Четверг-да-не-тот
Обещала не пропадать и, конечно, пропала. Февраль мало кому дается легко. Тем не менее, книги пишутся, редактируются, читаются и обсуждаются. Например,
Шимун Врочек «Последний пионер» (Астрель-Спб, серия «Люди, которые всегда со мной»)

Как певец двух с половиной песен я часто говорю о том, что все пишущие люди — фантасты, даже когда описывают в чате, как прошел день на МЦД и какой толстенький снегирь сегодня сидел на ветке и обводил двор похмельным взглядом трудовика Леонида Сергеевича. Но есть чуть больше фантасты — с официальным и не очень официальным портфелем, некоторой репутацией и даже принадлежностью к очередной волне. При этом Шимун Врочек из Цветной внезапно написал ламповый роман в новеллах о советском детстве. Со взглядом взрослого, но из позиции ребенка без попытки оценить и разобраться, был ли пломбир вкуснее. Да был, конечно. В детстве вообще другие приоритеты.

Серия, в которой вышли истории о Манюне, написанные Наринэ Абгарян, и «Двадцать шестой» Марии Даниловой, как будто ждала книгу Врочека: с одной стороны, в ней полно маркеров локального (Сибирь, Урал), с другой — это такое универсальное советское детство, в которое смотришься как в зеркало, если контекст тебе знаком изнутри. Здесь много ироничных и нежных эпизодов (моя любовь — инсценировка восстания «Желтых повязок» в Китае). Чудо как хорош дед Гоша, ярчайший герой второго плана. Вообще старики, о молодых подвигах и дури которых как будто с удивлением всегда узнаешь и не верится, что молодые люди на выцветшей фотокарточке родили твоего отца. Это секретик, спрятанный под стеклышком, а внутри бусина, фантики, кусок радиосхемы и странная фиговина, которую не знаешь, где применить, обменять не на что, а выкинуть жаль.

Так-то бывшие пионеры очень по-разному пишут о детстве. Не то чтоб я проводила специальное исследование, но у читателей на полке современного есть уже как минимум «Ветеран Куликовской битвы, или Транзитный современник» Павла Калмыкова, «Манюня» Наринэ Абгарян, «Пищеблок» Алексея Иванова, «Возвращение „Пионера“» Шамиля Идиатуллина и «Ты мне веришь» Алексея Лукьянова. Боюсь ошибиться, но что-то было в «СНТ» Владимира Березина, правда, не магистральное, зато фантастика. У Наринэ и Шимуна ненапрягающая теплая детская оптика, у Алексея И. ужастик, у Алексея Л. альтернативная история, у Павла городское фэнтези на основе русских народных сказок, у Шамиля — попаданцы.

О том, что хотел сказать своим реалистичным текстом фантаст Врочек и как он это сделал, поговорим с ним уже в ближайшую субботу у «Пархоменко». Приходите обниматься и приносите книги для традиционного книгоообмена, а то и для грядущего «Фонаря» (другие точки сбора книг и подробности — у коллег в канале)

Субботняя цитация

Есть авторы, чьи тексты любил раньше, но не возвращаешься к ним. А вернувшись вдруг понимаешь, что это похоже на случайную встречу с бывшим: неловко и хочется отвести взгляд.
С Платоновым наоборот. Чем я старше, тем он как будто роднее и душеспасительнее.

Аудур Ава Олафстдоттир «Эдем» (Полядрия Ноу Эйдж, 2026, пер. Вадима Грушевского)

