День кино, по этому поводу я даже послушала любопытный паблик-ток в Кионе сегодня, правда, не о кино в целом, а про экранизации, но все же. К этому мы вернемся чуть позже, потому что у меня нет однозначного мнения по сабжу (нет, я еще не видела «Одиссею», но мне всегда есть что сказать).

Зато чем не повод напомнить о новом сборнике СЕАНСА — «Сеанс. The Best. Том 5. Разговоры», который, как сказали бы маркетологи, только притворяется антологией задушевных разговоров, а на самом деле коллекция фрагментов культурного кода, тончайшие срезы настроений, какими они были почти 40 лет назад, 30–20–7. И читать вроде бы можно в любом порядке, но я по старинке шла хронологически. Я сама люблю брать интервью и мне тоже нравится, как это назвала в предисловии Любовь Аркус, «разговор “с запасом”» — без ваших творческих планов и откуда берутся сюжеты. Поэтому чужие, такие вот полнокровные, с интерлюдиями, остроумные и по-своему драматические беседы мне тоже нравятся, хотя, наверное, это ощущение сопричастности довольно странное и сложно передаваемое.

Актеры, режиссеры, поэты, композиторы, журналисты, культуртрегеры — какие маски они ни носили бы в моменте, все равно все как у людей: сложный набор предпочтений, предубеждений, предчувствий. Иных уж нет и думаешь, ответил бы кто на повторенный сейчас вопрос иначе или стоял бы на своем.
Казалось бы, например, при чем тут Бродский к кино-то? Просто он как будто всегда при чем. И, конечно, готов разбудить кота. Курехин в Нанте и радуется, что ему дали ледовую арену, а Кончаловский — уже в России и снимает «Курочку Рябу»; или вот к слову об экранизациях, Абдрашитов говорит: «Чем лучше литература, тем труднее ее снять», а Герман утверждает, что рукописи еще как горят. И где-то там же Эрнст образца 2005 года, а Семеляк и Сапрыкин обсуждают повторный показ «Ассы» в 2019 году — только этих двух могу перечитывать бесконечно, а я бы и послушала; и Норштейн, рассказывающий о чеховской истории с гоголевским финалом, размышляет о невозможности любви, хотя ее вон сколько — сто пудов.

Словом, лучшее, любимое, только для нас. Многие из собеседников стали уже классиками, кое-кто из них все еще наши современники. И если у Гермионы был список для легкого чтения, в конце вас ждет список для легкого просмотра — указатель фильмов. Хороший план для долгих монохромных вечеров. Зима близко.

Book of calm
Бенджамен Стивенсон «В этом поезде каждый — подозреваемый» (Азбука, пер. Сергей Удалин)

Вторая книга про злоключения стихийного писателя Эрнеста Каннингема вышла третьей по счету, потому что сначала на русском был опубликован рождественский эпизод. Читать, впрочем, можно в любом порядке, но начинать лучше с первой, по меньшей мере без намеков Эрни понятнее, как он дошел до жизни такой: сначала он зарабатывает руководствами по созданию детективов, потом сам попадает в замес криминального толка, затем по следам пишет собственный детектив и даже как будто прославляется, и вот его приглашают на писательский поезд дружбы (фешенебельный весьма), который новоиспеченного автора как большого вместе со всякими жанровыми селебрити, издателями, агентом и преданными поклонниками везет через австралийскую пустыню во время юбилейного фестиваля авторов детективного жанра.

Коль скоро у меня неделя смешариков, Эрни — типичный Ежидзе: он дал зарок (и взял аванс), что напишет второй роман и понимает, что погорячился и все это как будто должен делать кто-то другой, ну или как-то рассосется само. В тесном кругу коллег он справедливо чувствует себя самозванцем, ведь даже подруга, участвовавшая в событиях первого романа и так же описавшая свою версию произошедшего, удачливее на писательском поприще, чем Каннингем. А тут еще и участник фестиваля, разумеется, богатый, знаменитый и неприятный, помирает в самый неподходящий момент. И нет в этой гастрольной труппе человека, открыто симпатизирующего почившему. Прозрачнее некуда отсылка к «Убийству в “Восточном экспрессе”» намекает читателям, что автор вновь будет пытаться придерживаться правил Детективного клуба и также последовательно их нарушать, взламывая четвертую стену, объясняя базовые настройки жанра, изобильно заигрывая с аудиторией, скрывая удобную правду и иронизируя в неудобных местах.

