Вообще я болею и хочу кататься на кроватке, как Нюша из «Смешариков», но бурление телеграмных (назовем это) волн подняло столько мутной пены, что пока хейтеры хейтят, расскажу о деле, которым нынче заняты не чужие мне люди. Поэтому дружеской некнижной рекомендации пост.

Начну издалека (и даже где-то как-то со стороны). Несколько лет назад я как обозреватель всякого разного работала с сайтом-каталогом. И писала колонку о локальных ремеслах и как они тогда, в доковидном еще мире, выживали: сама узнала много интересного и делилась от души. Были материалы о каслинском литье, кизлярской стали, мезенской росписи, филимоновской игрушке, клинских стеклодувах, оренбургских рукодельницах и тд. (не к месту вспомнила, что статью об иппическом жанре пыталась назвать «Иппическая сила», демонстрируя присущее мне изысканное остроумие).

Почему вдруг всплыли эти преданья старины? Упомянутые в начале поста энтузиасты развивают «Локальное-уникальное» — своеобразный путеводитель по региональным проектам, а там не только ремесла-сувениры-ярмарки мастеров из городов и весей, там еще и достопримечательности-бренды-рестораны (увидела архангельские Северный морской музей, «Анров» и «Почтовую контору», сразу ностальгия в глаз попала).

Вот канал коллег — можно подписаться, можно заглянуть на сайт и найти что-то интересное в вашем городе или включить в план поездки. Можно заявку подать на то, чтобы получить место в этом агрегаторе, и тогда о вас узнают.

Лайк, шер, репост, дружба это чудо. Хватит друг друга жрать, ей-богу, зима близко.

Субботняя цитация

Всегда есть повод для Франзена

Анри-Пьер Роше «Жюль и Джим» (Альпина.Проза, пер. Александры Васильковой).

Им нечем было заняться, кроме них самих.

Максим Семеляк называет этот роман «автобиографией аскетичного аморализма» и, как всегда, безупречно афористичен. Все начинается в 1907 году. Жюль и Джим познакомились, подружились, встретили Кате, оба влюбились в нее, одного она выбрала в качестве мужа, второго назначила любовником, и этот тройственный союз, в котором люди качественно мучили друг друга, затянулся на несколько лет как петля. И затягивался бы бог знает еще сколько, если бы не трагедия. Кажется, спустя сто лет такое будет обозначаться статусом «все сложно» в соцсетях: «У них с Джимом за двадцать лет не было ни одного столкновения. Они всегда отмечали свои расхождения с нежностью». Но невозможно перестать следить: сокрушительное обаяние таких любовей притягательно тем же механизмом, что желание разбежавшись, прыгнуть со скалы.

Известностью этой истории мировая литература обязана режиссеру Франсуа Трюффо. Однажды он выловил в букинисте роман Анри-Пьера Роше, скажем прямо, автора не самого известного. Коллекционер искусства и переводчик, человек, знакомый с Дюшаном и Бранкузи и познакомивший Пикассо с Гертрудой Стайн, Роше был скорее дельцом, чем литератором, первую книгу он написал, когда ему было уже за 70. Но oh là là, что это была за книга! Трюффо поразила не столько сюжет, сколько стиль, лаконичный и поэтический одновременно. Он написал рецензию и опубликовал ее, автор был приятно удивлен, Трюффо и Роше, несмотря на разницу в возрасте, подружились и Роше даже согласился помочь со сценарием экранизации, которую, правда, так и не увидел.

Знаменитый прыжок Жанны Моро, исполнявшей роль Кате, в ледяную Сену проверял на прочность зрителя в кинозале больше, чем зрителей на берегу. Литературный первоисточник усиливает эффект. Герои всегда осознавали, каким будет финал, чего ждать от женщины, похожей на античную статую, как не воплощения античной трагедии, когда она вся суть драматическое действие: «Жюль весь взмок, он дрожал за жизнь Кате. Джим был спокоен, он видел стиль ее прыжка солдатиком и был наслышан о ее подвигах. Он мысленно плыл вместе с ней под водой и вместе с ней задерживал дыхание, чтобы выплыть как можно позже и как можно дальше и как следует напугать Жюля».

