Я уже несколько раз признавался здесь в любви к языку Андрея Платонова. И прежде всего к «Котловану». Это вообще редкий случай, когда текст сначала притворяется производственным романом про стройку, землекопов и очередной великий план, а потом постепенно съезжает в какую-то тревожную фантасмагорию коллективного бессознательного 1930-х.

У Платонова ведь люди разговаривают так, будто газетная передовица, технический отчет, крестьянская речь и библейская притча внезапно оказались в одной голове. От этого возникает странное ощущение: герои вроде бы произносят советские лозунги, но звучат они как заклинания мира, который сам себя не понимает. И чем дальше читаешь, тем сильнее роман перестает быть про стройку котлована. Он становится текстом про пустоту, ожидание будущего и попытку построить счастье из языка инструкций.

«Котлован» можно читать просто ради платоновской интонации. Ради этих фраз, которые иногда смешат, иногда царапают, а иногда вообще останавливают чтение на полстраницы. Но удовольствие становится совсем другим, если знать исторический контекст: коллективизацию, слом деревни, культ индустриального будущего, появление нового советского языка, который еще не устоялся и потому звучал одновременно величественно и жутко.

Сейчас книжные клубы переживают какой-то неожиданный ренессанс, и это, по-моему, хорошая история. Потому что Платонов, наверное, один из тех авторов, которых особенно интересно читать именно вместе, проговаривая вслух странность его мира и его речи.

Если вам интересно, то вот ссылка на книжный клуб с писателем и культурологом Львом Наумовым, где будут читать и обсуждать «Котлован».

Евгений Слесарь в книге «Советский праздник: театрализация мифа» приводит сюжет, в котором вся советская борьба с религией внезапно выходит в березовую рощу.

После революции, затем снова при Хрущеве, власть искала замену церковным праздникам. Нужен был новый календарь, новая обрядность, новая сцена для коллективной жизни. Старые праздники нельзя было лишь запретить: их требовалось переписать. И вот в 1960 году появляется почти программная формула: «День зеленого друга, а не Троица».

Звучит как агитплакат, и он там действительно был. Василий Фомичев рисует для журнала «Культурно-просветительная работа» новый советский праздник природы. Не храм, а роща. Не иконы, а портреты передовиков. Не церковный обряд, а консультационный пункт, где объясняют правильное питание, хранение плодов и семян. Вместо Троицы предлагается экологическое воспитание. Берегите деревья, любите природу, живите по-новому.

Проблема, однако, в том, что новая форма слишком хорошо помнила старую.

Автор статьи обвинял Троицу в расточительстве природных богатств: будто бы праздник уничтожает деревья и вредит природе. Слесарь справедливо замечает: это была ложная оптика. В народной традиции троичные обряды связаны не с уничтожением природы, а с ее животворящей силой. Владимир Пропп объяснял особое место березы очень просто: она просыпается раньше многих деревьев, поэтому кажется носительницей особой силы роста. Эту силу и надо было символически взять в человеческий мир.

И вот советский праздник, задуманный как антирелигиозная альтернатива, сам выбирает березовую рощу. Арку украшают ветками и цветами. Проходы, коридоры, символические отверстия обрамляют зеленью. Поляна получает почти сакральную геометрию, хотя все слова вокруг уже другие. На транспарантах, стилизованных под старинные свитки, появляются новые «предания». По периметру стоят портреты передовиков, перемежаясь с плакатами о природе. Получается не церковь и не клуб, а странная советская капище-выставка: народный обряд, переодетый в язык культурно-просветительной работы.

Дальше начинается представление. Перед зрителями звучат фрагменты из русской литературы о природе. Появляется Королева полей, в режиссерской терминологии «материализованное понятие». Вместе с экспертом она отмечает заслуги передовиков, затем танец переводит праздник к главному действию. В центре поляны стоит береза.

Композиция выстроена как цепь вокально-пластических картин: «Дуб», «Кадриль», «Черемуха», «Ивушка», «Из-за острова на стрежень». Но сквозь советскую режиссуру проступает совсем древняя драматургия: мужское и женское начала, хоровод девушек, одинокий голос юноши, дерево как собеседник, невозможная встреча, ожидание суженого. В первой картине хоровод окружает «дуб», солист отвечает печальным голосом, и весь номер вдруг начинает жить по законам старого обряда, хотя называется уже новым праздником.

