Думал времена откровенной клюквы прошли, но нет. Вот кадр из трейлера нового американского фильма MAYDAY с Райаном Рейнольдсом в главной роли и вот там так должна выглядеть Красная площадь (видимо реально у Эпл плохо дела с ИИ что они такое генерирует для своих фильмов)

Спасибо Дэвиду Брандебергеру за наводку

XX век справедливо называют веком катастроф. Массовые войны оставляли после себя огромное число людей с тяжелыми ранениями, и государству раз за разом приходилось решать, как поддерживать тех, кто вернулся с фронта уже другим человеком. Этот вопрос возник после Первой мировой и Гражданской войн. Затем к нему пришлось вернуться после Финской кампании, Великой Отечественной и Афганистана.

Распад советской системы создал особую ситуацию. Часть инвалидов Афганской войны вошла в криминальную экономику и превратилась в заметную силу организованного насилия. Этому посвящена статья Эмили Элизабет Хоуг.

Афганские ветераны обладали боевой подготовкой и сохраняли связи, возникшие во время службы. В 1990-е годы эти ресурсы получили рыночную стоимость. Одновременно обесценивались пенсии и разрушались программы помощи. К материальным трудностям добавился кризис признания. К концу перестройки войну все чаще называли политической ошибкой, поэтому ее участники не получили положения ветеранов Великой Отечественной. Формула «мы вас туда не посылали» выражала чувство предательства: государство потребовало жертвы, а затем дистанцировалось от ее последствий.

В 1991 году ветераны с инвалидностью создали Российский фонд инвалидов войны в Афганистане. Их солидарность имела жесткие границы. Участники фонда считали, что право на льготы дает военная жертва. Когда сходные привилегии получили другие организации людей с инвалидностью, многие афганцы увидели в этом унизительное уравнивание. Происхождение травмы значило для них больше, чем сходство социальных потребностей.

Хоуг связывает эту логику с милитаризованной маскулинностью. Ветераны стремились сохранить образ сильного и опасного мужчины, а инвалидность превращали в свидетельство фронтового опыта. Главной культурной моделью оставался Алексей Петрович Маресьев. Особенно ярко этот образ воплотил Валерий Радчиков, которого называли «афганским Маресьевым».

Возглавив фонд, Валерий Радчиков предложил решить проблемы ветеранов через коммерцию. РФИВА получил налоговые и таможенные льготы, которые должны были приносить деньги на лечение и протезирование. Однако льготы быстро заинтересовали предпринимателей и криминальные группы. Через структуры фонда проводили беспошлинный импорт и операции по уходу от налогов. Военная подготовка тоже стала товаром: афганцы работали охранниками, а репутация человека, знакомого с насилием, облегчала переговоры. Коммерция превращалась в новый фронт.

Богатство РФИВА почти не улучшило положение большинства ветеранов. Значительные суммы оседали у руководителей. Валерий Радчиков демонстративно тратил деньги, но многие терпели это, надеясь, что вслед за лидером разбогатеют остальные.

Фонд научился извлекать прибыль, однако не создал механизма ее распределения. Региональные отделения обвинили руководство в присвоении средств. Оппозицию возглавил Михаил Лиходей. Сначала спор пытались решить через конференции и суды, но слабость государственных институтов сделала эти процедуры бессильными.

В 1993 году РФИВА раскололся. В 1994 году Михаила Лиходея убили возле дома. Через год Валерий Радчиков пережил покушение. Спор о деньгах превратился в борьбу за статус и право представлять афганское движение. В среде, где мужественность измерялась готовностью идти до конца, отступление выглядело признанием слабости.

Финалом стал взрыв на Котляковском кладбище 11 ноября 1996 года. Бомбу заложили возле могилы Михаила Лиходея, где проходили поминки. Погибли четырнадцать человек, около пятидесяти были ранены.