Надо возделывать наш сад.
Как ни относись к этому утверждению — комичному из сердца катастрофы эскапизму или попытке спасти кукуху — люди с завидным упорством идут Кандидовым путем: их метафизические и реальные скитания рано или поздно завершаются благоустройством сада в локдауне, как у Оливии Лэнг, выращиванием лопухов, как у Ильи Долгова, или доставшейся в петербургское наследство пассифлорой, как у Ольги Кушлиной, или рассадой на подоконнике, как у как у многих из нас (ладно, у меня базилик — с грядки сразу на стол).
Альба, героиня романа Аудур Авы Олафсдоттир, знает толк в бегстве и поисках внутреннего Эдема. Она занимается лингвистикой, много путешествует, чтобы обсуждать с такими же, как она, специалистами проблемы вымирающих языков. Углеродный след, который оставляют бесчисленные самолеты, несущие Альбу то в одно место, то в другое, наводит ее на мысль о том, леса исчезают так же, как языки: вместе с облаками смыслов и культурными кодами.
Аналитический ум Альбы беспокоен: ее мир звучит как текст, визуальные образы откликаются прочитанными строчками. Она еще и редактор, и вычитываемыми рукописями вымощена вся ее повседневность, ведущая во внутренний ад.
Альба спасает слова — на исландском говорит меньше 400 тыс. человек во всем мире — и покупает уединенный участок, на котором всобирается высадить некоторое количество деревьев, компенсируя постоянные перелеты. Героиня, конечно, понимает, что все ее усилия — капля в Северном Ледовитом океане. Но упорно возделывает свой сад.
Что на поверхности этой истории? Альба совершает бегство из Рейкьявика: у нее была неподобающая связь, любовник превратил эту историю в популярный сборник стихотворений. Невозможно остаться преподавать, невыносимо смотреть в глаза окружающим. Покупка белого слона в виде бесплодного участка, принадлежащего знаменитой авторице детективов (станки, опять станки, — подумала бы Альба, будь она из нашего контекста), становится актом отчаяния, перерастающего в надежду.
Эдем не равен раю. Он связан с утраченной невинностью, горьким плодом познания и временным земным пристанищем. Героине достаточно сожалений и знаний, чтобы буквально на краю земли вдруг остановиться и задуматься, сколько в Альбе самой Альбы, а не умершей матери, эксцентричной актрисы, чуть назойливых в своей авторитарной заботушке отца и сводной сестры, академической привычки раскладывать действительность на синтагмы и тотального экзистенциального одиночества.
И оказывается, что на краю земли можно жить так же, но по-другому. Альба все еще чужак в земле чужой, но стремительно интегрируется в местное общество, заводит дружбу с подростком-беженцем, у которого два увлечения — исландский язык, как у самой Альбы, и бердвотчинг, ведет курсы, поддерживает местных ремесленников, окончательно переезжает из столицы, собирается провести полярную ночь в полузаброшенном, но теперь уже ее собственном доме и даже подумывает о собаке. После всех этих скитаний, прикладывания себя к тому, как ее воспринимают другие и какова ее роль в глобальном мире, интрижек и сомнений, Альба наконец возвращается в место, где можно спокойно возделывать собственный Эдем, какие бы катастрофы ни множились вокруг.
Как всегда у Олафсдоттир, это очень поэтичный и одновременно очень плотный текст с ансамблем примечательных персонажей и метафорами, похожими на гиперссылки, перемещающие читателя на какой-то неожиданный слой размышлений, например о том, что «наступала ночь» в Исландии и «наступала ночь» в средней полосе Росси имеют разную долготу. И, как всегда у меня с Олафсдоттир, после чтения хочется встать и несмотря ни на что идти возделывать свой сад. Даже если это комичный эскапизм или попытка спасти кукуху.

Спонтанный плейлист:
Ольга Кушлина «Страстоцвет» (Издательство Ивана Лимбаха, 2024)
Илья Долгов «Сциапоника. Поэтический и практический гид грациозного растениеводства» (Все свободны, 2024)
Оливия Лэнг «Сад против времени. В поисках рая для всех» (Ad Marginem, 2024, пер. Натальи Сорокиной)

И снова наваливается
Так называемая жизнь
Так называемая
Повседневная жизнь

Но всё же что-то остаётся
Остаётся какой-то проблеск
В этой мутной зелёной туманности
В этом нависании
Серого неба
Остаётся призыв к лёгкости
К серьёзности и несерьёзности
Остаётся этот глоток воздуха
Этот лёгкий воздух неосуждения
Свежий ветерок
Всеобщего прощения
Да, свежий ветерок
Моего, может быть,
Когда-нибудь
Прощения.

Дмитрий Данилов («Рамакришна», 2024)

В силу разных причин мне редко удается попасть в театр, но это всегда событие, которое долго потом выцветает в памяти. В прошлом декабре ребята из «студии десять» подготовили сюрприз к юбилею Альпины.Проза: несколько этюдов по книгам издательства. Финальным аккордом стал «Типа я», который был больше похож на рок-оперу, чем на студенческий спектакль. Мне кажется, до сих пор слышу саундтрек и голоса актеров. Ощущение полного резонанса со сценой.

