Будучи в Петербурге, узнал любопытный исторический факт, о котором раньше не слышал. Возможно, самим петербуржцам он знаком лучше.
Оказывается, нынешние Гороховая улица и Софийская когда-то мыслились как части одной большой магистрали. До войны их планировали соединить в единую улицу Дзержинского, которая должна была связать центр Ленинграда с южным направлением, фактически вытягивая город в сторону Колпино. За этим стояла одна из ключевых градостроительных идей 1930-х годов: развитие Ленинграда на юг и постепенное смещение нового городского центра к нынешней Московской площади.
И даже сейчас по карте видно, что это по сути прямая линия длинной 10 км.
Оказывается, нынешние Гороховая улица и Софийская когда-то мыслились как части одной большой магистрали. До войны их планировали соединить в единую улицу Дзержинского, которая должна была связать центр Ленинграда с южным направлением, фактически вытягивая город в сторону Колпино. За этим стояла одна из ключевых градостроительных идей 1930-х годов: развитие Ленинграда на юг и постепенное смещение нового городского центра к нынешней Московской площади.
И даже сейчас по карте видно, что это по сути прямая линия длинной 10 км.
🔥28❤19👍13
С большим интересом сходил в Центр истории автотранспорта Ленинграда. Место, как мне кажется, совершенно особое.
Коллекцию с 2014 года собирают сотрудники СПб ГУП «Пассажиравтотранс», и по масштабу она действительно производит сильное впечатление. Больше ста единиц техники, свыше 15 тысяч предметов и документов, и при этом особенно важно, что автомобили здесь не превращены в мертвые экспонаты. Все они на ходу. Это, конечно, сразу меняет восприятие: перед тобой не просто красивая оболочка прошлого, а техника, которая сохраняет свою рабочую природу.
Хотя в собрании есть и легковые, и грузовые машины, главный интерес у меня вызвали автобусы разных лет. Именно в них история города ощущается особенно остро. Не как абстрактный рассказ о модернизации, а как очень конкретный опыт повседневности: как люди ехали, где сидели, сколько места было в салоне, как выглядел городской комфорт, каким был сам ритм поездки. Отдельно приятно, что в автобусы можно зайти, посидеть внутри и буквально почувствовать себя пассажиром другой эпохи. Такой контакт с вещью работает сильнее многих объяснений.
Особый плюс этого места, Денис Шаляпин. Когда экскурсию ведет человек, который сам работал шофером, разговор сразу приобретает другую плотность. Исчезает музейная стерильность и появляется живая профессиональная память. В итоге получается не просто набор фактов, а очень точный рассказ человека, который понимает эту технику не снаружи, а изнутри. Сейчас он, без преувеличения, великолепный экскурсовод.
И отдельно хочу сказать спасибо Ретро Даше за приглашение
Коллекцию с 2014 года собирают сотрудники СПб ГУП «Пассажиравтотранс», и по масштабу она действительно производит сильное впечатление. Больше ста единиц техники, свыше 15 тысяч предметов и документов, и при этом особенно важно, что автомобили здесь не превращены в мертвые экспонаты. Все они на ходу. Это, конечно, сразу меняет восприятие: перед тобой не просто красивая оболочка прошлого, а техника, которая сохраняет свою рабочую природу.
Хотя в собрании есть и легковые, и грузовые машины, главный интерес у меня вызвали автобусы разных лет. Именно в них история города ощущается особенно остро. Не как абстрактный рассказ о модернизации, а как очень конкретный опыт повседневности: как люди ехали, где сидели, сколько места было в салоне, как выглядел городской комфорт, каким был сам ритм поездки. Отдельно приятно, что в автобусы можно зайти, посидеть внутри и буквально почувствовать себя пассажиром другой эпохи. Такой контакт с вещью работает сильнее многих объяснений.
Особый плюс этого места, Денис Шаляпин. Когда экскурсию ведет человек, который сам работал шофером, разговор сразу приобретает другую плотность. Исчезает музейная стерильность и появляется живая профессиональная память. В итоге получается не просто набор фактов, а очень точный рассказ человека, который понимает эту технику не снаружи, а изнутри. Сейчас он, без преувеличения, великолепный экскурсовод.