Двадцатый век несется на всех своих ядовитых парах в разверстую катастрофу, но этим троим как будто нет дела, они заняты выкачиванием крови друг из друга, что, в свою очередь, наполняет их новой энергией совсем не эротического толка. Анализировать современников Фрейда — дурной тон и общее место, тем более что Кате математически точно выстраивает равновесие, по собственной формуле распределяя измены и привязанности. Она разрушение, значит, прочие будут созидать. Таков баланс.

История, как будто подбивающая итог Belle Époque и увидевшая свет в 1953 году, была экранизирована в 1962-м и стала символом, как ни парадоксально, французской «новой волны». А теперь вышла на русском языке в 2026-м и читается удивительно свежо, впрочем, смотрится тоже.

В этом месяце не собирала избранные новости культуры, но вот немногое, что можно успеть до конца октября в Москве и немного онлайн. Вероятно, пост будет дополняться.

23 октября, 19:30 СЕГОДНЯ — прекрасная Ирина Геннадьевна Кравцова в «Озере», где идет неделя «Издательства Ивана Лимбаха». Вдруг успеете — у нее масса занимательных историй.

24-25 октября, ДК Рассвет — уже 12-я Rassvet Book Fair, ярмарка независимых издательств.

24 октября, 12:00–20:00 — Книжный выходной в Доме Наркомфина: дискуссии, лекции, экскурсии, книги GARAGE, НЛО и Ad Marginem.

25 октября, 12:00–17:00 — коллеги из Ridero устраивают в Благосфере писательский интенсив, посвященный созданию женских персонажей. Бесплатно, но необходима регистрация.

27 октября, 19:00, онлайн — поговорим о психологии персонажей (любых) уже со мной. Подробности.

30 октября, 19:00 — поговорим с Машей Шегай о пандемиях, конце света и интровертах в Letters. Тоже понадобится регистрация.

Тем временем у абыя вышла книга и впервые — не художественная. Писать о сборнике публицистики так себе занятие, особенно, когда автор опытный, по-хорошему упрямый, тексты уже были опубликованы и даже цитируются. Писать о сборнике близкого человека легко и приятно, как говорить правду.

Можно было бы начать чем-то вроде «сочинитель воображаемых миров выступил на другой стороне поля в роли дотошного потребителя чужого контента», но это не совсем так. О чужих книгах и других авторах Шамиль Идиатуллин пишет много лет со скрупулезным удовольствием, и диапазон его интересов не так уж и узок, как он периодически сообщает. Хотя карта его читательских предпочтений во многом разыграна в остросюжетных и фантастических жанровых конвенциях, а уж среди нас, младших товарищей, Идиатуллин слывет одним из главных Крапивино- и Стругацковедов.

Примечательно, что большой™ взрослый писатель в очередной раз подчеркивает специфику и важность детской и подростковой прозы.

Лирическое отступление. Кажется, если бы не доброй памяти конкурс на лучшее произведение для детей и подростков Книгуру, вряд ли бы мы все собрались в одном месте и оптом познакомились — ну или не так скоро, и, может быть, не подружились бы даже — Шамиль, Эдуард Веркин, Нина Дашевская, Ира Богатырева, Маша Закрученко, Ая Эн, Лара Романовская, Лена Борода, Коля Назаркин, Паша Калмыков, Света Лаврова, Александр Киселев, Женя Овчинникова, Стас Востоков, Ева Немеш, Владимир Березин… проще сказать, с кем впервые встретились не там, в общем. Но я отвлеклась.

Неожиданным для некоторых оказался шпионский блок о реальных драмах времен Холодной войны — мой любимый, кстати. Многие тексты дополнены свежими размышлениями, но в основном это рецензии и очерки разных лет, разбитые на широкие тематические разделы, посвященные как темам, так и персоналиям. Бонусом — спонтанный мастер-класс о собственном писательском методе.

