В городе моего детства на здании Центральной библиотеки, как кокарда на фуражке, был закреплен портрет молодого военного времен Крымской кампании. Его же белый профиль был высечен на черной гранитной плите — памятном знаке на знаменитом 4-м бастионе. И многие из нас, местных, испытывали замешательство, когда однажды оказывалось, что дедуля в крестьянской льняной рубахе из учебников и франтоватый 26-летний подпоручик артиллерии — один и тот же Лев Николаевич Толстой. К графу у меня, наверное, с тех пор отношение своеобразное: истории и анекдоты о нем я люблю едва ли не больше, чем собственно тексты. А недавно Татьяна Дыбовская пошалопутничала и добавила к двум моим Толстым третьего — предположительно агента под прикрытием. Или даже француза. Но по порядку.

Заходят как-то в метаиронический бар Иван Тургенев и Гюстав Флобер. Слово за слово, трубкой по столу и решили — в силу тонких идеологических обстоятельств — запустить чрезвычайно дерзкий проект, попутно доказывая, что писательство феномен не столько онтологический, сколько функциональный. Говоря проще: вывезти из душной царской России зеркало русской революции, чтобы оно начало отражать новые идеи, не столь взрывоопасные. Прекраснодушными прожектерами не обошлось, в игру вступил Третий отдел. Так, в результате рокировки в Ясной Поляне поселяется безвестный помещик и на серьезных щах играет роль будущего классика (прокалываясь в мелочах вроде местоположения ключа от письменного стола), а на небосвод французской литературы возносится новая звезда (специфического толка, чего скрывать) под именем Эмиль Золя и живет, что говорится, жизнь.

По параллельным рельсам этой альтернативной вселенной мчит жизнь современной учительницы, которая могла бы в постразводном сплине подсесть на алкоголь, но вместо этого заводит аккаунт в сервисе с безыскусным названием «Мутная полянка». Поначалу кажется, что там резвятся безумные толстовцы (как виртуальный Блумсдэй, только без бархоппинга и бутербродов с горгонзолой, зато с конспирологической дичью). Но постепенно, сперва не слишком охотно, затем с нарастающим азартом, Ольга втягивается в охоту за ценнейшим артефактом — письмом, в котором есть Все Объяснения тому, что описано в абзаце выше (письмо, правда, Достоевскому, с которым Толстой не общался, как мы знаем, но теперь ни в чем не уверены). И рычаг этот способен перевернуть историю доброй сотни литературных лет. Впрочем, первое время сам рычаг Ольге не так интересен, как интрижка с романтическим предводителем конспирологов и попытки отбиться от бывшего мужа, недвусмысленно перекликающегося с лоханкинской пятистопной тоской.

Интертекст в романе отвечает за серьезную сторону, когда как детали бытования чаще за ироническую. Строго говоря, все это может показаться метафорой заигрывания с ноосферой, а может — литературной мистификацией ради авантюрного удовольствия. Впрочем, необязательно помнить золотой фонд цитат из школьной классикуи, чтобы считывать отсылки. Дыбовская все равно занята тем, что разбирает на суставы сакральные в литературоцентричной среде образы и заполняет прорехи их прагматическими интенциями. Все ее персонажи вынуждены делать выбор в условиях, которые они, в свою очередь, не выбирали, отчего представляются сильно больше людьми, чем официальные словесные портреты. Татьяна сознательно разламывает миф о литературной подлинности: «Жерминаль» в итоге пишет не француз, «Воскресение» — не гений. Автор как совокупность навыков и душевных порывов здесь мертв чуть более чем полностью, а текст — и процесс, и результат — нарочито отделен от персоналии, при этом густо заселен личностями. Здесь-то, кажется, и таится главный кунштюк: «Проект “Борода”» (Альпина.Проза, Вимбо) развлекает читателя и остраняет пространство, рассказывая анекдот с бородой, но не тот, о котором многие подумали.

Ну и для тех, кто любит читать ушами, аудиоверсия в исполнении Александры Урсуляк и Алексея Багдасарова уже в Яндекс Книгах.

