Forwarded from Новый разночинец
👆Если серьезно, то тема актуальная. Прослушал рецензию с канала «Цифровая история» на новую книгу Д. Травина «Как мы жили в СССР». Е. Яковлев и Я. Рабкин высказывают впечатления о книге и критикуют автора за то, что он ключевые проблемы СССР видит в нехватке потребительских товаров и злополучных джинсах. Книгу Травкина еще не читал, но не думаю, что у него так все примитивно, но о дефиците он явно пишет. Меня больше заинтересовала аргументация профессора Рабкина, который с удовольствием рассказывал о своей жизни в Ленинграде: Дом пионеров, выставки, университет, приезд французских шансонье и т.д.
Действительно, отличная молодость. Но почему при этом «высокая культура» противопоставляется «потребительству» граждан, гоняющихся за джинсами? Как джинсы, являющиеся детищем индустриальной цивилизации, вдруг стали врагами «высокой культуры»? Одно с другим вполне сочетается. Можно сколько угодно обвинять советских людей в потребительстве и мещанстве, но вопрос остается открытым, почему при наличии значительного количества ресурсов советский рынок потребительских товаров был такими каким он был? Уход в морализаторство - самый худший путь в таком деле. Если народ требует колбасы и джинсов, то их нужно произвести в нужном количестве и нужном качестве.
Действительно, отличная молодость. Но почему при этом «высокая культура» противопоставляется «потребительству» граждан, гоняющихся за джинсами? Как джинсы, являющиеся детищем индустриальной цивилизации, вдруг стали врагами «высокой культуры»? Одно с другим вполне сочетается. Можно сколько угодно обвинять советских людей в потребительстве и мещанстве, но вопрос остается открытым, почему при наличии значительного количества ресурсов советский рынок потребительских товаров был такими каким он был? Уход в морализаторство - самый худший путь в таком деле. Если народ требует колбасы и джинсов, то их нужно произвести в нужном количестве и нужном качестве.
YouTube
«Как мы жили в СССР»: разбор книги Дмитрия Травина / Яков Рабкин и Егор Яковлев
СССР был обречён, потому что не мог производить джинсы? Или дело не в дефиците товаров, а в утрате смыслов? В книге «Как мы жили в СССР» Дмитрий Травин утверждает, что советская система была нежизнеспособна из-за неэффективной экономики. Но так ли однозначно…
👍29❤8🔥6👎1
Со своей стороны тоже добавлю несколько слов о книге «Как мы жили в СССР». Вопросы к ней у меня есть, но они скорее не фактологические, а концептуальные.
Главная проблема для меня упирается уже в само это «мы». Кто именно скрывается за этой формулой? Кто такие эти «мы», которые жили в СССР? Такой ход всегда соблазнителен, потому что создаёт ощущение общего опыта, общей памяти, почти единой биографии страны. Но именно здесь и начинается трудность. Это примерно как сегодня спросить, как живут люди в России. Ответ вроде бы возможен, но слишком быстро выяснится, что между человеком из особняка на Новой Риге, модным усатым обитателем Китай-города и жителем небольшого провинциального города, где до сих пор нет центрального отопления и туалет на улице, лежит дистанция не только в доходах, но и в ритме жизни, бытовых нормах, ожиданиях, представлениях о нормальном и желаемом. Живут ли они в одной стране? Безусловно. Живут ли они одинаково? Очевидно, нет.
С СССР, как мне кажется, та же история. Да, были общие рамки: государство, идеология, дефицит, школа, армия, официальные праздники, советский язык описания реальности. Но внутри этих рамок опыт был слишком разным, чтобы без оговорок превращать его в единое «мы». Опыт столичного инженера, партийного работника, сельского учителя, шахтёра, позднесоветского подростка, прибалтийской интеллигенции или жителя дальневосточного посёлка, это всё-таки разные формы советской жизни. Их можно сопоставлять, можно искать общие механизмы, но трудно без потерь собрать в один универсальный рассказ.
В этом смысле книга Дмитрия Травина, как и в каком-то отношении книга Алексея Юрчака, на мой взгляд, слишком охотно идёт на большое обобщение. Оно делает текст более цельным, но одновременно сглаживает неоднородность самого материала. А ведь именно эта неоднородность и есть одна из главных особенностей советского опыта. СССР был не только единым политическим пространством, но и системой очень разных социальных миров, связанных друг с другом, но не сводимых друг к другу.