И отдельно хочу сказать спасибо Ретро Даше за приглашение
❤31👍22🔥13
Напомню, что сегодня в 19-00 в музее Иосифа Бродского будет презентация книги "Сделано в СССР".
Участники презентации:
Рамина Абилова, научный сотрудник Лаборатории визуальной истории НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге;
Александр Фокин, научный сотрудник НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге, доцент Президентской академии, автор telegram-канала USSResearch;
Дмитрий Козлов, историк позднесоветской культуры, НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге.
Вход бесплатный, но нужно забронировать билет
Участники презентации:
Рамина Абилова, научный сотрудник Лаборатории визуальной истории НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге;
Александр Фокин, научный сотрудник НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге, доцент Президентской академии, автор telegram-канала USSResearch;
Дмитрий Козлов, историк позднесоветской культуры, НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге.
Вход бесплатный, но нужно забронировать билет
❤17👍8🔥3
Одна из тем, которая меня особенно занимает, это связь прошлого и медиа. Обычно, когда об этом говорят, имеют в виду прежде всего нарративные формы: учебники, фильмы, книги, игры, где история разворачивается как сюжет, как рассказ, как последовательность событий и интерпретаций. Это привычная логика. Прошлое там нужно прочитать, увидеть, прослушать, пережить как историю.
Но меня всё больше интересуют и другие формы. Что происходит, когда прошлое перестаёт быть только рассказом и начинает входить в материальную среду, в вещь, в предмет, в форму, которую можно не просто интерпретировать, а буквально носить на себе. Недавно увидел проект Анастасии Качаловой, где память о сталинском периоде становится основой для дизайна одежды. Я бы, пожалуй, не называл это модой в обычном смысле слова. Это ближе к современному искусству, чем к гардеробу или масс-маркету. Да и при всей популярности оверсайза в таком костюме вряд ли просто выйдешь на улицу. Но сама идея упаковать прошлое в одежду кажется мне очень сильной.
В центре проекта, авторский халат, выросший из работы с историей посёлка Аджером в Республике Коми. Сегодня это обычный населённый пункт в пятидесяти километрах от Сыктывкара. Но в 1930-е годы здесь находилось центральное отделение Локчимлага, одного из лагерей системы ГУЛАГ. И здесь возникает самый тревожный узел всей истории. В бывших лагерных бараках, караулках, административных зданиях и даже в доме начальника лагеря, который местные называли «Кремлём», теперь живут люди. Причём, если верить собранным свидетельствам, сама атмосфера этих мест, память о происходившем в их стенах насилии, как будто не производит на повседневную жизнь почти никакого видимого эффекта. Это и есть то, что можно назвать непрожитой коллективной памятью. Травма не проговорена, не встроена в общественный язык, не переработана, а потому не исчезает, а оседает в материальной среде.
На этом фоне особенно важной оказывается история художника Евгения Додонова, бывшего заключённого, прошедшего лагерь с 1941 по 1956 год. Лагерный опыт не только не отпустил его после освобождения, но, судя по всему, определил сам режим его дальнейшего существования. Он продолжал рисовать, потому что творчество, видимо, оставалось способом удержаться. Но одновременно всю жизнь прятал свои работы под матрасом, опасаясь, что их отнимут. Страх пережил сам лагерь. После его смерти дома нашли одиннадцать картин и сто восемь больших рисунков, почти все на лагерную тему. Получается страшная и точная формула: человек вышел из лагеря, но лагерь не вышел из человека.
В этом проекте меня задевает не только тема памяти как таковой, но и способ её перевода. Прошлое здесь не рассказывается в лоб. Оно не сводится к экспликации, не превращается в очередной правильный текст о репрессиях. Оно входит в ткань, в крой, в поверхность вещи. И тем самым меняет сам режим восприятия. История становится не только знанием, но и почти телесным опытом. Не случайно именно одежда оказывается здесь таким сильным медиумом. Одежда всегда ближе к человеку, чем музейная витрина. Она касается тела, организует осанку, задаёт дистанцию между внутренним и внешним. Поэтому, когда память о насилии переводится в одежду, возникает не просто художественный объект, а очень плотный способ говорить о прошлом без привычной риторики.
