покупая лепёшки,
всё принимал на свой счёт —
и запах глинобитной пекарни, и бас
двух пекарей, и пепел в очажных искрах,
обвивших пшеничный хлеб. Чересчур,
сказал он, красиво говоришь. А ты? Мимо
мелькнул рене кревель сиюминутности: мотылёк.
Вдобавок у речной дороги
пахло комьями лягушек,
раздавленных мопедом в прошлый вечер.
Мой саван, сказал он, уже меня ждёт
под землёй. Лучше — огонь, сказал ты.
Нет, сказал он, это
невозможно в нашей долине.
Безуглые брызги, провёрнутые через
водяную мельницу, хлестали вам губы и лоб.
Хорош, сказал ты, хватит, пора уходить.
Вы встали и направились по
выемчатой колее к поляне.
«Я пойду первым,
а ты за мной, вторым», —
сказал он. Данте, сказал ты,
крикнул ему в спину,
четвёртая песнь, «Ад». Не помню,
сказал он, может быть.
Только камень и дерево на пару
виднелись впереди в предместье. Чуть дальше —
правда, слева, — на горизонте,
по мере вашего продвижения в пустошную глубь,
к линии дымчатого небосклона,
медленно росло песчаное темя
овального холма, как если б
больной приподнимался в постели,
опираясь на локти.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
1977 ГОД
Не всё должно быть к чему-то. Главное ведь
взяться, но
кто хочет спастись — не спасётся. Праведник,
живший в XVIII веке в каком- нибудь Маргелане,
или в Сохе, или в Аввале, или
(ты, сказал ты, знаешь,
как филателист, географию малых мест)
в Язъяване, или в Ярдане, — его
нельзя обогнать. Вдвоём
играли в морру на
травянистом берегу. Водочерпатель в сторонке
не гнил в глине под солнцем, а менял
кожу, — мерк в полдень, когда
скареден итог. Или не так?
Не знаю, сказал он. Листва
качалась на ветру,
словно порывистый гармсиль
сквозь древесную вязь
обязывал дышать всё и вся
в лад шуршащим наплывам.
Какая-то вредная птица
кропотливо- колко трещала
на платановой ветке, и ты
задел ребром руки ребро его руки,
как упущенную расстоянием даль.
Когда шёл сюда, сказал он, под утро,
на пешей полосе муравьи
косой цепочкой пересекли мне путь —
у каждого в мшистой
челюсти белела просфора;
что за намёк? Я тоже, сказал ты,
сегодня, покупая лепёшки,
всё принимал на свой счёт —
и запах глинобитной пекарни, и бас
двух пекарей, и пепел в очажных искрах,
обвивших пшеничный хлеб. Чересчур,
сказал он, красиво говоришь. А ты? Мимо
мелькнул рене кревель сиюминутности: мотылёк.
Вдобавок у речной дороги
пахло комьями лягушек,
раздавленных мопедом в прошлый вечер.
Мой саван, сказал он, уже меня ждёт
под землёй. Лучше — огонь, сказал ты.
Нет, сказал он, это
невозможно в нашей долине.
Безуглые брызги, провёрнутые через
водяную мельницу, хлестали вам губы и лоб.
Хорош, сказал ты, хватит, пора уходить.
Вы встали и направились по
выемчатой колее к поляне.
«Я пойду первым,
а ты за мной, вторым», —
сказал он. Данте, сказал ты,
крикнул ему в спину,
четвёртая песнь, «Ад». Не помню,
сказал он, может быть.