В этом и состоит парадокс. Советская власть хотела вытеснить Троицу, но для убедительности была вынуждена взять ее язык: березу, зелень, воду, хоровод, мотив встречи и разлуки, поминальную тень. Идеология меняла вывеску, а культурная память удерживала механизм праздника.

Получился «День зеленого друга». По документам: антирелигиозная инициатива, экологическое воспитание, борьба с устаревшими формами. По внутреннему устройству: та же Троица, только с передовиками, агитплакатом и консультацией по хранению семян.

Культурное воскресенье

Сходил в МХТ на постановку пьесы Николя Эрдмана «Самоубийца» (постановка хорошая и билеты доступные, так что рекомендую). Интересным решением оказалось использование переписки Станиславского и Сталина

Продолжу тему березы в позднем СССР. Она была не только в лесу и на праздник, но и в быту. Хочешь у себя дома сделать приватный уголок, можно использовать занавески, а если они будет в березовом стиле, то не только функционально, но и эстетически хорошо

Интересная история. На Авито продают фотоархив ЗИЛ. Цена прям скажем не маленькая - миллион рублей. В теории после закрытия завода документы могли или вынести или просто выкинуть.

Я бы конечно сам купил такое богатство, но думаю даже если сделаем сбор средств миллион не насобираем, а вот крупные институции могут выкупить. В идеале или культурный центр ЗИЛ или ЗИЛАРТ могли бы выкупить этот архив и сделать хороший цифровой проект.

КАМАЗ обычно вспоминают как большую стройку позднего социализма: Набережные Челны, конвейер, грузовики, ударная молодость, заводской город, собранный из бетона, металла и комсомольской энергии.

Но у этой истории есть своя героиня - камазонка. Так называли женщину работающую, самостоятельную, которая приезжала в Челны не «к строителям», а на стройку.

Советская власть давно обещала женское равенство. Плакат знал женщину у станка, женщину-инженера, женщину-ударницу. Но плакат редко спрашивал, как она сама видит свою жизнь. В 1991 году этот голос неожиданно прозвучал на КАМАЗе. По инициативе директора киновидеоцентра КамАЗа Евгении Шустерман завод вместе с Союзом кинематографистов СССР провел первый Всесоюзный кинофестиваль «Женский мир». Фестиваль показывал фильмы, снятые женщинами и про женщин. Обсуждали женский труд, положение женщин в обществе, сами фильмы и ту жизнь, которую обычно прятали за общей формулой «трудовой коллектив».

Получился точный позднесоветский парадокс: завод, символ грузовиков, конвейера и мужской силы, вдруг становится местом разговора о женской самостоятельности. Камазонка выходит из цеха на экран. Она уже не часть массовки при большой стройке, а отдельная фигура со своим опытом.

В 2025 году в казанской галерее «Смена» к этой истории вернулись как к архиву. И стало видно: «Женский мир» был не случайным фестивалем на изломе эпохи, а попыткой назвать то, что давно существовало в Набережных Челнах.

За один день цена выросла в 5 раз!!! Ситуации из серии ни себе, ни людям

5–7 ноября 2026 года будет международная конференция “Unionize the Science: Agency and Infrastructures of Knowledge in Eurasia, 20th–21st Centuries”.

Организуем разговор о науке в социалистическом и постсоциалистическом мире: не только об открытиях и великих ученых, а о лабораториях, институтах, университетах, научных городах, инфраструктурах, бюрократии, трансферах знаний и технологиях.

Ереван для такого разговора подходит идеально. В позднем СССР Армения была заметным научным центром, а сегодня здесь по-новому обсуждают советское научное наследие и его место в городской, культурной и институциональной памяти.

Ждем историков науки, STS-исследователей, историков позднего социализма, социологов, антропологов знания и всех, кому интересна история науки в Евразии XX–XXI веков.

Среди тем: научные города, большие проекты, атом, космос, кибернетика, компьютерные сети, университеты, институты, научное наследие, политическая экономия знания и культурные образы науки.

Подробнее про конференцию и подать заявку

За репост отдельное мерси!