История РФИВА показывает темную сторону постсоветского перехода. Ветераны пытались заменить исчезнувшую государственную поддержку коммерческой самостоятельностью и фронтовой солидарностью. Военная подготовка помогла им занять место в экономике 1990-х годов, но организация, сделавшая насилие основой своего влияния, не смогла пережить внутренний раскол. Советский сюжет о возвращении в строй получил неожиданное продолжение: новым фронтом стала криминальная экономика.

Посмотрел очень занятный румынский фильм «Сказки золотого века», посвящённый повседневной жизни при Николае Чаушеску и собранный из нескольких самостоятельных новелл, каждая из которых воспроизводит одну из городских легенд позднесоциалистической Румынии. Рассказывая о нелепых бюрократических распоряжениях, показывая повседневные способы приспособления к дефициту и восстанавливая знаменитую историю с фотографией руководителя страны, которую редакторы по ошибке подготовили к публикации в искажённом виде, авторы постепенно складывают довольно убедительный образ общества, живущего под постоянным давлением идеологии, но сохраняющего способность к импровизации.

Больше всего меня привлекла интонация фильма, позволяющая говорить о прошлом без тяжеловесного осуждения и заранее подготовленного политического приговора. Авторы, удерживаясь от желания объяснить зрителю смысл каждого эпизода, показывают, как государственная идеология, спускаясь с уровня торжественных речей и газетных передовиц, проникала в работу провинциального фотографа, перестраивала жизнь небольшой деревни и заставляла людей искать обходные пути внутри системы, правила которой одновременно пугали своей жесткостью и поражали очевидной нелепостью. Именно поэтому режим раскрывается здесь через повседневность, где официальные предписания, сталкиваясь с человеческой изобретательностью и элементарным желанием прожить чуть удобнее, постепенно утрачивают внешнюю монументальность.

На русском материале ближе всего к этой интонации, пожалуй, довлатовский «Компромисс», в котором политическое постоянно прорастает сквозь бытовое, обнаруживая себя в редакционном задании, случайной договорённости или маленькой уступке, совершённой человеком ради сохранения работы и относительного спокойствия. Герои таких историй, продолжая выполнять свои обязанности и приспосабливаясь к обстоятельствам, постепенно встраиваются в механизм, над которым сами же смеются, причём именно это сочетание внутренней дистанции и вынужденного участия придаёт происходящему особую достоверность.

«Сказки золотого века» едва ли войдут в число великих фильмов мирового кинематографа, однако перед нами удачный пример того, как страны бывшего социалистического блока могут осмыслять собственное прошлое, сохраняя иронию и одновременно избегая назидательной интонации. История здесь остаётся политической, поскольку жизнь героев постоянно определяется устройством режима, однако зрителю предлагают увидеть прежде всего людей, пытавшихся обустроить своё существование внутри странной реальности, где идеологическая серьёзность соседствовала с бытовым абсурдом и сама невольно становилась его источником.

Дорогие читатели канала!

Хотели бы напомнить вам о том, что близится дедлайн международной конференции “Unionize the Science: Agency and Infrastructures of Knowledge in Eurasia, 20th–21st Centuries”.

Ждем историков науки, STS-исследователей, историков позднего социализма, социологов, антропологов знания и всех, кому интересна история науки в Евразии XX–XXI веков.

Среди тем: научные города, большие проекты, атом, космос, кибернетика, компьютерные сети, университеты, институты, научное наследие, политическая экономия знания и культурные образы науки.

Подробнее про конференцию и подать заявку

Одним из самых популярных обвинений в адрес советской коллективизации остаётся история об уничтожении крестьянина-собственника, которого обычно представляют русской версией американского фермера: человека самостоятельного и хозяйственного, способного, получив землю и свободу, накормить сначала собственную семью, затем страну, а при благоприятном стечении обстоятельств ещё и выйти со своей продукцией на мировой рынок.