Наверное, именно поэтому этот проект так хорошо отзывается у меня на фоне работы с темой материальности, которой я довольно плотно занимался в процессе подготовки нашей коллективной монографии «Сделано в СССР». Там для меня было важно понять простую, но не такую уж очевидную вещь: история живёт не только в текстах, идеях и больших политических решениях, но и в вещах, в их форме, фактуре, способе использования, в том, как они организуют повседневность и закрепляют определённый опыт. Предметы не просто окружают человека. Они хранят социальные отношения, страхи, привычки, мечты и невысказанную память. Поэтому перевод прошлого в вещь, а тем более в одежду, это не декоративный жест, а вполне серьёзный способ разговора с историей.
Но меня всё больше интересуют и другие формы. Что происходит, когда прошлое перестаёт быть только рассказом и начинает входить в материальную среду, в вещь, в предмет, в форму, которую можно не просто интерпретировать, а буквально носить на себе. Недавно увидел проект Анастасии Качаловой, где память о сталинском периоде становится основой для дизайна одежды. Я бы, пожалуй, не называл это модой в обычном смысле слова. Это ближе к современному искусству, чем к гардеробу или масс-маркету. Да и при всей популярности оверсайза в таком костюме вряд ли просто выйдешь на улицу. Но сама идея упаковать прошлое в одежду кажется мне очень сильной.
В центре проекта, авторский халат, выросший из работы с историей посёлка Аджером в Республике Коми. Сегодня это обычный населённый пункт в пятидесяти километрах от Сыктывкара. Но в 1930-е годы здесь находилось центральное отделение Локчимлага, одного из лагерей системы ГУЛАГ. И здесь возникает самый тревожный узел всей истории. В бывших лагерных бараках, караулках, административных зданиях и даже в доме начальника лагеря, который местные называли «Кремлём», теперь живут люди. Причём, если верить собранным свидетельствам, сама атмосфера этих мест, память о происходившем в их стенах насилии, как будто не производит на повседневную жизнь почти никакого видимого эффекта. Это и есть то, что можно назвать непрожитой коллективной памятью. Травма не проговорена, не встроена в общественный язык, не переработана, а потому не исчезает, а оседает в материальной среде.
На этом фоне особенно важной оказывается история художника Евгения Додонова, бывшего заключённого, прошедшего лагерь с 1941 по 1956 год. Лагерный опыт не только не отпустил его после освобождения, но, судя по всему, определил сам режим его дальнейшего существования. Он продолжал рисовать, потому что творчество, видимо, оставалось способом удержаться. Но одновременно всю жизнь прятал свои работы под матрасом, опасаясь, что их отнимут. Страх пережил сам лагерь. После его смерти дома нашли одиннадцать картин и сто восемь больших рисунков, почти все на лагерную тему. Получается страшная и точная формула: человек вышел из лагеря, но лагерь не вышел из человека.
В этом проекте меня задевает не только тема памяти как таковой, но и способ её перевода. Прошлое здесь не рассказывается в лоб. Оно не сводится к экспликации, не превращается в очередной правильный текст о репрессиях. Оно входит в ткань, в крой, в поверхность вещи. И тем самым меняет сам режим восприятия. История становится не только знанием, но и почти телесным опытом. Не случайно именно одежда оказывается здесь таким сильным медиумом. Одежда всегда ближе к человеку, чем музейная витрина. Она касается тела, организует осанку, задаёт дистанцию между внутренним и внешним. Поэтому, когда память о насилии переводится в одежду, возникает не просто художественный объект, а очень плотный способ говорить о прошлом без привычной риторики.