И вот уже в ближайшие выходные, 28 февраля и 1 марта, у «студии десять» полноценная премьера — постановка по повести Ислама Ханипаева «Типа я». Ничего ударнее и добрее для окончания этой невозможной зимы и не придумаешь. Сама приехать не смогу (об этом в другой раз), но всех, кто доедет в Горки Ленинские (маршрут вот) агитирую всячески. Подробности у ребят в канале. Думаю, мы о них еще не раз услышим.

фото Романа Шеломенцева.

Кэролайн Блэквуд «Участь Мэри-Роуз» («Подписные издания», 2025. Пер. Александры Глебовской)

О книге про невыносимую тревожность бытия я не могла написать несколько недель, почему-то впечатление вполне сформировалось, но собрать мысли в одну рецензию все не выходило. Конечно, зная контекст и биографию самой Кэролайн, не можешь не нагружать историю дополнительными смыслами, но она сама по себе скроена так, что из намеренно небрежно простеганных швов в каждой главе торчит что-то подозрительное. В этом авторский метод Блэквуд: заморочить читателя, дать ему рифму «роза» и не однажды, чтобы в финале между строк мелькнуло «а нет, показалось» и «вон оно че».

Рован Андерсон, умеренно успешный историк и писатель, рассказывает от первого лица о том, как живет свою многотрудную жизнь: у него есть квартирка в столице и домик в деревне. К квартирке прилагается давняя любовница, к домику — жена и дочь. К Ровану — холодная интонация утомленного интеллектуала, зачаточный алкоголизм, инфантильный эгоизм и одержимость биографией Герты Айртон, первой в истории женщины, получившей награду за изобретение. Но однажды в тишайшей деревне происходит жестокое убийство: жертвой становится шестилетняя Морин; обстоятельства дела быстро раздуваются, кажется, в них вовлечены вообще все, убийцей вот-вот объявят местного садовника, медиаистерия докатывается до Лондона. И Рован рад бы в этом не участвовать вовсе, но его жена Крессида принимает все настолько близко к сердцу, что постепенно сходит с ума, немало изводя родителей убитой своим довольно навязчивым проявлением горя по девочке, о которой Крессида до поры и знать не знала. Впрочем, судя по воспоминаниям Рована, жена всегда была с придурью, а их заторможенная, как будто отстающая в развитии дочь — плод не любви, а стечение условий мезальянса. Любить их обеих Ровану не за что и ощущение проявленного благородства быстро надоедает утонченному джентльмену.

Здесь уже заметно, что, кроме эксцентричной соседки (ну какая английская глубинка без безумной тетеньки!) миссис Баттерхорн, в романе не будет сколько-нибудь приятных персонажей. Даже доходяжная крошка Мэри-Роуз, показанная глазами равнодушного отца, вызывает маловато сочувствия, хочется, чтобы малахольное дитя уже отмучилось. Но и у этого хода есть потаенный смысл: главное, не забывать, что историю, написанную в 1981 году, рассказывает живущий в приятственной атмосфере своих представлений привилегированный, окруженный глупышками секретаршами, продавщицами и актрисками, мужчина средних лет, которого не мордовали в детстве и не насиловали в юности, которому не надо вздрагивать от шорохов в темноте и следить за тем, чтобы дверь была заперта.

Блэквуд раздражающе великолепна: сначала она прикидывается авторицей незатейливого детектива, в котором как будто тут и там случаются банальные повороты и провалы, поскольку рассказчик ненадежен донельзя, к тому же прибухивает. Но как только читатель попадается раз, другой, третий, выясняется, что каждая шитая белыми нитками уловка — игра, правила которой известны лишь самой писательнице. И получается местами неровный, некомфортно плотный, но завораживающе мрачный роман, в котором преступление не самая острая проблема героев и их окружения.

Пока болела, провафлила рассказать обо всем, что собиралась. Но возобновляю попытки возделывать свой сад. Например, календарный конец зимы в наших занесенных уже будто вечными снегами краях предполагает следующие офлайн-события:

28 февраля — День Толкина и ебж я там, поскольку ни разу не специалист по творчеству сэра Джона, расскажу о том, что знаю ближе (хотя не факт, что понимаю лучше): как современная проза резонирует со Средиземьем и окрестностями. Подробности у коллег. Саундтрек фестиваля вот.