Поболтать об этой книге мы с переводчиком договорились еще в снежном апреле.
С тех пор я делала несколько подходов к тексту о романе «8 жизней госпожи Мук» Миринэ Ли (Поляндрия Но Эйдж, пер. Сергея Карпова), но так и не пришла к общему среди себя выводу, кроме одного — она классная, начиная с того, что это не привычный хилинг-роман, чего вдруг многие стали ждать от южнокорейского импорта, не сага о всепобеждающих семейных ценностях, не историческая матрешка с голосами эпохи об этой самой эпохе… и заканчивая тем, что в то же время все это утешительно, трогательно, в известной мере показательно. Хотя и фоном очень страшно. Главное, помнить, что автор почти такой же ненадежный рассказчик, как и ее героиня: «Рабыня. Беглянка. Убийца. Террористка. Шпионка. Любовница. И Мать».

А началось с того, что сотрудница дома престарелых «Золотой закат», колотясь о собственный кризис среднего возраста с обязательными приложениями в виде внезапного развода и избыточного веса, прочитала о программе одного хосписа, где угасающим пациентам предлагали подготовиться к уходу и написать собственные некрологи. И решила с благословения директора (разведена, хладнокровна, акула менеджмента) провернуть ту же историю в их симпатичной богадельне. Пока не наткнулась на бабушку Мук — лукавого манипулятора, пациентку с геофагией, Альцгеймером и другими отягощающими; бабушку-шкатулку с такими секретами, что, простите за идиотский штамп, оторваться удалось только к последней странице романа о женской субъектности в хронотопе, не предполагающем у женщины права на собственные действия, мысли, тело и имя. То самое «родился девочкой — терпи», ставшее для тысяч кореянок кошмаром чудовищнее смерти.

Жизнеописания госпожи Мук выстроены не в хронологическом порядке, и не всякая часть рассказана от ее имени. Имен, то есть. Как и было заявлено, никаких уютных рамок: кровь, кишки, насилие (Очень. Много. Насилия). Героиня выбирает подставные личности как инструмент выживания и так долго (без куцего детства 98 лет) манипулирует ими, что предсказуемо забывает (или делает вид), кто из этих людей она настоящая, осталось ли хоть сколько-то ее и была ли она вообще. А вокруг всего этого несколько изоляционных слоев абсурда: рухнувшие режимы, сто лет военных конфликтов, тоталитаризм, тренировочные лагеря, шпионские школы, христианские миссии и официальные бордели (сначала для одних солдат, затем для других), ярость, ненависть, любовь и что-то, что выглядело бы как надежда, но было чем-то более темным, животным даже. В «Золотом закате» госпожа Мук могла бы стать возмутителем спокойствия, своеобразным Макмерфи в кукушкином гнезде, набитом пенсионерами в разной степени деменции, но она предпочитает щадящий режим мягкой медиации, помогая тем, кто, в отличие от нее, принял беспомощность как неизбежность.

Начиная, прикидывала, какой некролог написала бы себе я. От «Ничего не добилась, да и не особо старалась» под финал пришла к нескольким более оптимистичным строкам. Такой вот хилинг-эффект.
В общем, если вы в Москве, приходите завтра в «Пархоменко». Поговорим о том, почему от зноя ноет голова (ну вообще вряд ли про «Смерть пионерки», но, как показывает опыт, со мной и Сережей никогда не знаешь, в какой момент разговор об американской литературе 1950-х вырулит на японское порно конца девяностых).

Коллеги из медиа Кинопоиска предложили в прекрасной компании поучаствовать в выборе 10 лучших книг первого полугодия 2026, а затем добавить несколько слов об одной из них. Написала о «Судьбе Сказочника в эпоху Дракона» (Издательство Ивана Лимбаха).