Есть у меня и второй вопрос, уже композиционный. Текст строится довольно очерково, фрагментарно. Ничего фатального в этом нет, такой способ письма вполне имеет право на существование. Но у него есть свой эффект: вместо системного разговора о том, как была устроена жизнь в советскую эпоху, возникают скорее отдельные вспышки памяти, наблюдений, сцен и интонаций. Это может быть интересно, местами даже очень точно, но всё-таки оставляет ощущение не общей конструкции, а набора сильных фрагментов.
Отсюда, наверное, и ещё одна вещь, которая в подобных книгах почти неизбежна. Автор говорит не столько о «советской жизни вообще», сколько о собственном опыте и, шире, об опыте своего круга. В этом нет никакого греха. Проблема начинается только тогда, когда частный, социально и культурно определённый опыт начинает подаваться как почти универсальная формула для всех. Именно здесь у меня и возникает внутреннее сопротивление.
Главная проблема для меня упирается уже в само это «мы». Кто именно скрывается за этой формулой? Кто такие эти «мы», которые жили в СССР? Такой ход всегда соблазнителен, потому что создаёт ощущение общего опыта, общей памяти, почти единой биографии страны. Но именно здесь и начинается трудность. Это примерно как сегодня спросить, как живут люди в России. Ответ вроде бы возможен, но слишком быстро выяснится, что между человеком из особняка на Новой Риге, модным усатым обитателем Китай-города и жителем небольшого провинциального города, где до сих пор нет центрального отопления и туалет на улице, лежит дистанция не только в доходах, но и в ритме жизни, бытовых нормах, ожиданиях, представлениях о нормальном и желаемом. Живут ли они в одной стране? Безусловно. Живут ли они одинаково? Очевидно, нет.
С СССР, как мне кажется, та же история. Да, были общие рамки: государство, идеология, дефицит, школа, армия, официальные праздники, советский язык описания реальности. Но внутри этих рамок опыт был слишком разным, чтобы без оговорок превращать его в единое «мы». Опыт столичного инженера, партийного работника, сельского учителя, шахтёра, позднесоветского подростка, прибалтийской интеллигенции или жителя дальневосточного посёлка, это всё-таки разные формы советской жизни. Их можно сопоставлять, можно искать общие механизмы, но трудно без потерь собрать в один универсальный рассказ.
В этом смысле книга Дмитрия Травина, как и в каком-то отношении книга Алексея Юрчака, на мой взгляд, слишком охотно идёт на большое обобщение. Оно делает текст более цельным, но одновременно сглаживает неоднородность самого материала. А ведь именно эта неоднородность и есть одна из главных особенностей советского опыта. СССР был не только единым политическим пространством, но и системой очень разных социальных миров, связанных друг с другом, но не сводимых друг к другу.
Есть у меня и второй вопрос, уже композиционный. Текст строится довольно очерково, фрагментарно. Ничего фатального в этом нет, такой способ письма вполне имеет право на существование. Но у него есть свой эффект: вместо системного разговора о том, как была устроена жизнь в советскую эпоху, возникают скорее отдельные вспышки памяти, наблюдений, сцен и интонаций. Это может быть интересно, местами даже очень точно, но всё-таки оставляет ощущение не общей конструкции, а набора сильных фрагментов.
Отсюда, наверное, и ещё одна вещь, которая в подобных книгах почти неизбежна. Автор говорит не столько о «советской жизни вообще», сколько о собственном опыте и, шире, об опыте своего круга. В этом нет никакого греха. Проблема начинается только тогда, когда частный, социально и культурно определённый опыт начинает подаваться как почти универсальная формула для всех. Именно здесь у меня и возникает внутреннее сопротивление.
👍58❤29🔥12
В конце этой недели буду в колыбели революции, городе-герое Ленинграде. Там будет сразу два разговора о советской истории и презентация нашей книги «Сделано в СССР».
В пятницу, 3 апреля, в 19:00 встречаемся в НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге. Разговор пройдет совместно с Центром исторических исследований и Лабораторией визуальной истории. Адрес: набережная канала Грибоедова, 123А, аудитория 201. Регистрация уже открыта.
А в воскресенье, 5 апреля, в 19:00 будет встреча в музее Бродского. Для меня это ещё и отдельный повод для радости, потому что сам там буду впервые и очень надеюсь успеть посмотреть музей не только как площадку, но и как место со своей особой интонацией. Регистрация на эту встречу тоже открыта по ссылке.