Когда привыкаешь к скорости, с которой говорит и шутит Шамиль, вторым делом удивляешься его журналистской прицельной способности вытаскивать из внутреннего архива неожиданные факты и названия. Этому даже завидовать не получается, поэтому, как правило, с первым поисковым запросом я иду в таком порядке: сначала к братику, затем в гугл. И вот наконец то немногое из того многого разрозненного, что он хранит в какой-то специальной, овеваемой бережной нежностью к сабжам, директории, вышло под одной обложкой.

Можно было бы сказать «я галстук по-другому вяжу» — но это путь в собственную рукопись. Только автор знает, о чем он говорить не хочет, а что и каким образом протащит в текст обязательно. В архитектуре сборника, как гласит аннотация, лучших статей были резон и концепт, в ядре, которого, конечно, сакраментальное «художник так видит», но все же мне эта внутренняя логика ясна, кое в чем я даже пыталась принимать участие, а он вежливо делал вид, будто согласен, и поступал по-своему. Это была славная охота. Пиши еще, дорогой, пожалуйста.

Шамиль Идиатуллин «Автор ничего не хотел сказать» (РЕШ, 2026, илл. Дины Идиатуллиной).
Главное чуть не забыла! Аудиоверсию озвучил Григорий Перель.

Сегодня день памяти Михаила Яснова, и мы, детлитовские, до сих пор по нему горюем. А я, как всегда, вспоминаю любимые стихи из его цикла «Двенадцать». И не бросаю писать, даже когда бросаю.

6
Бросил писать, потому что схватился сдуру
за халтуру: редактуру и корректуру.
Было уже не до славы, но хотя бы побыть на плаву.
Ринулся в прозу. Месяц за месяцем мучил главу
повести, так и застрявшей на первых страницах.
Вскоре халтуры прибавилось. Разве что ночью приснится
зыбкое нечто, влекущее нечто, — казалось, вот-вот…
Сон исчезал. И манили аванс и расчет.
Правил. Писал на полях. Относился с душой.
Но поля были собственностью. Чужой.

11
Бросил писать, потому что невыносимо
стало писать, потому что судьба скосила
близких друзей, потому что учителя
умерли, потому что не стало для
легких воздуха, а для души не стало
дружества, потому что перелистала
книгу судьбы мгновенная жизнь, и в ней
не обнаружилось ни высоких идей,
ни, как ни странно, тьмы этих низких истин,
кроме того, что мир во всем ненавистен
тем, кто хочет писать, но в помыслах чист —
и потому оставляет девственным лист.

Кейт Дурбин «Барахольщики» (SOYAPRESS, пер. Андрей Сен-Сеньков. ред. Валерии Лагуткиной и Дани Соболевой)

Все неформатные книги не влезают в мою колонку в медиа Смысловой, буду здесь потихоньку. Вот, например, альбом с авторскими иллюстрациями, написанный по следам реалити-шоу. Я не берусь определись жанр — в аннотации сборник заявлен поэтическим, перевод сделан поэтом, кто я, чтобы спорить, тем более что своя поэзия в этом арт-объекте определенно есть.

Контекст: Hoaders (Барахольщики) — культовое шоу, выходящее на канале A&E уже много лет. Его участники (и персонажи книги Дурбин) — люди с силлогоманией (она же синдром Плюшкина). Суть в том, что коллекционерам хлама пытаются профессионально помочь, т.к. речь идет не только о проблеме ментальных нарушений; накопительство опасно вполне прозаически, потому что может стать причиной пожара или серьезных травм (как человек, которого летом неиронично завалило сложенными вдоль стен книгами, опасность подтверждаю, и если бы «Иерусалим» и «Хранители» Мура, черновики «Мастера и Маргариты» и «Справочник издателя и автора» не стояли на рабочем столе, эту историю вам бы рассказывал кто-то другой).

Дурбин объединяет поэзию и документалистику, иллюстрируя тексты собственной графикой (ее рисунки напоминают мне работы белорусской художницы Натальи Поваляевой, старожилы жж могут сейчас припомнить), превращая высказывание о консьюмеризме и проживании травм разного толка в перфоманс. Но стоит отметить, что автор не делает болезненные состояния магистральным мотивом, это скорее линза, через которую демонстрируется природа психической уязвимости, работающей в обе стороны. Кто-то же смотрит шоу на протяжении более чем 15 сезонов, считая себя абсолютно стабильным и условно нормальным.  