Только камень и дерево на пару
виднелись впереди в предместье. Чуть дальше —
правда, слева, — на горизонте,
по мере вашего продвижения в пустошную глубь,
к линии дымчатого небосклона,
медленно росло песчаное темя
овального холма, как если б
больной приподнимался в постели,
опираясь на локти.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
ВОСТОКОВЕДЕНИЕ
«Панч» слышен в его голосе
причём он вовсе тебя не
подначивает ужин дамы как-никак
в гостиной за нарядным столом
нагнулся к твоему правому плечу
шепчет из уилтшира из
сельской англии затем кембридж
тюрколог десять лет
не виделись шепчет этнограф
попал в наш мавераннахр четверть века назад
сперва влюбился в твой край
каратегинцы холмы карлукская речь бабур
теперь в нём подобно многим мол разочарован бритт
никаких иллюзий ваш мир
тоже слишком ясен и разумен как всякий другой
синеглазый блеск арктического взгляда
шепчет кого читаешь в последние дни
кто на сей раз шелестит в твоём мозжечке
говоришь герасим лука тихо-тихо
ты как прежде шепчет наивный
такой же наивный да отвечаешь
такой же дурак
что-то вспыхнуло в его глазах
летучий извив новой надежды
бескрайний свет не всё значит
ещё потеряно не всё
ему понятно в нашем
поведенческом шифре что-то
вспыхнуло в его сознании путь
на киферу пустыри горы сион на небесах
смуглые лица памиро-ферганский эллинизм
с мягкой растерянностью медленно-медленно
затравленный школяр поднимает правую руку
словно этот лунатический жест
присочинён к его телу
и кладёт её на закраину трапезного стола
замкнулся молчит упущенный риск
смотрит на старую стену за окном
побитую как реми де гурмон
волчьими укусами тусклого предвечерья
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
«Панч» слышен в его голосе
причём он вовсе тебя не
подначивает ужин дамы как-никак
в гостиной за нарядным столом
нагнулся к твоему правому плечу
шепчет из уилтшира из
сельской англии затем кембридж
тюрколог десять лет
не виделись шепчет этнограф
попал в наш мавераннахр четверть века назад
сперва влюбился в твой край
каратегинцы холмы карлукская речь бабур
теперь в нём подобно многим мол разочарован бритт
никаких иллюзий ваш мир
тоже слишком ясен и разумен как всякий другой
синеглазый блеск арктического взгляда
шепчет кого читаешь в последние дни
кто на сей раз шелестит в твоём мозжечке
говоришь герасим лука тихо-тихо
ты как прежде шепчет наивный
такой же наивный да отвечаешь
такой же дурак
что-то вспыхнуло в его глазах
летучий извив новой надежды
бескрайний свет не всё значит
ещё потеряно не всё
ему понятно в нашем
поведенческом шифре что-то
вспыхнуло в его сознании путь
на киферу пустыри горы сион на небесах
смуглые лица памиро-ферганский эллинизм
с мягкой растерянностью медленно-медленно
затравленный школяр поднимает правую руку
словно этот лунатический жест
присочинён к его телу
и кладёт её на закраину трапезного стола
замкнулся молчит упущенный риск
смотрит на старую стену за окном
побитую как реми де гурмон
волчьими укусами тусклого предвечерья
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
СТАРЫЙ КИНОТЕАТР
Старый кинотеатр
На съёмках развалин в любую погоду нужен тревеллинг;
иногда пользуйся треножником для статичных эпизодов; пять,
шесть неподвижных кадров озарят
головокружительную мглу плавного наезда, пока
в сумерках на переднем плане чёрный тутовый ствол
разбивает надвое закатное солнце. Например.
Когда панорамируешь по диагонали
полурухнувший дом, в поле зрения вплывает
справа мужская спальня, серая, с единственной оттоманкой,
словно как раз тут капают белену в ухо.
Жаворонок заливается в урюковой роще,
плавучий паланкин качается на пресном озере, холм
в пещеристых рубцах стоит в семи шагах от верандных окон
кирпичной двухэтажки. Далёкая весть.
Свет рассекает его же рассёкшую ветвь. Забудь
о ручной камере, бери штатив, никакого трансфокатора, только
ровное скольжение на рельсах
к предгорному посёлку в среднеазиатской глубинке: немцы,
крымские татары, Чимион, корейцы, персы,
бухарские евреи, ферганская меланхолия, месхетинцы,
куцый южный пролетариат, ногайцы, нищие кайфоловы
подле гипсовых серпа и молота в парке имени Ахунбабаева, 1949 год.
Резкий взмах сучьев от порыва яркого ветра —
однократное колыхание, присущее всегда
именно здешнему месту
около давних, лежалых остатков летнего кинотеатра в палевой паутине,
развёрнутой вширь по зрительским рядам.