Наверное, именно поэтому этот проект так хорошо отзывается у меня на фоне работы с темой материальности, которой я довольно плотно занимался в процессе подготовки нашей коллективной монографии «Сделано в СССР». Там для меня было важно понять простую, но не такую уж очевидную вещь: история живёт не только в текстах, идеях и больших политических решениях, но и в вещах, в их форме, фактуре, способе использования, в том, как они организуют повседневность и закрепляют определённый опыт. Предметы не просто окружают человека. Они хранят социальные отношения, страхи, привычки, мечты и невысказанную память. Поэтому перевод прошлого в вещь, а тем более в одежду, это не декоративный жест, а вполне серьёзный способ разговора с историей.
❤18👎9👍8😢3🤯1
18+
Советский дефицит, как известно, касался не только товаров, но и самого пространства частной жизни. И это хорошо видно по таким почти анекдотическим, но очень показательным сюжетам. В позднесталинском и послесталинском СССР такси оказывалось не просто транспортом, не просто способом достать алкоголь после закрытия магазинов, но и временной заменой гостиницы, съемной комнаты и вообще любой территории, где можно было бы уединиться.
Проблема была вполне системной. Для любовных встреч подходящих мест в советском городе почти не существовало. В гостиницу без штампа в паспорте не поселят, посуточная аренда жилья как массовая практика почти отсутствует, коммунальная квартира делает приватность роскошью, а подъезд, двор или парк слишком зависимы от времени года, случайных свидетелей и общего уровня везения. Поэтому любые промежуточные пространства, где можно было купить хотя бы час уединения, быстро приобретали особую ценность. Такси в этой логике становилось чем-то гораздо большим, чем просто машиной.
В этом смысле очень выразителен документ из сборника «На “краю” советского общества. Социальные маргиналы как объект государственной политики. 1945-1960-е гг.». Среди описаний практик проституции там прямо упоминаются автомобили такси, в которых «совершают половые акты во время проезда по городу или в пригородах, где шофер выходит из машины на время совершения полового акта».
Показательно и то, что этот дефицит сразу порождал собственную теневую экономику. Пространство уединения превращалось в услугу, а услуга, в риск, в обмен, в криминальную возможность. В приведенном случае две женщины, во время сексуального контакта клиента с одной из них, обворовывают гражданина Польши. То есть такси здесь одновременно и транспорт, и место сексуальной сделки, и сцена преступления. Очень советская многослойность
Мой друг сказал мне: «Мы с тобою Боддисатвы»
Я ответил: «Побежали за водкой в такси!»
Советский дефицит, как известно, касался не только товаров, но и самого пространства частной жизни. И это хорошо видно по таким почти анекдотическим, но очень показательным сюжетам. В позднесталинском и послесталинском СССР такси оказывалось не просто транспортом, не просто способом достать алкоголь после закрытия магазинов, но и временной заменой гостиницы, съемной комнаты и вообще любой территории, где можно было бы уединиться.
Проблема была вполне системной. Для любовных встреч подходящих мест в советском городе почти не существовало. В гостиницу без штампа в паспорте не поселят, посуточная аренда жилья как массовая практика почти отсутствует, коммунальная квартира делает приватность роскошью, а подъезд, двор или парк слишком зависимы от времени года, случайных свидетелей и общего уровня везения. Поэтому любые промежуточные пространства, где можно было купить хотя бы час уединения, быстро приобретали особую ценность. Такси в этой логике становилось чем-то гораздо большим, чем просто машиной.
В этом смысле очень выразителен документ из сборника «На “краю” советского общества. Социальные маргиналы как объект государственной политики. 1945-1960-е гг.». Среди описаний практик проституции там прямо упоминаются автомобили такси, в которых «совершают половые акты во время проезда по городу или в пригородах, где шофер выходит из машины на время совершения полового акта».
Показательно и то, что этот дефицит сразу порождал собственную теневую экономику. Пространство уединения превращалось в услугу, а услуга, в риск, в обмен, в криминальную возможность. В приведенном случае две женщины, во время сексуального контакта клиента с одной из них, обворовывают гражданина Польши. То есть такси здесь одновременно и транспорт, и место сексуальной сделки, и сцена преступления. Очень советская многослойность
❤28😁24👍7😱7🔥4👎2
На этой неделе у меня сразу два события, так что буду очень рад увидеться офлайн.