Словом, история о безумной соседке может в равной степени стать метафорой стыда или страха или подглядывания за тем или другим. Дурбин миксует картинки с прямыми цитатами геров и цитированием их действий, в этом чередовании улавливается то самое движение, сообщающее тексту ритм:

Хотя это мусор для большинства людей на планете, это не мусор для меня Марлена медленно погружает руку в огромную кучу невскрытых продуктов Whole Foods на полу её кухни и достаёт оттуда бутылку воды; Марлена каким-то образом извлекает чистый стакан из извергающейся раковины; Марлена наливает себе стакан воды попить

Впечатление, чего скрывать, остается неоднозначное — так и работает искусство, которое начинается, как ему и положено, когда зритель решается на суждение вкуса, а никто мгновенного катарсиса и не обещал. И закончить бы как в рекламном тексте, мол, каждый найдет под обложкой что-то свое, но лучше покажу цитату, что говорится, в самое сердце:

Элли: У нас в доме чаще всего звучат две фразы — «я люблю тебя» и «берегиииииись!» книги за входной дверью почти падают
 

И зачастила я со спонтанными плейлистами, но, мне кажется, к этой книге подойдут лекции Дмитрия Хаустова по философии постмодернизма и его же книги в издательском проекте «Лёд», «Я есть жир» Татьяны Столяр (Альпина.Проза), «Старые и новые открытки с того света» Франко Арминио (Ad Marginem), «Личность и священное» Симоны Вейль (Jaromir Hladik press) и «Длинные-длинные семь разговоров сентиментального путешественника окрест “Длинной-длинной руки” Виктора Пивоварова. С комментариями Павла Пепперштейна» Михаила Алленова (GARAGE).

Тем временем идет народное голосование в премии «СНОБ. Сделано в России» — пятнадцатый сезон уже.

Номинаций много, в некоторых мои друзья, коллеги и знакомые: общественные инициативы, среда обитания (мой выбор — музей ОБЭРИУ, в котором я еще не была, но уже очарована, как и их ютьюб-каналом), музыканты (голос моих меланхоличных вечеров Леонид Федоров — люблю «Аукцыон», но сольники фронтмена мне ближе), авторское кино (в т.ч. нашумевший «Непокой»), выставки, постановки и, конечно, литературная.

Премия не приносит лауреатам денег, но повышает их видимость, которая нужна, например, благотворительным проектам, таким, как «Фонарь» — книжное событие, проходящее несколько раз в год в разных городах страны, сама часто о нем пишу и иногда принимаю участие. Победа команды, работающей на чистом энтузиазме, привлечет внимание в числе прочего тех, кто поможет не только добрым словом.

В силу личных обстоятельств не попаду на церемонию, но 11 ноября из новостей узнаю имена победителей. Зато посмотреть финалистов и сделать свой выбор можно уже сейчас.

Рассказ по вторникам
Наталья Левених «Когда мы будем готовы» (Астрель-СПб)

Многие книжные люди давно и хорошо знают Наталью Левених — она юрист по правам и последние годы много консультирует издателей и авторов. А мы познакомились на лекциях по литмастерству, которые я читала. Весной этого года Наташа стала лауреатом премии «Рукопись года» и ее сборник издали в серии «Люди, которые всегда со мной», где вышли книги Наринэ Абгарян, Марины Москвиной, Шимуна Врочека, Марии Даниловой и др. В этих книгах, как правило, нет криминальных узлов, которые разрубает траченый травмой герой или измученная скелетами в шкафу героиня, не дышат огнем драконы, преследующие единорогов, не бродит призрак коммунизма или чего похлеще. Там обычная жизнь, не всегда простая и правильная, зато узнаваемая в антураже и неожиданная в деталях. Энциклопедия советского, постсоветского и современного пространства, реалистичный с некоторыми отступлениями срез, но стоит отметить, что преимущественно далеко не материал для Мещаниновой-Хлебникова.