Стивенсон изначально был комиком, поэтому в иронической прозе чувствует себя комфортно, иногда даже хочется притушить фитилек этому стендапу, но к манере привыкаешь быстро, если расслабиться и просто получать удовольствие от завиральной истории с традиционным набором подозреваемых (а ими станут все, включая рассказчика, потому что детектив герметичный, а поезд набит знатоками криминальных нарративов), ложных тупиков, безумного бегства (какой детектив без погони!) и скелетов из нескольких шкафов. Занятно, что в первой части автор препарировал семейные ценности, во второй — старый добрый серпентарий, формально считающийся профессиональным книжным сообществом (такой «Йеллоуфейс» для веселых). Ну а свою любимую цитату (правда у меня нет агента, зато есть печальный редактор, раз в полгода спрашивающий, где книга) я уже показывала.

Хатльгрим Хельгасон «Шестьдесят килограммов нокаутов» (Городец, серия «Нордбук», пер. Ольги Маркеловой)

Этим летом вышла на русском вторая часть трилогии о жителях Исландии на рубеже XIX и XX столетий, по сути, сага о великом исходе из землянок, крытых дерном, в дома, крытые рифленым железом. Если вы читали первую часть, помните, что героям в целом все равно, какая эпоха на дворе: все буквально беспросветно, затянувшееся Средневековье помножилось на холодные ночи и все оттенки безысходного прозябания. Но с приходом норвежских моряков быт исландцев, обитающих вместе с чадами, домочадцами и скотом в сырости и темноте, меняется, когда налаживается селедочный промысел. Вместе этой «кашей из рыбьей слизи» заваривается история подростка Геста, сироты с тремя отцами. Его многотрудная жизнь на жизнь знаменитых литературных сироток Мало и Диккенса похожа только концентратом тягот и лишений. В остальном Гест — гибрид здоровой любознательности, живости, наивности, доброты, иррационального оптимизма и неколебимой душевной теплоты, словом, солнечный зайчик как есть. Я не знаю, как Хельгасон делает это (например, о «Женщине при 1000 °С» писала год назад для Кинопоиска), но комбинация физиологического, неотвратимого, чудовищного, абсурдного, смешного и исторического в его книгах лично для меня всегда какой-то фестиваль смыслов и радости, несмотря на то, что увеселительным чтение это не назовешь.

Во второй части Гест уже молодой мужчина, кормилец семьи, похожей на коллаж из случайных фрагментов, друг другу решительно не подходящих, напоминающих труппу безумного цирка, главный аттракцион которого — выживание в нечеловеческих условиях: вьюги, обвалы, голод, эпидемии, антисанитария и косность, которые понемногу разбавляются неумолимо подступающей цивилизацией. В этом поэтичном модернистском хаосе, тем не менее с каждой главой все четче проступает стройная конструкция из пристроившихся к основной линий второстепенных персонажей, как и сам Гест, похожих на героев мифов и притч, и не малую роль играет в этом перевод Ольги Маркеловой. Их — ее и Хельгасона — рассказчик всеведущ, холодно расчетлив, особенно в сценах, касающихся насилия, которого и раньше было нмало, а с эпохой перемен становится больше. И это не описание, а скорее констатация, просто в сказовой ритмике. И поэтичные, напевные конструкты, сочащиеся любовью автора даже к самым дрожащим тварям внутри его саги, усиливают впечатление.

Контраст между укладом героев и железной пятой прогресса, которому они отчаянно сопротивляются, тоже не кажется игрой ради игры. Все эти дихотомии: смерть и рождение, архаика и развитие, свет и тьма, мужское и женское, лежат если не на общей, то на соседних койках в сырой землянке, все сплошь дерн, торф, моча и навоз, и они нужны, чтобы показать, как к второй декаде ХХ века нация созрела переродиться: «Другие народы вышли из пещер, доплыли до края света или ступили на Луну. Но ни один из тех шагов не был шире этого: когда исландский народ вошел в мир и переселился с земляных полов на деревянные, из торфяных ям в настоящие дома. <…> От ночного горшка — сразу в реактивный самолет». И из 2026 года кажется, будто все у этого народа получилось как надо. И ждем завершающий роман, действие которого, насколько я знаю, развернется в 1920-30-е уже на другом континенте.