9 апреля в 19:00 в Музее Москвы поговорим о советской материальности. Не как о наборе отдельных артефактов, а как о части истории города: московских улиц, домов, учреждений, квартир, маршрутов и повседневных привычек. В такой оптике вещи становятся важным источником для понимания того, как жила Москва, как менялась городская среда и каким образом материальный мир формировал опыт горожан. Отдельно хочется обсудить и то, как эти вещи продолжают жить в постсоветском городе. После распада СССР они никуда не исчезли, а остались в бытовой среде, в визуальном облике Москвы, в памяти жителей и в новых культурных контекстах.
10 апреля в 17:15 буду выступать на non/fictioN весна. Ищите нас в зале № 1. Вместе с Ириной Глущенко и Леной Малой будем презентовать и подписывать книгу, почти как взрослые и уважаемые авторы.
Приходите, буду очень рад всех видеть.
PS Фото с презентации в музее Бродского
9 апреля в 19:00 в Музее Москвы поговорим о советской материальности. Не как о наборе отдельных артефактов, а как о части истории города: московских улиц, домов, учреждений, квартир, маршрутов и повседневных привычек. В такой оптике вещи становятся важным источником для понимания того, как жила Москва, как менялась городская среда и каким образом материальный мир формировал опыт горожан. Отдельно хочется обсудить и то, как эти вещи продолжают жить в постсоветском городе. После распада СССР они никуда не исчезли, а остались в бытовой среде, в визуальном облике Москвы, в памяти жителей и в новых культурных контекстах.
10 апреля в 17:15 буду выступать на non/fictioN весна. Ищите нас в зале № 1. Вместе с Ириной Глущенко и Леной Малой будем презентовать и подписывать книгу, почти как взрослые и уважаемые авторы.
Приходите, буду очень рад всех видеть.
PS Фото с презентации в музее Бродского
❤24👍6🔥6
Читаешь иногда советские документы, причём не подпольные, не кухонные, а вполне официальные, и ловишь себя на странной мысли: в некоторых точках советская система порой выглядела менее стерильной, чем многое вокруг нас сегодня. Не свободной, конечно, в полном смысле слова, но местами способной производить неожиданный зазор, непредсказуемость.
Хороший пример, выборы на Первый съезд художников СССР в 1956 году. Сама история уже любопытна. Все знают общую рамку: после 1932 года власть последовательно создавала творческие союзы как инструмент организации и контроля над интеллигенцией. С Союзом художников, однако, вышло не так гладко. Формально его оформили в 1939 году, но дальше вмешалась война, и получилось почти абсурдно: союз есть, а съезда нет. После войны ситуация тоже не прояснилась. Слишком много накопилось противоречий, и внутри художественной среды, и между художниками и начальством, и между разными группами самих начальников. В результате съезд всё откладывался и откладывался.
И вот только в 1956 году дело наконец дошло до выборов. Казалось бы, при такой конструкции результат должен быть полностью выверен: нужные люди проходят, заслуженные фигуры занимают положенные места, аппарат демонстрирует управляемость. Но тут происходит сбой. Целый ряд вполне статусных художников и функционеров от искусства просто не избирают. То есть система, которая вроде бы должна была лишь оформить заранее принятый результат, внезапно выдала нечто похожее на реальное волеизъявление, пусть и в очень ограниченной, корпоративной форме.
Меня в таких сюжетах цепляет именно это. Советская система, при всей своей жесткости, не всегда работала как идеально герметичный механизм. В ней оставались зоны трения, где можно было провалить начальственно одобренную фигуру, прокатить заслуженного мастера или испортить красиво задуманный сценарий. И в этом смысле она иногда оказывается сложнее, чем привычная картинка тотального контроля, где всё всегда заранее решено и никто ни на что не влияет.