Нерегулярная рубрика Избранные новости культуры (традиционно пост будет обновляться)

В «Снобе» вышло мое интервью с Евгением Водолазкиным (на самом деле это примерно пятая часть того, что обсудили, как это всегда бывает, когда из почти трехчасовой беседы вырезается 10 тысяч знаков)

Пожалуй, лучший в мире подкаст о «Битве экстрасенсов» и пасынковании томатов «Литература для продолжающих» выпустил еще один эпизод, в котором Лена, Дина и стихийно приглашенные спикеры (в том числе неожиданно я) говорят о профессионализме.

В Москве, на Хитровке (по слухам, в самом старом жилом доме города), открылся новый книжный магазин «Озеро»
«Ясная Поляна» выкатила список пропущенных шедевров 24-го сезона премии
А «Просветитель» — длинные списки по всем номинациям
Онлайн-библиотека «Прочитано» объявила опен-колл для четвертого печатного сборника, тема «Секрет»
Мои фрики заговорили на турецком — в стамбульском издательстве ALFA вышел сборник «Moskova Öyküleri»

Ярмарки, фестивали, встречи

3 июля на Тверском бульваре поговорим со мной о следе Булгакова в современной прозе (плазмы для презентации не будет, так что, безумие и импровизация как всегда)
4 июля — традиционный книгообмен в «Пархоменко»
5 июля — знаменитый пикник «Книжного рейва» (Катя печет очень вкусные мадленки, Прусту и Стейтему не снилось).
8 июля — люди (определенно, дримкаст) снова читают рассказы в Москве

3–12 июля — «Второй закон», Псков. Программу обещают зажигательную.
3–5 июля — «Читай-отдыхай» в Иванове
4 июля — новый «Черный рынок» Ad Marginem, в котором принимают участие и другие классные издательства. Тема — «Экономика каменного века», как всегда много разного хорошего, еще и мастер-классы по доисторическим ремеслам. Я сама люблю «Фабрику», где все происходит, и вам от души рекомендую.
4–5 июля — «Ритуалы повседневности» в Музее Москвы, это уже фестиваль МИФа
11 июля — Веранда «Альпины» в Екатеринбурге
18 июля — «Фонарь» в Туле, НО: традиционный сбор книг в Москве и Туле — до 10 числа, подробности у коллег

Культурная жизнь по версии скандинависта Елены Дорофеевой (много всего!)

В Журнале Смысловой 226 наконец-то вышел второй эпизод Странных Книг. У медиа и канал собственный есть.

Если вы не знаете, что такое верещатник, так я вам расскажу. Может показаться, что это любой тред в интернете или, может быть, коллективная жалоба собственников в управляющую компанию, но на самом деле это...

Традиционное спасибо Насте и Лизе за предложение, доверие и вот это всё!

UPD команда Журнала ищет редактора. Подробности у главреда в канале.

Ноосфера, что ты делаешь, etc
По более чем тридцатилетней среди меня традиции перечитала «Унесенных ветром» и последовательно взялась за историю одной самоизоляции — «Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Дэвида Торо. Ирония (и равновесие) в том, что Торо как раз был на стороне аболиционистов, отказывался платить налоги рабовладельческому штату, укрывал беглых рабов, которых, в отличие от большинства персонажей Митчелл, не считал милыми несмысшленышами, беспомощными без отеческой опеки белых господ. А через пару дней Юрий Сапрыкин опубликовал ссылку на их с Александром Терентьевичем Ивановым беседу. Стоит, наверное, в очередной раз заметить, что этих двоих сама готова слушать и читать постоянно-регулярно и другим от сердца советую.

Надо как-то прорваться через всех этих ботов, которым до одури понравилось что-то из вечных маркетинговых ценностей, и тоже о чем-то рассказать, пока снова не пропала на несколько недель. Не то чтобы до одури, но все же понравился новый Иллиес. Вернее, сам писатель все тот же, нежность моя никуда не делась, но новая книга (снова о лете!) хороша, несмотря на весь тревожный, трагический даже, фон.