Избранные новости культуры про примерно первую половину сентября (традиционно пост будет дополняться)

Про не-встречи:

До 14 октября идет новый опен-колл Смысловой «Ненужные люди»

До 30 сентября продолжается прием заявок на литературный конкурс «Книгусь читает» (совместный проект издательства Книгусь и Кион Строки)

Яндекс Книги теперь дополнили подписную модель покупкой отдельных книг — теперь не только для подписчиков сервиса.

канал Литературный нытик сделал две подборки каналов редакторов (ладно, это неновая новость, но я долго болела).

Вышел очередной печатный том онлайн-библиотеки ПРОЧИТАНО (в комменты положу какавторский промокод, если вдруг кто надумает купить чего), потому что в 3 томе есть и мой текст.

Про встречи

В Гостином дворе ММКЯ с 2 по 6 сентября. Меня можно застать на стенде ИГ Альпина во второй половине дня 3 и 4 числа.

3 сентября я календарь переверну 16:00, шатер 9 «Чтение. Познание» — паблик-ток о том, как писать о любви. Расскажут Катя Златорунская, Юлия Раутборт, Вероника Воронина и я. Модератор — Гаянэ Степанян, тоже автор сборника «Действие первое. О любви» (КоЛибри Fiction), о котором мы, собственно, говорить и будем. Дважды редкий случай: я там как писатель, я писала о любви.

4 сентября 17:00, шатер 9 «Чтение. Познание» — «Интеллектуальный вызов или искусство для всех: обязана ли литература быть понятной». Обсудим зажигательный документальный детектив «Самая опасная книга» (АНФ) с критиком Игорем Кириенковым, переводчиком Александрой Глебовской и лингвистом Сергеем Диваковым (он был научредом книги Бирмингема).

4 сентября 19:00, шатер 9 «Чтение. Познание» — Дискуссия «Герои разного времени: новый взгляд на психологическую прозу». Поговорим с Юлей Купор, Сашей Шалашовой и Варварой Заборцевой на заявленную тему и об их психологической прозе — романах «Небесное тело», «Элеватор “Две башни”» (Альпина.Проза) и «Береги косу, Варварушка» (Азбука.Голоса).

4 сентября 20:00, Главная сцена — поговорим с Евгением Водолазкиным по душам и о душе. Ну и немного о «Последнем деле майора Чистова» (РЕШ).

6 сентября 12:15 Санкт-Петербург, Литейный, 57, Итальянский сад. В честь столетия «Подписных изданий» проведу неловкие эксперименты © над современными авторами. Подробности у коллег (Петербуржцы, приходите обниматься, в этот раз я в вашем благословенном граде вообще всего на несколько часов).

Теперь где меня с наибольшей вероятностью не будет, но я бы сходила точно!

10 сентября, 19:00, магазин «Пархоменко» — встреча года: писатель и иллюстратор К.А.Терина и переводчик Сергей Карпов говорят обо всем на свете

12 сентября 15:00, Дом творчества Переделкино — встреча с Марчелло Симонеттой, который известен как минимум тем, что а) легендарный переводчик; б) потомок влиятельного итальянского политика XV века; в) написал трилогию о Медичи (до этого совершил научное открытие, расшифровав некое письмо 500-летней давности, о чем в первой книге и рассказал); г) приедет на столетие Подписных (совсем как я! только его сам Максим Мамлыга в Петербурге модерирует) и вот в на один день в Москву — в Переделкине его модерирует Александр Радаев aka Парнасский пересмешник; д) написал книгу «Неистовые Фарнезе. Подлинная история одной династии эпохи Возрождения» написал специально для издательства СЛОВО/SLOVO: она впервые опубликована не в Италии, а в России на русском языке. Встреча бесплатная, но зал не резиновый, нужна регистрация.

Весь сентябрь у друзей из Ad Margenem плотная программа и не только в Москве

Дальше я пока не планировала, но все еще может измениться. Ну и рецензий накопилось. Ожидайте.

Не только о книгах (такой вот я человек)
По разным причинам в театр попадаю редко, но почти всегда удачно. Недавно и вовсе случился удивительный опыт, но там, кажется, сразу была серьезная заявка на успех среди меня, поэтому коллегам за приглашение искренне благодарна.
Анастасия Букреева «Черная пурга» — проект театра «Практика» и Мастерской Брусникина. Режиссер Сергей Щедрин.