Хороший пример, выборы на Первый съезд художников СССР в 1956 году. Сама история уже любопытна. Все знают общую рамку: после 1932 года власть последовательно создавала творческие союзы как инструмент организации и контроля над интеллигенцией. С Союзом художников, однако, вышло не так гладко. Формально его оформили в 1939 году, но дальше вмешалась война, и получилось почти абсурдно: союз есть, а съезда нет. После войны ситуация тоже не прояснилась. Слишком много накопилось противоречий, и внутри художественной среды, и между художниками и начальством, и между разными группами самих начальников. В результате съезд всё откладывался и откладывался.
И вот только в 1956 году дело наконец дошло до выборов. Казалось бы, при такой конструкции результат должен быть полностью выверен: нужные люди проходят, заслуженные фигуры занимают положенные места, аппарат демонстрирует управляемость. Но тут происходит сбой. Целый ряд вполне статусных художников и функционеров от искусства просто не избирают. То есть система, которая вроде бы должна была лишь оформить заранее принятый результат, внезапно выдала нечто похожее на реальное волеизъявление, пусть и в очень ограниченной, корпоративной форме.
Меня в таких сюжетах цепляет именно это. Советская система, при всей своей жесткости, не всегда работала как идеально герметичный механизм. В ней оставались зоны трения, где можно было провалить начальственно одобренную фигуру, прокатить заслуженного мастера или испортить красиво задуманный сценарий. И в этом смысле она иногда оказывается сложнее, чем привычная картинка тотального контроля, где всё всегда заранее решено и никто ни на что не влияет.
❤46👍34
Листаю журнал «Коммунист» за 1990 год и натыкаюсь на статью Выдрина (он потом станет заметной фигурой) «Предвыборная борьба и политические технологии».
Это, кажется, один из первых серьёзных текстов на русском языке, где политический маркетинг разбирается как отдельная дисциплина. Человек буквально придумывает язык прямо на ходу — как работать с электоральными группами, что такое конкретная платформа, зачем иерархизировать мнения избирателей.
Контекст: весна 1989-го, первые живые выборы народных депутатов СССР. КПСС вдруг обнаруживает, что административного ресурса мало — надо убеждать. Аппаратчики в растерянности: «неноменклатурные» кандидаты побеждают. Выдрин описывает почти анекдотические сцены — партийные работники стоят на митингах с транспарантами, но в казённых пиджаках, по которым их сразу вычисляют. Имиджелогия нужна здесь и сейчас, объясняет он, и это не шутка.
Всё это не умерло вместе с СССР. Отсюда потом и вырастает одна из самых узнаваемых фигур постсоветского пространства, политолог как практик власти. Они придумывали, как делать выборы, при которых формально есть конкуренция — а содержательно управляемый процесс.
Сейчас в разговорах всё чаще звучит простая мысль: политтехнолог как профессия — в прошлом. Зачем сложные стратегии и социология, если нужный результат проще получить административно? Конкуренция схлопнулась — и профессия потеряла предмет.
Остап Бендер в своё время переквалифицировался в управдомы — не от хорошей жизни, просто великие комбинации перестали работать. Политологам сегодня предлагают примерно то же: стать «социальными архитекторами», заниматься идентичностями, мягкими смыслами.
Выдрин в финале своей статьи писал, что без реальной демократизации никакой политический маркетинг ситуацию не исправит. Он имел в виду одно. Но вышло пророчеством совсем о другом.
Это, кажется, один из первых серьёзных текстов на русском языке, где политический маркетинг разбирается как отдельная дисциплина. Человек буквально придумывает язык прямо на ходу — как работать с электоральными группами, что такое конкретная платформа, зачем иерархизировать мнения избирателей.
Контекст: весна 1989-го, первые живые выборы народных депутатов СССР. КПСС вдруг обнаруживает, что административного ресурса мало — надо убеждать. Аппаратчики в растерянности: «неноменклатурные» кандидаты побеждают. Выдрин описывает почти анекдотические сцены — партийные работники стоят на митингах с транспарантами, но в казённых пиджаках, по которым их сразу вычисляют. Имиджелогия нужна здесь и сейчас, объясняет он, и это не шутка.