Так что, если вы в Петербурге, приходите. Будет хороший повод поговорить о советском прошлом не в режиме общих слов, а через вещи, образы и сюжеты, из которых оно до сих пор продолжает состоять.
События пройдут в рамках гуманитарного фестиваля НЛО-2026.
PS. 4 апреля в субботу относительно свободен днем и буду рад новым встречам
В пятницу, 3 апреля, в 19:00 встречаемся в НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге. Разговор пройдет совместно с Центром исторических исследований и Лабораторией визуальной истории. Адрес: набережная канала Грибоедова, 123А, аудитория 201. Регистрация уже открыта.
А в воскресенье, 5 апреля, в 19:00 будет встреча в музее Бродского. Для меня это ещё и отдельный повод для радости, потому что сам там буду впервые и очень надеюсь успеть посмотреть музей не только как площадку, но и как место со своей особой интонацией. Регистрация на эту встречу тоже открыта по ссылке.
Так что, если вы в Петербурге, приходите. Будет хороший повод поговорить о советском прошлом не в режиме общих слов, а через вещи, образы и сюжеты, из которых оно до сих пор продолжает состоять.
События пройдут в рамках гуманитарного фестиваля НЛО-2026.
PS. 4 апреля в субботу относительно свободен днем и буду рад новым встречам
❤20👍8
Forwarded from Новое литературное обозрение
Надежда Плунгян, Ирина Глущенко и Александр Фокин представляют книгу «Сделано в СССР» в центре «Зотов»
Forwarded from Новое литературное обозрение
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
🔥10❤1
У нас с Никитой Пивоваровым и Дэвидом Бранденбергером вышла статья о Третьей программе КПСС.
О таких текстах слишком часто говорят как о наборе заведомо невыполнимых обещаний. Нам было интереснее посмотреть на программу иначе: не просто как на утопический манифест, а как на рациональный и в известном смысле проверяемый социальный контракт советского однопартийного государства с обществом.
Если говорить проще, коммунизм здесь обещался не только как великая идея, но и как вполне конкретный набор обязательств: жилье, продукты, товары, бытовой комфорт, сокращение рабочего дня. Будущее пытались перевести на язык норм, цифр и показателей. В этом смысле программа была не только идеологическим текстом, но и документом, который задавал измеримые ориентиры для власти.
В статье мы показываем и более длинную предысторию этого сюжета: от сталинских проектов конца 1930-х и 1940-х годов до хрущевского времени, когда экономисты и эксперты все активнее «онаучивали» партийные обещания. Так идея коммунизма все заметнее превращалась в проект социалистического государства благосостояния.
Но именно в этом была и своя ловушка. Когда власть связывает себя такими обещаниями, они начинают жить собственной жизнью: формируют ожидания, задают рамки и в какой-то момент ограничивают пространство для последующих реформ. Поэтому для меня эта история интересна не только как эпизод советской идеологии, но и как попытка управлять будущим через расчет.
Отдельное спасибо Ивану Байдокову, который собрал этот спецвыпуск и позвал нас в него. Очень рад быть частью такого разговора.
О таких текстах слишком часто говорят как о наборе заведомо невыполнимых обещаний. Нам было интереснее посмотреть на программу иначе: не просто как на утопический манифест, а как на рациональный и в известном смысле проверяемый социальный контракт советского однопартийного государства с обществом.
Если говорить проще, коммунизм здесь обещался не только как великая идея, но и как вполне конкретный набор обязательств: жилье, продукты, товары, бытовой комфорт, сокращение рабочего дня. Будущее пытались перевести на язык норм, цифр и показателей. В этом смысле программа была не только идеологическим текстом, но и документом, который задавал измеримые ориентиры для власти.
В статье мы показываем и более длинную предысторию этого сюжета: от сталинских проектов конца 1930-х и 1940-х годов до хрущевского времени, когда экономисты и эксперты все активнее «онаучивали» партийные обещания. Так идея коммунизма все заметнее превращалась в проект социалистического государства благосостояния.
Но именно в этом была и своя ловушка. Когда власть связывает себя такими обещаниями, они начинают жить собственной жизнью: формируют ожидания, задают рамки и в какой-то момент ограничивают пространство для последующих реформ. Поэтому для меня эта история интересна не только как эпизод советской идеологии, но и как попытка управлять будущим через расчет.