«Когда солнце заходит. Семейство Томаса Манна в Санари» (Ad Marginem, пер. Михаила Рудницкого) — коллекция казусов и трагикомических метаний, история затяжного семейного отпуска на Лазурном берегу: как будто не утвержден арийский параграф, не вспыхнули факельные шествия и не бросают в костры книги Генриха и Клауса Маннов, а Томас не мучится навязчивым страхом, что пропавший во время пересылки чемодан с дневниками попадет в руки новой тайной полиции. Но Флориан Иллиес замечает: «Трудности жизни переносятся легче, если над ними посмеиваться», поэтому сыплет байками, ироничными комментариями и легковесными эпизодами. Посмеивается автор — героям не до смеха.

Итак, формально это книга о том, как обширное семейство Манн (Томас, Катя, шестеро их детей, тесть и теща Томаса, а так же Генрих, дама его сердца и еще несколько перечисленных в аннотации литераторов, их жен и партнеров) проводило лето во французском Санари в 1933 году (в большинстве не желая принимать это за начало эмиграции). Но эпиграфом к рецензии я бы избрала «Наша семья — это странное нечто, которое вечно стоит за спиною. Я просто хочу быть свободным и точка <…>» Потому что все это похоже на лишенных любви и маломальской эмпатии Дарреллов без животных, но с привилегиями. Все персонажи этого пропитанного солнечным светом докуфикшна одинаково несчастны, но каждый по-своему проходит все стадии горевания по кривовато сложившейся жизни в тени гениального родственника и коллеги (ему, впрочем, в лучах собственного величия тоже непросто).

Иллиес сочувствует своим героям, но будто не от всего сердца. Вряд ли его задача — исторический срез на лабораторном стеклышке. Он словно напоминает читателям пратчеттовское «Человеческую историю гораздо легче понять, если уяснить себе: большинство великих побед и трагедий произошло не потому, что их виновники были по натуре своей плохими или хорошими. Они по натуре своей были людьми». Пока одни семьи объединяются перед лицом катастрофы (как семья Натальи Гинзбург в автобиографическом «Семейном лексиконе»), другие делят собственных детей на удачных, любимых и остальных, и тут же забывают о них, потому что есть мысли важнее.

Но несмотря на все это, «Когда солнце заходит» отлично подходит середине лета. В нем много печали и много иронии, странным образом гармонизирующей пространство, в котором носить фамилию Манн чуть больше проклятие, чем дар.

Рассказ по вторникам

Зимой со мной случился удивительный опыт: мне предложили поучаствовать в сборнике рассказов (здесь я согласилась), главной темой которого стала любовь во всех проявлениях (а здесь мысленно крякнула. я? рассказ о любви? и чтобы никто не умер? кхм). Отступать было поздно, так появилась «Ошибка техасского стрелка», в которую я упихала два сюжета, оба про одержимость (другим и собой). Впервые у меня смешанные чувства по поводу собственного текста, но по завету Барта, отпустила его еще в январе, пусть живет свою жизнь.

Картинку попятила в канале «Азбуки», на обложке 25 авторов, читатели решат, насколько всесторонне получилось исследовать любовь и то, что под этим понимается; книга уже приехала из типографии. Наверняка в цифре тоже появится скоро. Ну и презентации будут, конечно. Возможно, даже со мной.

В общем, никогда не перестает, как бы мы это ни понимали.

Скоро у коллег из медиа Teller появится книга (первая в линейке). С одной стороны, руководство под названием «Я издатель. Как запустить свой книжный проект: опыт независимых издательств» это немного про безумство храбрых, но среди книжников редко бывают пассионарии иного толка. С другой, похожая книга очень пригодилась бы мне лет 15 назад, когда я постепенно расставалась с отраслью, в которой провела всю взрослую жизнь, а в той, в которую уходила одновременно с профессиональным разводом, многое осмысляла интуитивно и пробовала на практике, но матчасти не хватало катастрофически. И, судя по вопросам слушателей на семинарах, посвященных суждениям вкуса и литературе как проживанию чужого эмоционального опыта, уверена, пригодится даже тем, кто не собирается в ближайшее время запускать инди-редакцию, потому что пять смысловых блоков последовательно и на примерах дают общее представление о пути книжного проекта от (поиска) рукописи до продвижения.