Поэтому распад Советского Союза сопровождался большими ожиданиями, связанными с возрождением частного фермерства. Казалось, что колхозы исчезнут, земля обретёт настоящего хозяина, а сельское хозяйство, избавившись от планов и распоряжений, быстро перейдёт к более естественной модели развития. Спустя тридцать с лишним лет российская деревня выглядит иначе. Главными производителями стали крупные агрохолдинги, владеющие огромными земельными массивами и контролирующие переработку, причём многие из них тесно связаны с государственными программами и региональными администрациями. Советский агропромышленный комплекс сменился системой крупного капиталистического производства, сохранившей прежнюю тягу к концентрации ресурсов и административной поддержке.

На этом фоне оказалась забыта история Крестьянского союза СССР, возникшего в 1990 году. Про него до сих пор нет отдельной статьи даже в русской Википедии, хотя сама организация позволяет лучше понять, как советское сельское хозяйство пыталось приспособиться к политической свободе и надвигавшейся рыночной реформе.

Учредительный съезд Крестьянского союза СССР проходил в Москве с 11 по 13 июня 1990 года. Делегаты приняли устав и программные тезисы, после чего избрали председателем Василия Александровича Стародубцева, возглавлявшего крупное хозяйство в Тульской области и имевшего значительный авторитет среди руководителей колхозов. Союз объявлялся самостоятельной общественно-политической организацией, призванной защищать интересы работников сельского хозяйства.

Название могло создавать впечатление массового движения сельских жителей, однако основу Союза составляли руководители колхозов и совхозов вместе с директорами предприятий агропромышленного комплекса. Крестьянский союз СССР вырос из структур коллективного сельского хозяйства и стал формой корпоративного представительства огромного сектора советской экономики, начинавшего понимать, что прежние партийные механизмы больше не гарантируют ему финансирования, политического влияния и защиты перед радикальными реформаторами.

К концу 1980-х годов государственные органы постепенно утрачивали способность автоматически согласовывать интересы различных отраслей. Руководители предприятий создавали ассоциации и депутатские группы, стараясь самостоятельно участвовать в формировании новой экономической политики. Крестьянский союз СССР добивался сохранения государственной поддержки сельского хозяйства, пытался влиять на налоговую систему и включался в обсуждение земельной реформы. Уже 14 июня 1990 года Верховный Совет СССР рекомендовал союзным республикам учитывать предложения учредительного съезда при установлении налогов для колхозов и совхозов, благодаря чему новая организация почти сразу получила доступ к принятию хозяйственных решений.

Политическая эволюция Крестьянского союза СССР происходила быстро. За несколько месяцев отраслевое объединение превратилось в заметную силу, выступавшую за сохранение союзного государства и регулируемой аграрной экономики, опиравшейся на сильный центр. Василий Александрович Стародубцев поддержал Николая Ивановича Рыжкова на президентских выборах РСФСР, подписал обращение «Слово к народу», а в августе 1991 года вошёл в состав ГКЧП, представляя там организованный аграрный сектор.

Руководители колхозов входили в рыночную эпоху со своим представлением о будущем, рассчитывая сохранить крупное производство, государственную поддержку и контроль над ресурсами. Крестьянский союз СССР оказался коротким, но показательным эпизодом этого перехода.

Если вы хотите поступить в аспирантуру и писать диссертацию по советской истории можете написать мне в личные сообщения. В этом году 4 бюджетных места и ищу перспективных кандидатов!

"Место в президиуме"

Руководители колхозов входили в рыночную эпоху со своим представлением о будущем, рассчитывая сохранить крупное производство, государственную поддержку и контроль над ресурсами,

совершенно верно отмечает ув. Александр Фокин @USSResearch

Только это ведь не только руководителей колхозов касалось.
Экономист Леонид Григорьев, работавший в правительстве в начале 1990х, писал в своей книге «Хронология реформ»

«Я участвовал в нескольких дебатах в Верховном Совете России.
Там был замечательный парень лет сорока — директор большого вертолетного завода.
И ему очень нравилась идея либерализации цен, то, что он может цены назначать.
Ему очень нравилась идея, что он может назначать заработную плату, экспортировать свою продукцию.
Все ему очень нравилось, ему одно не нравилось: ликвидация Госснаба гарантированного государственного снабжения по «твёрдым» ценам.»