28 февраля — в жизни только раз бывает 18 лет, но конкретно в этом случае речь идет о фестивале в честь дня рождения Редакции Елены Шубиной, с которой меня связывают несколько лет теплых отношений, а ровно год назад я подписала еще и авторский договор. Программа обширная, Переделкино прекрасно в любое время года.

28 февраля в 17:00 в московском «Во весь голос» День Калевалы. Года полтора назад в «Городце» вышел мрачноватый графический роман по сабжу, вдруг вы пропустили. Ну и нет повода не сказать, что в финском языке 15 падежей, наверняка коллеги поговорят и об этом

28 февраля и 1 марта в Горках Ленинских первая настоящая премьера «студии десять» — объединения молодых актеров, за начинаниями и успехами которых с удовольствием слежу

1 марта в 19:00 у «Пархоменко» поэт и переводчик Аня Логинова с переводчиком и редактором Любой Сумм поговорят о снах, стихах, жизни и вообще. Как будто квартирник, как в старые добрые.

а еще в родительском чате объявили неделю кармического парада планет. Не знаю, что это значит, но вдруг вам надо.

Четверг-да-не-тот
В детлите есть два дорогих мне человека с единственным похожим недостатком — пишут, на мой взгляд, очень редко. Но конец прошлого года и начало этого ознаменовались сразу двумя хорошими новостями: в серии «Встречное движение» издательства «Самокат» уже вышел «Несуществующий причал» Нины Дашевской и вот-вот придет из типографии «Зеленый» Аси Кравченко.
Чем эти книги отличаются от предыдущих у авторов? У Нины — антиутопия, мир-внутри-катастрофы, в котором дети изолированы от беспощадного взрослого мира. У Аси — нет элементов привычной озорной сказочности.

Что осталось по-прежнему: точные узнаваемые типажи, не шаблонные при этом; достоверность и доверительная интонация, как любили раньше писать в рецензиях; открытый финал — не самый счастливый, но похожий на полоску света, которая расширяется по мере того, как открывается дверь.
Как обычно, у Нины очень петербургский текст — хотя проспекты и мосты в этом романе виртуальные, как и прогулка героев по ним, петербуржность выражена, скорее, в ощущении порывистости (как у подростков и невского ветра) и близости большой воды, подступающей к берегу, как сдерживаемые слезы, но несущей утешение большее, чем грусть. У Аси — очень московский: ершистый, по-доброму ехидный, дерзкий в том, что берновские родители назвали бы проявлением подросткового бунта, а взрослые — точками роста. При этом обе повести (романа?) совершенно универсальны и локация на самом деле условна. Герои обеих книг занимаются музыкой: но у Нины это постоянный мотив и деталь искусственной среды, у Аси герои сколачивают рок-группу и это их отдушина и одновременно высказывание. Герои обеих книг влюбляются — и все по-честному: зыбко, неясно, драматично.

Текст Нины тревожнее, метафоричнее, в нем множество мелких очень фактурных деталей. Здесь вырваться из изолированной зоны — выйти за пределы душевного комфорта, инициироваться из детства во взрослую жизнь со всеми ее оттенками и полутонами, перестать врать себе или…просто вырваться, потом что побег это просто побег, авантюрный элемент условно фантастической истории.

Текст Аси — реалистичная школьная повесть, которых последние годы не так чтобы много. При этом школа и прилагающиеся к ней взрослые здесь не абсолютное зло и дно. Даже учительница по прозвищу Тяф-Тяф кажется поначалу сестрой Рэтчед на минималках, но оказывается человеком. Замучившая активной опекой окружающих, особенно своего младшего брата (25-летнего детину, вообще-то) мама главного героя —нормальная молодая тетка с юмором. А все подростки, даже балбесы, ужасно трогательные и нежные, и говорят и чувствуют примерно то же, что мой собственный комплект, который, пока я пишу этот текст, басом ругается из-за плюшевого ослика перед тем, как один поедет на лекции в универ, а вторая примется за курс по творчеству Шагала. Отдельно надо отметить того самого детину — симпатичного персонажа, гениального математика в депрессивном эпизоде после любовной неудачи.