«Я — издатель...», разумеется, не заменит N лет опыта в индустрии или обучение в полиграфе, но даст понимание, базу и векторы. Это обобщенный опыт лекторов «Школы издательского дела», которую запускал «Носорог» несколько лет назад, и коллег, ответивших на вопросы составителей; перечислять всех — не хватит поста, но книги, которые делают эти люди в Ад Маргинем, самом Носороге, Белой Вороне, Абрикобуксе, Издательстве Ивана Лимбаха, Городце, Бумкниге, Шрифте и т. д., говорят за себя.

Отдельно напишу про верстку: она клевая, готовый конспект — все по полочкам, важное выделено, текст организован толково, а не красиво (но и красиво на самом деле). К слову, писателям тоже может быть любопытно: там многое о параллельных процессах, правах, алгоритмах, юридических нюансах и о том, кто в сферическом издательстве в вакууме за все отвечает (понятно, что у всех по-своему и иногда за ВСЁ отвечает два-три человека, но все же). Есть предметный указатель, список для дополнительного чтения и 15 советов, которые могли бы звучать как «спите лежа, ешьте ртом», но фактически напоминают о главном: от познать самое себя (чего вас несет на эти галеры) до фиксируйте договоренности (это правда бывает важно. Потому что наш прекрасный сад идеалистов все же делает какой-никакой, но бизнес).

book of calm
Трудно назвать книжечкой умиротворения «Зависть» Юрия Олеши, но я еще лет 5 назад говорила, что если Перель озвучит каталог железобетонных изделий, я и его послушаю, потому что манера Гриши, его вживание в сюжет, особенно тот, который ему самому искренне нравится, для меня терапевтичны. А «Зависть» как будто очень его текст, и Перель начитал его как единая в нескольких лицах труппа энергичных актеров, немало облегчая восприятие плотного в своей кружевной образности романа.

«Зависть» (1927) навек связалась с первым предложением даже у тех, кто смутно представляет, что происходит дальше: «Он поет по утрам в клозете». В пандан идет замечание самого Олеши о том, что от черновика романа «исходит эманация изящества». Обе эти фразы отлично показывают крайности, между которыми натянуты линии персонажей — у кого-то звенящей струной, у кого-то бельевой веревкой с линялыми семейными трусами.

Поэт Николай Кавалеров, которого чиновник Андрей Бабичев буквально нашел на улице, от очисток очистил, как дядю Шарика, оставил у себя жить и пристроил на работу, не может вынести пошлого великодушия и деятельной суетливости благодетеля. Куда ближе поэту, возгоняющему свои окаянные думы, брат Бабичева Иван — трикстер и враль, то ли и правда обладающий морочащим всех даром, то ли просто такой же ненужный спортивно-техногенной эпохе творец. Андрей и его приемный сын Володя — персональные песочные человеки Николая и Ивана, гофмановский кошмар, триггер детских и юношеских травм. Кстати, о Гофмане: здесь есть и своя Олимпия, даже две — девушка Валя, в которую влюблены Николай и Володя, и машина Офелия, которой одержим Иван. Словом, в 1927 году Олеша молод, начитан, талантлив и бесконечно уязвлен своей несовместимостью с новой жизнью, эту боль он изливает на страницы, но изливает выразительно.

Читать эту не самую запутанную историю и правда бывает нелегко из-за густого, почти непробиваемого метафорического ряда. Поэт Олеша вложил в текст прозаика Олеши о «плохом сыне века», противостоящем «Эдисону нового века», все свои болезненные претензии к тому, что стал лишним человеком во времени и пространстве молодого советского государства: сделавшая его заметным «Зависть» написана года на три позже возлюбленных «Трех толстяков», но опубликована раньше, сказки и лирика были не так уж востребованы на стройплощадке размером с союз республик. Впрочем, обстоятельства могли бы вознести, а получилось как получилось: возвышенное сплелось с низменным, клозетная телесность — с завиральным волшебством, любовь к живой женщине с одержимостью механизмом. Еще несколько лет спустя Олеша запишет в дневнике, что его литература закончилась, но начался алкоголизм — в общем-то, как у героев его романа.