Собственно, вот так себе начальство реформы и представляло

Вообще же в 1980е была очень популярна теория, что вот мол в России есть множество предприимчивых людей, которым только советская власть не дает развернуться по-настоящему – а уж вот был бы капитализм, они бы себя показали. Причём речь шла не о расхитителях социалистической собственности – действительно, в стране было немало всяких оборотистых деятелей, которые занимались разными более-менее разрешенными небольшими бизнесами.
Одним из таких предпринимателей был Александр Паникин, автор книги «Записки русского фабриканта»
Паникин родился в 1950м, в 1978-м получил патент на индивидуальную трудовую деятельность (да, в СССР так можно было) и почти легально вел бизнес (он мастерил декоративные маски из гипса). Потом Паникин занялся шитьем и изготовлением бижутерии, а в 1987 году стал официальным «рублевым» миллионером (налоги платил).

Но в «новой РФ-реальности» Паникин олигархом не стал. Нет, он не бедствовал, но все свои бизнесы к началу 2000х сам Паникин оценивал в $30 миллионов.
В своей книге он в мельчайших деталях описывал свой бизнес в СССР, но о начале «девяностых» рассказывал гораздо более сдержанно, а потом – почти ничего..
Заканчивает же Паникин свою книгу так

…предлагаемый рыночный набор — не панацея от всех бед, это лишь необходимый инструмент для построения материального мира. Уничтожив государство, которое нас душило, новая власть ничего, в сущности, не предложила взамен. Дорвавшись до баснословных барышей, эти вороны будут клевать, пока их не разорвет. Мы же почти обескровлены. …. Промышленность, созданная трудом многих поколений, большей частью разрушена, а в другой части служит обогащению немногих, присваивающих себе богатства, принадлежащие всем. Отхватив самые лакомые куски, они безжалостны к соотечественникам...

Но.
В конце тех же 1980х был хороший анекдот -
«На Съезде народных депутатов (или КПСС), председатель говорит
-Товарищи, давайте определимся. Кто за социализм, пересядьте налево, кто за капитализм, пересядьте направо…
Все качаются влево, вправо, но остаются на своих местах
Председатель - товарищи, ну что же вы, пересаживайтесь…
- А мы, товарищ председатель, хотим работу, как при социализме, а магазины - как при капитализме
-Товарищи, в президиуме мест на всех не хватит!!!»

Да в "президиуме" мест на всех не хватило, да, но уж кому "было положено" - те получили все, что могли захотеть...

Институт всеобщей истории РАН и Государственный исторический музей-заповедник «Горки Ленинские» приглашают вас принять участие в III международной научной конференции «Социализм в ХХ веке: многообразие моделей и социокультурных практик», которая состоится 11 сентября 2026 г. в Научно-культурном центре «Музей В.И. Ленина» по адресу: Московская область, Ленинский городской округ, пгт. Горки Ленинские, улица Центральная, д. 1.

Конференция проводится в рамках проекта «Стабилизирующая роль России в системах международных отношений XIX – первой четверти XXI века: исторический опыт и уроки для современности», реализуемого на базе Института всеобщей истории РАН при финансовой поддержке Министерства науки и высшего образования Российской Федерации (соглашение № 075-15-2024-537)

В ходе работы конференции планируется обсуждение широкого круга вопросов, связанных с социалистической теорией, практикой, различиями моделей социализма в XX веке, революционными движениями, историей социалистических стран:

- Мировая система социализма;
- Левая идея в ХХ в.;
- Социализм – пространство культуры;
- Социалистический блок в условиях Холодной войны;
- XX съезд КПСС (1956 г.);
- Начало Перестройки (1986 г.)
- Революционное движение в Китае в первой половине ХХ в.;
- Китайское социалистическое строительство в ХХ в.