Внизу, над пешими следами, парит во все времена
один и тот же неугасимый жест, один и тот же
пластический эллипс расстающихся друзей:
Ясон прощается с аргонавтами на побережье,
как с узкобёдрыми ворами в Остии среди пригородных бараков;
Аккатоне прощается у кладбищенской стены с братвой;
Франциск прощается с кружащимися монахами под вечер
в корявом конце блёклого веризма.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
Старый кинотеатр
На съёмках развалин в любую погоду нужен тревеллинг;
иногда пользуйся треножником для статичных эпизодов; пять,
шесть неподвижных кадров озарят
головокружительную мглу плавного наезда, пока
в сумерках на переднем плане чёрный тутовый ствол
разбивает надвое закатное солнце. Например.
Когда панорамируешь по диагонали
полурухнувший дом, в поле зрения вплывает
справа мужская спальня, серая, с единственной оттоманкой,
словно как раз тут капают белену в ухо.
Жаворонок заливается в урюковой роще,
плавучий паланкин качается на пресном озере, холм
в пещеристых рубцах стоит в семи шагах от верандных окон
кирпичной двухэтажки. Далёкая весть.
Свет рассекает его же рассёкшую ветвь. Забудь
о ручной камере, бери штатив, никакого трансфокатора, только
ровное скольжение на рельсах
к предгорному посёлку в среднеазиатской глубинке: немцы,
крымские татары, Чимион, корейцы, персы,
бухарские евреи, ферганская меланхолия, месхетинцы,
куцый южный пролетариат, ногайцы, нищие кайфоловы
подле гипсовых серпа и молота в парке имени Ахунбабаева, 1949 год.
Резкий взмах сучьев от порыва яркого ветра —
однократное колыхание, присущее всегда
именно здешнему месту
около давних, лежалых остатков летнего кинотеатра в палевой паутине,
развёрнутой вширь по зрительским рядам.
Внизу, над пешими следами, парит во все времена
один и тот же неугасимый жест, один и тот же
пластический эллипс расстающихся друзей:
Ясон прощается с аргонавтами на побережье,
как с узкобёдрыми ворами в Остии среди пригородных бараков;
Аккатоне прощается у кладбищенской стены с братвой;
Франциск прощается с кружащимися монахами под вечер
в корявом конце блёклого веризма.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
АНТИКА
Дух умершего молодого каталы
сперва приходит не в дом своей семьи,
но в чайхану, к друзьям,
к тридцатилетним, как и он, картёжникам на
берегу Карадарьи — такая попытка
в приевшейся местности поодаль
втянуть маленькое междуречье
в стереоскопический фокус кармических видений. Нет
ничего невозможного для неофита
в пустых высотах. За обол
«старик» тебя пропустит, скажем,
по По пройтись, по Сангоне,
благолепно простёртой в полдень.
Пыль продолжается в небе,
которому принадлежит Общее,
в то время как нам
дан лишь поток фрагментов и названий,
как считал Джон Солсберийский
или иной, тюркский перевозчик, Хызр Бува,
которого встретил твой проживший до
1958 (103 года) года прадедушка на
пути из персоязычного Ауваля в усадебный Скобелев,
где парчевники в шёлкомотальном цехе
ни разу не истребовали награду в 15 руб лей, допустим,
у военного губернатора. Жест,
променянный на жест, — ветер,
вывевая прах из придорожных выемок,
прячется в кунжутной кладовой,
петляет в заулок,
и в урагане наперёд
угадываешь оцепенение пыли, которой всё равно —
бастард или призрак ступает по ней. К тому же
недавний картёжник, ставший лярвой,
видит лишь базедову болезнь гипсовых кариатид
на уцелевшем фасаде наполовину
пять лет назад властью снесённой
бирюзового цвета ветхой гимназии. Тут
ему уже не родиться.