«Когда мы будем готовы» — фраза, которую пара часто повторяет на семейных торжествах на вопрос старших родственников «когда дети?». Кунштюк, наверное, в том, что не бываешь к этому готов, даже если освоил тонну теории от Спока с Винникотом до Петрановской и мемов на портале «НЭН», даже если вокруг полно младенцев и тоддлеров, даже если у тебя железные нервы и здоровые почки. И даже когда в твоей собственной семье уже есть ребенок, с наибольшей вероятностью следующий не будет похож на предыдущего на все 100%, зато противоположные реакции выдаст только в путь. И тебе снова меняться и подстраиваться. А ведь есть еще муж, родня, скорлупа внешнего мира, в котором нередко единственным взрослым оказываешься только ты. Словом, Наташины рассказы об этом — о матери в животе самой маленькой матрешки, в набор которых превращается жизнь с тех пор, как оказалось, что «мы готовы» (хотя одноименный рассказ немного о другом).

Тексты в сборнике очень разные по интонации и даже жанровой направленности, и, как это часто бывает, материнство — формальный предлог для разговора с диапазоном много шире: проживание горя, творческий (и не только) затык, вечная лакировка реальности (чтобы все как у людей), противопоставленная субъективным обстоятельствам, поиски пресловутого баланса между «надо» и «хочу». И драма даже не в том, что кто-то постоянно умирает и рождается, а в том, что не всегда можно принять и переварить полностью что первое, что второе.

Спонтанный плейлист сегодня тематический
Маргарита Ронжина «Одиночка» (Альпина.Проза)
Алтынай Султан «Отслойка» (Альпина.Проза)
Марина Кочан «Хорея» (Поляндрия NoAge)
Татьяна Коврижка «Яд» (Поляндрия NoAge)
Татьяна Млынчик «Необитаемая» (РЕШ)

взгляд с другой стороны:
«Поймать мать» (Soda Press)
Пег Стрип «Нелюбимая дочь» (АНФ, пер. Н. Колпаковой)

...Да. Лучше поклонятся данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.

— хотела сначала это эпиграфом для колонки взять, но обошлась в тексте другой мощной цитатой Джозефа О'Киса.

Кажется, я обещала одиночество как спасение и по писательской давней привычке слукавила, хотя и не обещала, что книги вообще несут исцеление. Утешение — пожалуй, да. Само по себе чтение — акт парадоксальный: ты берешь в руки прямоугольный предмет, открываешь или включаешь его и почти сразу проваливаешься в диалог с реальностью, с которой остаешься наедине до конца истории. Но одинок ли ты во время этого путешествия?

Некоторое время назад написала для медиа Смысловой о чтении как о самом густонаселенном одиночестве. Список упомянутых классиков и современников по ссылке.

UPD по двум многочисленным просьбам уточняю плейлист упомянутого (это не считая Кржижановского, Торо и пр)

Александр Дэшли, Даша Сиротинская «Теорема тишины» (Издательство Ивана Лимбаха)
Алла Горбунова «Нет никакой Москвы» (Individuum)
Алина Моисеева «Балконы: почему они у нас такие» (Издательская программа GARAGE)
Василий Голованов «Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий» (Альпина.Проза)
Антон Секисов «Комната Вагинова» (Яндекс Книги х Альпина.Проза)
Лена Буркова «Так громко, так тихо» (Лайвбук)
Дмитрий Данилов «Саша, привет» (РЕШ)
Бенхамин Лабатут «Когда мы перестали понимать мир» (Ad Marginem)
Сьон «КоДекс 1962» («Нордбук», Городец)
Егор Зернов «Овидий-роман» (НЛО)

Уильям Максвелл «Пока, до завтра» (Альпина.Проза, пер. Иры Филипповой)

Точка входа в эту историю и правда могла бы зачинать классический детектив: пастораль, мирное утро, выстрел, отрезанное у жертвы ухо, общее смятение, а дальше не аберрации памяти, характерные для криминальных сюжетов (хотя и они тоже), но домысливание как искупление. Рассказчик, уже очень пожилой человек, возвращается к событиям бог знает какой давности. И все, что не вспоминает, он намеренно пересоздает, заполняя лакуны на свое усмотрение. Собственно, никакой интриги: один убит, второй покончил с собой, мотивы раскроются на 46-й странице. Они нужны для сюжета, но не как ядро. Причина, побудившая рассказчика вернуться к событиям полувековой давности — его прервавшаяся дружба с сыном убийцы и один незавершенный эпизод. Мозг, как мы знаем, не терпит незавершенности:

Едва ли я хранил бы более пятидесяти лет воспоминание об убийстве фермера-арендатора, которого в глаза не видел, если бы 1) не был знаком с сыном убийцы и 2) вскоре после случившегося не совершил поступка, за который впоследствии мне будет стыдно. Эти мемуары — если их можно так назвать — движение по кругу, тщетная попытка загладить вину.

Мать рассказчика умирает во время эпидемии испанки. В собственной семье он не отрезанный ломоть, но отчужденный элемент, и родственники его даже не сказать что дурные люди — мы на территории Максвелла, а не Диккенса или Бронте, — им просто не хватает душевной теплоты, многое ушло на проживание горя и воспитание младшего брата, родившегося за пару дней до смерти матери, да и кто тогда особо заморачивался на эмпатию. Наш безымянный лирический герой целыми днями предоставлен сам себе и знакомится с Клитусом Смитом в скелете недостроенного дома, куда они приходят лазать по балкам, с которых так легко навернуться и сломать себе шею. У Клитуса тоже все сложно: семья полная, но бедная, родители сосредоточены на выживании, от отца еще и прилететь может — не они такие, жизнь такая. Оба мальчика считывают взрослых лучше, чем самих себя. Или, может быть, рассказчику так кажется? Потому что та самая вина это несколько мгновений в коридоре чикагской школы, где он встретит Клитуса, но не сделает ни единой попытки сближения. Дальше только годы мучительной рефлексии.

Максвелл доверяет рассказчику сольную партию, виртуозно решая сразу несколько задач: две версии связки «Каин-Авель» — внешняя (убитый Ллойд Уилсон и его невозможные во всех смыслах отношения с женой Клэренса Смита, убийцы) и внутренняя (сам рассказчик и Клитус Смит, оказавшийся в зоне умолчания вообще для всех, в том числе для единственного друга. Это ли не лишение жизни в духовном ее разумении); роман воспитания (где протагонист сам себе полоса препятствий); история взросления в первой половине ХХ века с обязательным набором исторических маркеров и социальных срезов; отказ от упрощенной морали и болезненно изящная психологическая реконструкция — попытка не переписать, а дописать фрагменты чужой жизни, чтобы заполнить их собственным смыслом, хоть немного облегчающим боль.  

Память по автору — процесс не архивации, а непрерывного редактирования, что не удивительно. Уильям Максвелл во многом знаменит тем, что он великий редактор — почти сорок лет в «Нью-Йоркере», работал с Набоковым, Апдайком, Чивером, Сэлинджером, да много с кем. Но он, кроме прочего, романист и эссеист, просто русскоязычному читателю до поры не самый известный. Надеемся эту ситуацию подправить.

А еще, вспоминая о Максвелле, думаю об эпитафии на его могиле — The Work is the Message. Вот уж воистину.

«Лето в Бадене» (режиссер Антон Желнов, сценарист Юрий Сапрыкин)

Стоит сразу обозначить, что это не экранизация — создатели обосновали это несколько раз, подчеркнув невозможность перенести модернистский текст Цыпкина (поток сознания, 11 абзацев, 34 точки) на экран. Несмотря на одноименность, «Лето в Бадене» Желнова-Сапрыкина — эпизод из жизни советского интеллигента образца 1977 года. Срез, как ему и положено, дает представление о чем-то большем. Цветные, в теплом ключе (чуть мыльные как будто, вернее, акварельные) кадры актуальной герою современности перемежаются с контрастно черно-белыми, нарочито условными как театральная постановка, вставками из лета 1867-го.

Картина широкоформатная, что, по словам режиссера, было намеренным ходом, который обычно используется для съемки блокбастеров. У оператора Алишера Хамидходжаева широкая перспектива странным образом работает с крупными и средними планами и условно герметичными пространствами вроде актового зала, дома-музея, купе, советских квартир или ленинградской рюмочной. Во время переходов создается ощущение мира, неотвратимо схлопывающегося к центру — заглядывание то ли в самого себя, то ли в бездну. Фраза о пропасти, на краю которой пошатывается лирический герой, впрочем, прозвучит. Что же происходит?