Если собирать поверхностный ассоциативный ряд, то по всему выходит, что эту историю мог бы написать Алексей Сальников, адаптировать для кино или сцены Дмитрий Данилов, а поставить или экранизировать — Дэвид Линч. Потому что она одновременно смешная, абсурдная, наполненная внутренним символизмом, и безысходность, накрывающая героев как пурга накрывает «самый северный город мира», не кажется такой уж беспросветной. Но, конечно, все глубже и шире, чем я пытаюсь описать.

Свердлов (ударение ставьте как угодно, он — на треть поляк — сам не уверен, родственник ли он Того Самого Свердлова или какой-то другой человек, чьи предки когда-то оказались за полярным кругом) работает в московском офисе компании, один из сотрудников которой, рядовой шахтер, погибает в городе Н., где добывают уголь-не-уран (важно!). Собственно, для выяснения обстоятельств той гибели Свердлов и командирован, но медведь перегрыз кабель, аэропорт закрыт, единственный поезд вмерз в рельсы, Н. вот-вот накроет черной пургой. И неясно, что впереди: очередные «Елки», «Левиафан» (Букреева — уроженка Мурманска) или «Нечто».

Догадливый зритель понимает, что Н. — это, возможно, Норильск (черная пурга — реальная снежная буря с нулевой видимостью, шахтеры, медведь на помойке, кости зэков, экспозиция «Голгофа» и зуб мамонта в Краеведческом музее), но доказывать, конечно, не будет, наблюдая за злоключениями Свердлова и его постепенной интеграцией в местное безумие — скучное и смертельно холодное, по мнению протагониста, драмедийное — по моему.

Казалось бы, какую еще комбинацию можно придумать с маркерами каждого любого провинциального города со скидкой на климатическую зону? В Драматическом театре имени двух классиков даже в буран из-за отключения интернета аншлаг на постановке, во время которой актеры, перебивая друг друга, читают монологи из этих самых классиков; внутри невыносимо дышать из-за отопления, но откроешь форточку — невозможно дышать уже из-за экстремально низких температур; шахтеры идут на работу, точно зная, когда погибнут; центр светской жизни — бар «Сочи», а помидоры в супермаркете стоят чуть дешевле крыла самолета, зато оленина в количествах, а чай и кофе заваривают на водке; командировочный философствует и придумывает себе авантюру, местные ему, разумеется, кажутся то придурковатыми, то опасными (в такие моменты я вспоминаю «Змеиный источник» Александра Лебедева). И вокруг всего этого старая добрая застывшая лиминальность.

Местами прямолинейный (все в рамках театральной условности) юмор раскрывается как поп-ап картинка, являя и вечную древнерусскую тоску, и фатализм, и самоиронию как единственный инструмент, годный для выживания, когда твои установки смешались с чужими в хронотопе, похожем на плавильный котел. Зрители следят за тем, как одиссея Свердлова, пытающегося ухватить личную и социальную идентичности, у Анастасии Букреевой приводит к единственному возможному пункту — любви; во всяком случае он и еще кое-кто заполняет ею (или тем, что под ней понимает) пустоту в районе солнечного сплетения. Впрочем, все, кто себя в городе Н. нашел, на рефлексию не заморачиваются, что в целом мудро с их стороны.

Бонусы — павильон работы художника Марины Моторной и интерактивная карта передвижений героев по городу Н.. Ну и финальный саундтрек с «Колибри» как кусочек культурного кода, вшитый уже во все мои идентичности всеми треками «Маленьких трагедий», боже-боже, а ведь больше 30 лет прошло.

Прочитать «Черную пургу» можно в сборнике «Ремарка 18+» (Городец, 2025), гуглится и одноименный подкаст, но лучше, конечно, смотреть, следить за пластичной игрой брусникинцев всегда удовольствие — легенды.

Алиса Кусти «Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева» (Individuum, 2026)

«Работа отгоняет от нас три великих зла: скуку, порок и нужду» — эту цитату из «Кандида» вспоминают реже, чем ту, что о возделывании сада. Но обе они, пожалуй, о том, что в большинстве мы делаем что можем и будь что будет.
Журналистка Алиса Кусти написала книгу в гибридном жанре, который можно отнести к зонтичному «документальный роман», в его ядре исследование биографии Владимира Дегтярева, авантюриста, академика, агента Императорского Ботанического сада, зэка, человека с green thumb — легкой рукой к садоводству, о таких говорят, что воткнутая им любым концом в землю палка непременно зацветет. И она правда цвела. Например, на Соловках.