Всё это не умерло вместе с СССР. Отсюда потом и вырастает одна из самых узнаваемых фигур постсоветского пространства, политолог как практик власти. Они придумывали, как делать выборы, при которых формально есть конкуренция — а содержательно управляемый процесс.
Сейчас в разговорах всё чаще звучит простая мысль: политтехнолог как профессия — в прошлом. Зачем сложные стратегии и социология, если нужный результат проще получить административно? Конкуренция схлопнулась — и профессия потеряла предмет.
Остап Бендер в своё время переквалифицировался в управдомы — не от хорошей жизни, просто великие комбинации перестали работать. Политологам сегодня предлагают примерно то же: стать «социальными архитекторами», заниматься идентичностями, мягкими смыслами.
Выдрин в финале своей статьи писал, что без реальной демократизации никакой политический маркетинг ситуацию не исправит. Он имел в виду одно. Но вышло пророчеством совсем о другом.
👍31🤯9❤7🔥6😁6
Уважаемый Александр Файб нашел хороший плакат времен НЭПа про чаевые
Но это история началась еще до прихода большевиков к власти. После свержения самодержавия начался процесс формирования различных рабочих союзов в том числе и работников общепита. Одной из главных проблем они видели в нестабильном доходе, который зависел от доброты клиента. Поэтому чаевые стали восприниматься как подачка унижающая достоинства работника.
30 июня 1917 года в Петрограде началась забастовка официантов и прошла демонстрация профсоюза трактирных служащих в их поддержку. На фотографии можно разглядеть плакат - Долой чаевые подачки, официанты — граждане.
Но это история началась еще до прихода большевиков к власти. После свержения самодержавия начался процесс формирования различных рабочих союзов в том числе и работников общепита. Одной из главных проблем они видели в нестабильном доходе, который зависел от доброты клиента. Поэтому чаевые стали восприниматься как подачка унижающая достоинства работника.
30 июня 1917 года в Петрограде началась забастовка официантов и прошла демонстрация профсоюза трактирных служащих в их поддержку. На фотографии можно разглядеть плакат - Долой чаевые подачки, официанты — граждане.
🔥70😁11❤8😱4👍3
продолжу тему чаевых довольно известной историей, хотя в ее реальность слабо верю
Лев Троцкий не признавал чаевых — во всяком случае, так гласит эта история. Весной 1917 года, когда он десять недель жил в Бронксе, он обедал в кафе, где собирались еврейские эмигранты. Там он не только сам отказывался оставлять на чай, но и убеждал других посетителей поступать так же. Официантам это, разумеется, не нравилось, и в отместку они проливали на него суп. Но Троцкий оставался невозмутим. В конце концов официанты и вовсе отказались его обслуживать — и, как ни странно, именно этого он и добивался. По его убеждению, чаевые лишь поддерживали несправедливую систему трудовых отношений. Если бы официантам платили достаточно, надобность в чаевых отпала бы сама собой. А до тех пор, считал он, им следовало просто отказаться выполнять свою работу.
Лев Троцкий не признавал чаевых — во всяком случае, так гласит эта история. Весной 1917 года, когда он десять недель жил в Бронксе, он обедал в кафе, где собирались еврейские эмигранты. Там он не только сам отказывался оставлять на чай, но и убеждал других посетителей поступать так же. Официантам это, разумеется, не нравилось, и в отместку они проливали на него суп. Но Троцкий оставался невозмутим. В конце концов официанты и вовсе отказались его обслуживать — и, как ни странно, именно этого он и добивался. По его убеждению, чаевые лишь поддерживали несправедливую систему трудовых отношений. Если бы официантам платили достаточно, надобность в чаевых отпала бы сама собой. А до тех пор, считал он, им следовало просто отказаться выполнять свою работу.
😁56👍12🔥12❤4
Получил новую книгу НЛО Стивена Биттнера «История вина в стране царей и комиссаров». Честно говоря, ждал более обстоятельного исследования, но в книге все равно есть наблюдения, за которые сразу цепляется взгляд.