Конец семидесятых. Доктор наук, руководитель лаборатории, уважаемый специалист Леонид Борисович Цыпкин от директора своего института узнает, что Михаил Леонидович Цыпкин подал заявление на отъезд в США на ПМЖ. Позже семейный ужин оборачивается некрасивой сценой, разочарованный отец, который всю жизнь принуждал себя существовать в строго определенных извне рамках и концентрировал в семье все надежды и чаяния, понимает, что воодушевленный перспективами сын грядущим отъездом устраивает родителям не просто синдром опустевшего гнезда — в реалиях позднего Советского Союза он провоцирует крах и карьеры, и всей жизни, которая и без этого дополнительного удара казалась отцу чужой и не самой счастливой. Известный в научных кругах медик, сотрудник Института полиомиелита и вирусных энцефалитов и опытный патологоанатом пишет в стол малую прозу и увлекается фотографированием мест Достоевского, отказывая самому себе в признании, что от творца в нем куда больше, чем от ученого. Пятьдесят лет самообмана. Пузырь в пузыре застойной эпохи.

Сорвавшись после скандала в Ленинград, Цыпкин едет в поезде и читает дневник жены писателя. В монохромных врезках он представляет себе сцены будущего романа, который, как мы знаем, начнет писать чуть позже. Что в них? Молодожены Анна и Федор Достоевские едут в Баден, оттягивая неизбежное общение с кредиторами мужа. Нервные и влюбленные, они еще не знают, что Федя вступает в острую фазу лудомании, а как человек в целом и муж в частности гений и без того не подарок, чего скрывать. Впрочем, двадцатилетняя Аня только с виду растерянная и восторженная глупышка, в 2026-м уже известно, чем закончилась история этого многотрудного брака. Но пока приступы гнева, скандалы, унижение и дивный (неузнаваемый, по-моему) Геннадий Смирнов «с фразистыми ляжками» в роли Тургенева.

В видеоряде и эмоциональном фоне есть неуловимое ощущение переклички со старым кино — что-то из Данелии и Муратовой, вполне прозрачная аллюзия на «Отпуск в сентябре» с Олегом Далем; неназываемые смелые книги, «модная экранизация Чехова» и монолог Калягина-Платонова, опубликовавшийся на западе молодой писатель, дурацкие шапки и женские брови ниточкой, подписные издания на полках, стеклянная сахарница, эмалированная посуда и вечное «мест нет» как куски культурного кода, который с годами все больше ребус. Легко считываются и четкие параллели даже не в образах Цыпкина-Достоевского, сыгранных Филиппом Янковским (чуть дерганным, как будто постоянно заталкивающим себя внутрь и прорывающимся в жестах и гуляющем уголке перекошенной и одновременно интеллигентски мягкой линии рта), а в отношениях Федя-Аня и Леонид-Наташа.

По дороге со спецпоказа отстраненно думала о попадании в собирательный на самом деле образ: многих из нас растили экономные в движениях, сутулые (не от постоянного ли втягивания головы в плечи) начитанные люди в бадлонах под плохо сидящими пиджаками — переученные холерики, держащие на письменных столах и за стеклом в финских горках портреты любимых писателей вперемешку с фотографиями детей и супругов, контролирующие слова и мысли, умирающие от сердечных приступов в возрасте, в котором Наполеона уже сослали.

Кино, как и литература, спекулирует на эмоциональном опыте зрителя — каждый берет ровно столько, сколько способен унести. Кино, как и литература, лотерейный билет. Зритель, соскребая монеткой насмотренности скретч-слой, обнаруживает под ним разное: исторические тождества и аллегории, ностальгию без сиропности, оммаж родителям, трагедию творца и склонность прибегать к вечным ценностям, сидя в глазу хаоса. Что унесут другие, не знаю. Я свой длящийся диалог с сюжетом получила. Хорошие сапоги, в общем. Надо брать.