В 1920 году в Петрограде прошел не ПМЭФ, а II Конгресс Коминтерна, который собрал людей со всего мира от Австрии до Явы

Тополиный пух, жара, июнь.

Тут неожиданно позвонили из одного СМИ и попросили рассказать почему в СССР сажали тополя. Решил краткое написать и в канал про это.

Тополь стал одним из самых распространённых деревьев советского города, потому что отвечал задачам массового озеленения. С ростом городов новые районы, промышленные зоны, дороги, школы, больницы и дворы нужно было быстро озеленять. Требовалась порода, которая быстро растёт, легко размножается, выдерживает пыль, дым, обрезку и городскую загазованность. Тополь хорошо подходил под эти условия.

В советской градостроительной литературе зелёные насаждения рассматривались как часть благоустройства, санитарии и планировки. Они должны были очищать воздух, создавать тень, улучшать микроклимат, отделять жилые кварталы от дорог и заводских территорий. Тополь использовали во дворах, на улицах, в скверах, парках, городских лесах, вдоль дорог, каналов, арыков, рек и водохранилищ.

Его главным преимуществом была скорость роста. Новый район после строительства часто выглядел пустым и пыльным, а тополь за несколько лет давал заметную зелёную массу. Он легко размножался черенками, выращивался в питомниках, хорошо переносил формировку кроны. Поэтому его можно было высаживать большими партиями и быстро менять облик улиц и дворов.

Масштаб распространения был значительным. По данным, которые приводит А. П. Царев, до 1952 года тополя составляли около 21% деревьев Москвы, в районах Ленинграда — от 15 до 47%, в Ташкенте — около 30%. В Воронеже в 1950-е годы на тополь приходилось около 25% зелёных насаждений, позднее — свыше 50%.

Проблема тополиного пуха была связана с женскими растениями. Для городского озеленения лучше подходили мужские клоны, которые не дают пуха. Специалисты это понимали, но на практике посадочный материал часто подбирали неточно. Поэтому в городах распространились пухообразующие тополя, ставшие заметной бытовой проблемой.

Часто можно услышать про мудрость Сталина в вопросах высаживания тополя, но это легенда, которая связана с тем, что пропагандировали Сталинский план преобразования природы. В реальностью за внедрением тополей стояли эксперты из разных сфер

Коллеги из канала Бар Ульбрихта сделали хороший материал о малоизвестной странице советско-германских отношений и становления социалистического лагеря.

Кризис 1953 года в ГДР часто вспоминают как рабочее восстание. Но за ним стояла куда более сложная история: ускоренное строительство социализма, давление на деревню, рост норм выработки, дефицит, советское влияние и попытка удержать систему, которая уже начала давать трещины.

Это важный эпизод для понимания того, как складывался Восточный блок: не как монолитная конструкция, а как пространство постоянных напряжений между идеологией, бюрократией и реальной жизнью людей.

Была такая советская детская легенда: если насушить комаров и принести их в аптеку, то за полную трехлитровую банку можно получить приличные деньги. В особо роскошных версиях мифа обещали уже не деньги, а «Волгу».

И вот Михаил, подписчик канала, прислал замечательный документ, где видны, кажется, реальные истоки этой легенды. Газета «Пролетарский путь», 6 августа 1928 года. Рубрика «Уголок здоровья». Заголовок: «Как “охотиться” на малярийных комаров».

Тут еще нет никакой «Волги», понятно, до нее далеко. Зато есть вполне серьезная санитарная кампания. Малярия в 1920-е годы была не страшилкой, а реальной болезнью, с которой нужно было бороться. Поэтому населению объясняли, как искать зимующих комаров, где они прячутся, чем малярийный комар отличается от обычного и куда потом отправлять добычу.

Особенно хороша инструкция. Комара надо поймать, положить в коробку или пузырек, отделить малярийного от обычного бумагой или ватой и приложить записку: когда, где и в каком помещении он пойман. Дальше все это отправлялось на исследование. В борьбу с комарами предлагали вовлечь даже школьников.

Так санитарная практика легко превращается в фольклор. Было: поймай комара и помоги врачу понять, где распространяется малярия. Стало: собери банку сушеных комаров, отнеси в аптеку и получи награду.