Конференция планируется в очном формате. Предусмотрена возможность дистанционного выступления.



Заявки на участие в редакторе WORD необходимо направить в Оргкомитет до 21 августа 2026 г. по адресу: socializmv20veke@mail.ru

Секретари оргкомитета: Мельниченко Татьяна Сергеевна; Пальчиков Дмитрий Дмитриевич.



В заявке необходимо указать:
Ф.И.О. участника
Ученая степень и звание
Аффилиация и занимаемая должность
Тема доклада (до 15 мин.) с краткой аннотацией (не более 200 слов)

Думаю, многие слышали про манкуртов: людей, которых лишили памяти и тем самым превратили в живой символ разрыва с собственным прошлым. Самый известный источник этого образа, конечно, роман Чингиза Айтматова «И дольше века длится день», где история о юноше, превращенном в манкурта, работает как один из главных нервов текста.

Я всегда относился к этому сюжету с некоторым сомнением. Не потому, что он слаб как литература; наоборот, у Айтматова это очень сильная сцена, почти готовая политическая метафора. Но сама технология пытки с сыромятной верблюжьей кожей, которая высыхает на голове пленника и якобы уничтожает память, каждый раз казалась мне слишком литературной. Тем удивительнее, что ее довольно часто пересказывают как реальный исторический факт.
Решил покопаться и обнаружил, что уже в 1985 году Катерина Кларк написала статью, где среди прочего разбирала происхождение этой легенды. И как раз здесь начинается самое интересное.

Несколько советских критиков утверждали, что легендарные сюжеты романа восходят к киргизскому эпосу «Манас». Казалось бы, удобная схема: Айтматов берет древний эпический материал, переводит его на язык советской литературы и создает образ манкурта как фигуру исторической памяти. Но Кларк пошла проверять этот тезис внимательнее. Она смотрела первичные публикации «Манаса», обращалась к вторичным исследованиям, сравнивала материал с другими центральноазиатскими эпическими текстами и консультировалась со специалистами Индианского университета.

Вывод у нее осторожный, но важный: легенда об Ана-Бейит, скорее всего, не имеет прямого прототипа в центральноазиатском эпосе. Кларк не нашла там описания пытки при помощи сжимающейся верблюжьей кожи. Более того, сам этот мотив показался ей ближе к сюжетам, которые связывали с коренными народами Северной Америки. При этом отдельные элементы айтматовской легенды действительно имеют эпические аналоги, но писатель меняет их функцию и приводит традиционный сюжет к другой развязке.

Отдельно любопытен сюжет с жуаньжуанями, которых Айтматов связывает с этой страшной практикой. Сами жуаньжуани были реальной исторической силой во Внутренней Азии примерно в V веке, однако сведения о них идут прежде всего из китайских источников, а вопрос об их точной этнической принадлежности остается дискуссионным. Кларк также подчеркивает, что нет уверенности в реальном подчинении киргизов жуаньжуанями. Иными словами, историческая рамка у Айтматова тоже оказывается гораздо менее прочной, чем кажется при первом чтении.

Даже происхождение слова «манкурт» не выглядит окончательно ясным. Кларк указывает на тюркские элементы и приводит значение kurt как «червь» во многих тюркских языках, но возможное толкование первой части слова как «дурной» или «злой» не подтверждается киргизским и казахским материалом. Получается, что и сама этимология остается предположением.

В итоге перед нами хороший пример того, как сильная литературная метафора постепенно начинает жить как якобы документальный факт. Айтматов создал образ, который оказался настолько точным для позднесоветского разговора о памяти, насилии и отрыве человека от собственного прошлого, что читателям захотелось видеть за ним древнюю практику. Но пока надежнее говорить иначе: манкурт у Айтматова, судя по статье Кларк, является авторской переработкой эпических мотивов, а не прямым описанием подтвержденного исторического обычая.