Подростки читают Дашевскую и Кравченко, потому что те не притворяются друзьями всех детей, а говорят с читателями на понятном им языке, не сюсюкают, не напевают «не женитесь на курсистках», не прикрывают кружевной салфеткой реальность, но и не сгущают краски, перемежая щемяще грустные моменты с абстрактно смешными (но это скорее к Асе). Взрослые — потому что язык обеих писательниц универсален, в него впаяны кусочки объединяющего культурного кода.

Спонтанный плейлист:
Анна Занадворова «Точки пересечения» (Розовый жираф, 2024)
Елена Борода «Инктобер» (КомпасГид, 2023)
Дмитрий Ищенко «Неудачники — команда мечты» (КомпасГид, 2025)
Полина Щербак «Мой май» (Белая ворона, 2026)
Ева Немеш «Сенсор» (Самокат, 2024)
Ольга Лишина «Сияй» (Волчок, 2022)
Лариса Романовская «Брат Дракона» (Альпина.Дети, 2022)

субботняя цитация
В последний день февраля больше подошла бы цитата Камю о том, что в разгар зимы он понимает, что в нем живет непобедимое лето, но я свою дверь туда еще не нашла.

Книгу, написанную Робертом Зарецки (и переведенную Николаем Мезиным для Индивидуума), в телеге умеренно обсудили больше года назад, но не грех напомнить, особенно в связи с весенней премьерой экранизации «Постороннего», снятого Франсуа Озоном (пока я болела, просвещенные блогеры сходили на спецпоказы, я же присоединюсь к остальной части человечества, когда фильм пойдет в широкий прокат).
Текст позиционируется как первая биография Камю на русском, но определение рамок сужает представление о содержании. Зарецки не столько расписывает линейную хронологию, сколько исследует значимые для Камю темы — абсурд, молчание, мера, бунт и верность, цитирует записки и письма, опираясь на ключевые цитаты и события, рассуждает о том, что оценить себя в моменте сложно, выводы о текущем делать рано, алгоритм рефлексии о бессмысленности своих действий и есть сизифов абсурд, поэтому единственно возможный смысл — наполнять эту жизнь светом. Не хватает снаружи — генерируй внутри, не будь Мерсо из «Постороннего», он даже собственного отражения в зеркале не замечает, потому что живет не скорбя, не радуясь, не гневаясь, не утешаясь, не ощущая собственной телесности, хотя жизнь ему дана единственно в ощущениях — духоты, тесноты, морской соли на губах, близости женщины, с которой спал, запаха крови человека, которого убил.

Книга Зарецки, к слову, полна любви и для меня неожиданно свелась почему-то к расхожей цитате из Амвросия Оптинского про ответ на вопрос «Как жить-то?» — никого не осуждать, никому не досаждать. Хотя оба они, конечно, о разном. Да и Камю наверняка о чем-то своем. Сюда же «Отвечают сирийские мистики» Дзядко и Калинина, «Воля к смыслу» Франкла и «Малые святости» Франка Арминио.

Настроение понедельника

Несколько лет назад, правда, в конце весны, а не начале, я была на самом первом «Фонаре» в Москве. Привезла книги, обнялась с друзьями и с незнакомыми людьми, которые меня почему-то знают. А еще на одном из фонарей (мне все кажется, что на первом, но нет, на первом зимнем) впервые слышала вживую, как поет Петр Налич. С тех пор, как только рандом подбрасывает в ленту его музыку, хотя я точно не его аудитория, почти сразу пишу Маше Орловой, потому что голос Налича для меня накрепко связался с ней, Фонарем, любовью, которая никогда не перестает, даже если остается только долготерпеть.

Тема ближайшего фестиваля — «Время жить», дата — 15 марта. Традиционно, ЗДЕСЬ точки сбора книг, которые можно отдать для благотворительной ярмарки. Программа воспоследует.

И музыка. Это отрывок из спектакля Петра Налича «Ванька Пташечка и Тельняшечка», поставленного по пьесе Юлия Кима, которую в 1990 году он написал как поэму-вариацию на тему «Двенадцати» Александра Блока.

Традиционный слайд к Всемирному дню писателя.