О «соловецкой фантастике» писал другой заключенный СЛОНа — Александр Солженицын, он упоминал сад в Макарьевской пустыни, который когда-то разбили монахи, а усилиями Дегтярева сто лет назад там появились и прижились экзотические для тех мест растения. Но это лишь часть картины, которую не один год собирала Кусти, параллельно живя свою перелетную жизнь, попавшую в воронку нынешнего века, немного рассказывая и об этом и о том, что судьбы ее родных тоже пересекали материк как железнодорожные ветки, а спустя столько лет пришло решение сорваться с места и самой Алисе.
Как и всякое изучение противоречивой биографии, скрупулезный сбор фактов о Дегтяреве напоминал детективное расследование и микротомирование, только вместо лабораторных срезов переписка, архивные документы, запросы в институции и воспоминания, словом, все, что могло пролить хоть какой-то свет на жизнь человека, в иных условиях ставшего бы кем-то вроде эксцентричного Индианы Джонса от биологии. Посчастливилось даже найти его автобиографию и прочитать двухтомник «Живописного путешествия в Южную и Северную Америку» Альсида Д’Орбиньи, книгу, которая «воспламеняла воображение петербургских мечтателей» — и Дегтярева:

Путешествие Дегтярёва перенимает дух странствия его предшественника. Он становится подручным археолога, копирует фризы, попутно работает ковбоем, мясником, подмастерьем на шоколадной фабрике. Но все же его «живописное путешествие» было другим: Дегтярёв искал место на земле, чтобы создать свой сад.

Мест получилось несколько, дороги из Петербурга вели в Японию, во все Америки, Африку, Европу, Закавказье, юг России, снова в (уже) Петроград, на Соловки, в Вологду, в Казахстан, на Кольский полуостров, снова в (уже) Ленинград, снова в Казахстан, где оборвется его жизнь, но где оставались его следы в виде деревьев, хранящих память лучше, чем иные архивы.

Так почему гибридный жанр? Кусти ввела в литературный оборот фигуру не самую забытую. Дегтярев не достроил свой идеальный сад, в его биографии еще много лакун — значит, история не завершена. Автофикциональный нарратив и эссе вплетены в повествование не сентиментальными вставками, но размышлениями о том, как парадоксально и утешительно человеческое стремление к созиданию в самых неподходящих для этого условиях. Читая о садах Дегтярева, я думала о дорогах Юнгера. В чудовищном таймлайне ХХ века оба интуитивно выбрали возделывание сада. Пойду пересажу комнатную розу, которую притащила из строймаркета. Делаю что могу.

Традиционный спонтанный плейлист
Ольга Кушлина «Страстоцвет, или Петербургские подоконники» (Издательство Ивана Лимбаха, 2021)
Эрнст Юнгер «Сады и дороги» (Ad Marginem, пер. Евгения Воропаева, 2025)
Вера Богданова «Царствие мне небесное» (Альпина.Проза, 2026)

Book of calm

Похвастаю подарком — Виктор Пивоваров «Иллюстратор. Книга V» (GARAGE, 2026).

В издательской программе музея «Гараж» есть и предыдущие книги, в них собраны другие работы художника как концептуалиста, представителя неофициального искусства. Мне он по старой памяти прежде всего интересен как иллюстратор: вместе с Ириной Пивоваровой, тогда еще женой, он работал в детлите, создал полсотни книг, придумал логотип «Веселых картинок» и иллюстрировал «Мурзилку». В этой книге есть и взрослая графика, и самиздатские рукописные книжечки, ну и развороты, которые я помню еще с детства (оставлю в комментах кое-что).

Картинки дополнены авторским комментарием и эссе об архитектуре книжной иллюстрации вообще и специфике детской, о том, как работал с классикой, с текстами Сефа, Сапгира и Дриза.

Если читать одновременно с дневниками Лимонова «Я не хочу быть простым человеком» (Альпина.Проза, 2026) и «Бархатной кибиткой» (Альпина.Проза, 2023) Павла Пепперштейна (роман сына Виктора и Ирины Пивоваровых, истории в том числе и о детских эпизодах в Переделкине, куда Паша приезжал то как сын писателя, то как сын художника и все не мог решить, кого в нем больше), эффект эстетического погружения в 1960-70-е усиливается.