Один из самых выразительных сюжетов связан с советским вином середины 1960-х. Подавляющая его часть, 97%, продавалась на разлив: красное или белое, крепленое или обычное, сладкое или сухое. Покупатель мог лишь очень приблизительно понять, откуда это вино, но почти ничего не узнавал ни о сорте, ни об урожае, ни о вкусовом профиле, ни о том, с чем его вообще следует пить. И в этом, пожалуй, скрыта важная особенность советской модели потребления: вино в СССР было, но культуры вина почти не было.
Это различие принципиально. Производить много вина еще не значит воспитать вкус к нему. В Советском Союзе существовали ученые, агрономы, инженеры, технологи, то есть люди, которые умели вино делать. Но почти не было тех, кто учил бы о нем говорить, различать, сравнивать, ценить. Не было развитой фигуры винного критика, почти не было литературы о вкусе, о качестве, о нюансах. Получается любопытная конструкция: массовый продукт есть, а языка для его осмысления почти нет. Как будто само внимание к оттенкам вкуса считалось чем-то избыточным, почти подозрительным.
Тем интереснее поворот конца 1960-х. Именно тогда часть виноделов и руководителей отрасли начинает осторожно сдвигать систему от количества к качеству. Появляется акцент на марочном вине, на выдержке, на сортовых и региональных различиях, на этикетке как носителе смысла, а не просто маркировке тары. Это был уже другой жест. Не просто продать алкоголь, а выделить вино как особый продукт, который требует описания, репутации и, шире, культурной рамки.
Интересно, что американский эсперт путешествующий по СССР писал, что советским винам не хватало сортовой отличительности: «Пино» было неотличимо от «Каберне», «Алиготе» было похоже на «Совиньон-блан», а в Грузии, где сохранялась региональная маркировка, «Киндзмараули» было похоже на «Ахашени». Последнее, пожалуй, неудивительно, учитывая, что и то и другое — красное полусладкое вино из саперави. Но тогда о чем же еще должно говорить название местности, если не о различии во вкусе?
Один из самых выразительных сюжетов связан с советским вином середины 1960-х. Подавляющая его часть, 97%, продавалась на разлив: красное или белое, крепленое или обычное, сладкое или сухое. Покупатель мог лишь очень приблизительно понять, откуда это вино, но почти ничего не узнавал ни о сорте, ни об урожае, ни о вкусовом профиле, ни о том, с чем его вообще следует пить. И в этом, пожалуй, скрыта важная особенность советской модели потребления: вино в СССР было, но культуры вина почти не было.
Это различие принципиально. Производить много вина еще не значит воспитать вкус к нему. В Советском Союзе существовали ученые, агрономы, инженеры, технологи, то есть люди, которые умели вино делать. Но почти не было тех, кто учил бы о нем говорить, различать, сравнивать, ценить. Не было развитой фигуры винного критика, почти не было литературы о вкусе, о качестве, о нюансах. Получается любопытная конструкция: массовый продукт есть, а языка для его осмысления почти нет. Как будто само внимание к оттенкам вкуса считалось чем-то избыточным, почти подозрительным.
Тем интереснее поворот конца 1960-х. Именно тогда часть виноделов и руководителей отрасли начинает осторожно сдвигать систему от количества к качеству. Появляется акцент на марочном вине, на выдержке, на сортовых и региональных различиях, на этикетке как носителе смысла, а не просто маркировке тары. Это был уже другой жест. Не просто продать алкоголь, а выделить вино как особый продукт, который требует описания, репутации и, шире, культурной рамки.
Интересно, что американский эсперт путешествующий по СССР писал, что советским винам не хватало сортовой отличительности: «Пино» было неотличимо от «Каберне», «Алиготе» было похоже на «Совиньон-блан», а в Грузии, где сохранялась региональная маркировка, «Киндзмараули» было похоже на «Ахашени». Последнее, пожалуй, неудивительно, учитывая, что и то и другое — красное полусладкое вино из саперави. Но тогда о чем же еще должно говорить название местности, если не о различии во вкусе?
👍34🔥13❤7😁3🤯1