Игрок этот, скорее всего, невинен
в своих намерениях, думают боги:
если б он ощущал опасность,
грозящую его душе, то наверняка воздал бы хвалу
альбатросу в своих обкуренных песнях,
а не блатной тоске на рубабе,
на трубадурской двухструнке и в щёлканье пальцев. Пыль
отсекает воздушные блики ландшафтной линзы
от полуоткрытых губ смуглых мухлёвщиков. Мёртвый
исключён из игры
на топчане перед веером карт над мутной рекой.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
Дух умершего молодого каталы
сперва приходит не в дом своей семьи,
но в чайхану, к друзьям,
к тридцатилетним, как и он, картёжникам на
берегу Карадарьи — такая попытка
в приевшейся местности поодаль
втянуть маленькое междуречье
в стереоскопический фокус кармических видений. Нет
ничего невозможного для неофита
в пустых высотах. За обол
«старик» тебя пропустит, скажем,
по По пройтись, по Сангоне,
благолепно простёртой в полдень.
Пыль продолжается в небе,
которому принадлежит Общее,
в то время как нам
дан лишь поток фрагментов и названий,
как считал Джон Солсберийский
или иной, тюркский перевозчик, Хызр Бува,
которого встретил твой проживший до
1958 (103 года) года прадедушка на
пути из персоязычного Ауваля в усадебный Скобелев,
где парчевники в шёлкомотальном цехе
ни разу не истребовали награду в 15 руб лей, допустим,
у военного губернатора. Жест,
променянный на жест, — ветер,
вывевая прах из придорожных выемок,
прячется в кунжутной кладовой,
петляет в заулок,
и в урагане наперёд
угадываешь оцепенение пыли, которой всё равно —
бастард или призрак ступает по ней. К тому же
недавний картёжник, ставший лярвой,
видит лишь базедову болезнь гипсовых кариатид
на уцелевшем фасаде наполовину
пять лет назад властью снесённой
бирюзового цвета ветхой гимназии. Тут
ему уже не родиться.
Игрок этот, скорее всего, невинен
в своих намерениях, думают боги:
если б он ощущал опасность,
грозящую его душе, то наверняка воздал бы хвалу
альбатросу в своих обкуренных песнях,
а не блатной тоске на рубабе,
на трубадурской двухструнке и в щёлканье пальцев. Пыль
отсекает воздушные блики ландшафтной линзы
от полуоткрытых губ смуглых мухлёвщиков. Мёртвый
исключён из игры
на топчане перед веером карт над мутной рекой.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга
В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ
Единственный южанин, думающий о Гюндероде. Фамильярность как выход не была здесь оставлена ей. Мог бы (любой
окрутник сегодняшней светотени)
снять её, стоящую у окна, спина
вместо предсмертной маски: повернётся,
и мир моментально, как в картине Бальтуса, начнёт длиться, меняясь от недавнего ожога через иссоп
к приключению позора. Лучше уж уксус
её личной скудости. Нет её
в церемониях оттягиваний, а только —
в чудесах плоской тусклости, в блёклой
мании трезвой непроявленности. Ни место,
ни безместность для неё
не сказались ни разу даже в небывшем.
Единственный южанин, почему-то
думающий вслух о Гюндероде,
кивком, достойным другой земли, указывает на Ванзее. Никогда
не имел он незанятый предел целиком,
этот мёд одной точки, где ты раскололся, Г. фон Клейст, — была почти ведь вечеря тогда
на берегу вряд ли теперь язвящего озера.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
Единственный южанин, думающий о Гюндероде. Фамильярность как выход не была здесь оставлена ей. Мог бы (любой
окрутник сегодняшней светотени)
снять её, стоящую у окна, спина
вместо предсмертной маски: повернётся,
и мир моментально, как в картине Бальтуса, начнёт длиться, меняясь от недавнего ожога через иссоп
к приключению позора. Лучше уж уксус
её личной скудости. Нет её
в церемониях оттягиваний, а только —
в чудесах плоской тусклости, в блёклой
мании трезвой непроявленности. Ни место,
ни безместность для неё
не сказались ни разу даже в небывшем.
Единственный южанин, почему-то
думающий вслух о Гюндероде,
кивком, достойным другой земли, указывает на Ванзее. Никогда
не имел он незанятый предел целиком,
этот мёд одной точки, где ты раскололся, Г. фон Клейст, — была почти ведь вечеря тогда
на берегу вряд ли теперь язвящего озера.
Из книги «Перед местностью» (2017)
«Очевидность юга»
nosorog.media
Очевидность юга