Рутвика Рао «Плодородная земля» (КИОН Строки, пер. Юлии Полещук, редактура Любови Сумм)

Признаться, до этой книги об индийских наксалитах (не просто коммунистах — маоистах) я почти не знала, особенно об их роли в терактах, совершенных к 1970 году (что-то около 4000, уничтожали преимущественно классовых врагов, вырезая целыми кланами). В Европе и США волны молодежных протестов (Красный май, Пражская весна, антивоенные марши), в Китае Культурная революция, в Индии — кровавый передел земли. Впрочем, студенческие протесты тоже кипят.

И, как всегда, за всеми этими большими потрясениями и перезагрузками стоят судьбы, которые становятся безымянными единицами статистики после того, как тысячелетние генеалогические древа срубаются под корень за единую ночь, и их почерневшие пни в разоренных поместьях стоят страшным напоминанием многие десятилетия спустя. Наши прапрадеды это проходили за полвека до героев романа Рутвики Рао.

Когда все только начинается, кажется, если бы не указанные годы действия (1955–1970), все происходит будто в Средневековье: помещик избивает крестьянского парнишку за украденный с дерева плод — заминдару не жаль манго, таков уклад, а щенок пусть повторяет как мантру «я твой раб, господин». И все сложнее, чем просто классовые и кастовые отношения, региональные особенности, культурологические тонкости, колониальный дискурс, политические амбиции и простые человеческие страсти, замешанные на все тех же любви-ненависти-мести-алчности-войне. Человеческое выходит на первый план, герои раскрываются с разных сторон, чаще всего неприглядных, но именно тогда вдруг появляется и у них, и у читателей чуждая рацио надежда на хотя бы подобие не самого беспощадного финала (с учетом открывающей сцены интрига поддерживается до последней части).

Рао не усложняет: вот две страты, вот двое влюбленных, вот необоримые противоречия в виде старых обязательств перед семьей и новых перед собственным повзрослевшим я; холодная мать, выбирающая из двух дочерей ту, что меньше всего походит на нее саму; пламенный революционер (конечно, из аристократов), которому нечего терять, кроме собственных идеалов; девочка-сломанный цветок — с ее несчастного случая как будто и начался разлад в жизнях всех причастных, но на самом деле просто стал очевиднее разлом: все эти люди по праву рождения обречены, вопрос в том, можно ли преломить судьбу, если выбирать то сердцем, то мозгом. Чему доверять, если не доверяешь никому?

Иногда кажется, что многое обозначено слишком широкими мазками, но это легко объяснить тем, что Рао пишет не исторический, а психологический роман: в нем каждое вынесенное решение (и приговор), каждая принесенная жертва, каждый шаг как будто рассчитаны на то, чтобы показать мотивацию отдельных людей в моменте и под давлением обстоятельств, а не собирательные образы эпохи. В отличие от полифонической притчевости Вергезе или сентиментальной иносказательности Альенде и Маркеса, лукавства Миринэ Ли, торжественной вычурности Мо Яня или остраненной манеры Яня Лянькэ, здесь нет мистической составляющей как смягчающей подложки, музыкальности и масштаба, но есть много парадоксально людского и бытовой жестокости, разнесенной по разным регистрам от вербального до физического, — как будто обоснованной максимой о том, что насилие порождает новое насилие независимо от контекста.

Все семейные саги схематически похожи друг на друга, но все несчастные персонажи в них несчастны по-своему. И главный фокус в том, что, даже зная, как это работает, не перестаешь следить за сюжетными коллизиями, переживая за тех, кто выберет, конечно, самую кривую и хромую судьбу, потому что люди не умеют по-другому.