Отдельное спасибо Ивану Байдокову, который собрал этот спецвыпуск и позвал нас в него. Очень рад быть частью такого разговора.
🔥37❤17👍16
Forwarded from Новое литературное обозрение
Говорим о вещах как посредниках между государством и обществом — в новом выпуске подкаста «За фасадом советского гламура»
В чем особенность советской материальности? Как в СССР уживались антимещанская идеология бытового аскетизма и повседневный консюмеризм? И можно ли увидеть в сегодняшнем интересе к советским вещам не только ностальгию, но и попытку вернуть себе частную историческую память?
В этом эпизоде подкаста «За фасадом советского гламура» говорим о книге «Сделано в СССР. Материализация нового мира» под редакцией Александра Фокина. Обсуждаем ее с историками Александром Фокиным и Игорем Нарским, а также с культурологом Ириной Глущенко.
📎 Слушайте подкаст на nlo.media, в Яндекс.Музыке, Apple Podcasts, телеграме и других стримингах.
В чем особенность советской материальности? Как в СССР уживались антимещанская идеология бытового аскетизма и повседневный консюмеризм? И можно ли увидеть в сегодняшнем интересе к советским вещам не только ностальгию, но и попытку вернуть себе частную историческую память?
В этом эпизоде подкаста «За фасадом советского гламура» говорим о книге «Сделано в СССР. Материализация нового мира» под редакцией Александра Фокина. Обсуждаем ее с историками Александром Фокиным и Игорем Нарским, а также с культурологом Ириной Глущенко.
📎 Слушайте подкаст на nlo.media, в Яндекс.Музыке, Apple Podcasts, телеграме и других стримингах.
🔥12❤8👍7
Будучи в Петербурге, узнал любопытный исторический факт, о котором раньше не слышал. Возможно, самим петербуржцам он знаком лучше.
Оказывается, нынешние Гороховая улица и Софийская когда-то мыслились как части одной большой магистрали. До войны их планировали соединить в единую улицу Дзержинского, которая должна была связать центр Ленинграда с южным направлением, фактически вытягивая город в сторону Колпино. За этим стояла одна из ключевых градостроительных идей 1930-х годов: развитие Ленинграда на юг и постепенное смещение нового городского центра к нынешней Московской площади.
И даже сейчас по карте видно, что это по сути прямая линия длинной 10 км.
Оказывается, нынешние Гороховая улица и Софийская когда-то мыслились как части одной большой магистрали. До войны их планировали соединить в единую улицу Дзержинского, которая должна была связать центр Ленинграда с южным направлением, фактически вытягивая город в сторону Колпино. За этим стояла одна из ключевых градостроительных идей 1930-х годов: развитие Ленинграда на юг и постепенное смещение нового городского центра к нынешней Московской площади.
И даже сейчас по карте видно, что это по сути прямая линия длинной 10 км.
🔥28❤19👍13
С большим интересом сходил в Центр истории автотранспорта Ленинграда. Место, как мне кажется, совершенно особое.
Коллекцию с 2014 года собирают сотрудники СПб ГУП «Пассажиравтотранс», и по масштабу она действительно производит сильное впечатление. Больше ста единиц техники, свыше 15 тысяч предметов и документов, и при этом особенно важно, что автомобили здесь не превращены в мертвые экспонаты. Все они на ходу. Это, конечно, сразу меняет восприятие: перед тобой не просто красивая оболочка прошлого, а техника, которая сохраняет свою рабочую природу.
Хотя в собрании есть и легковые, и грузовые машины, главный интерес у меня вызвали автобусы разных лет. Именно в них история города ощущается особенно остро. Не как абстрактный рассказ о модернизации, а как очень конкретный опыт повседневности: как люди ехали, где сидели, сколько места было в салоне, как выглядел городской комфорт, каким был сам ритм поездки. Отдельно приятно, что в автобусы можно зайти, посидеть внутри и буквально почувствовать себя пассажиром другой эпохи. Такой контакт с вещью работает сильнее многих объяснений.
Особый плюс этого места, Денис Шаляпин. Когда экскурсию ведет человек, который сам работал шофером, разговор сразу приобретает другую плотность. Исчезает музейная стерильность и появляется живая профессиональная память. В итоге получается не просто набор фактов, а очень точный рассказ человека, который понимает эту технику не снаружи, а изнутри. Сейчас он, без преувеличения, великолепный экскурсовод.
И отдельно хочу сказать спасибо Ретро Даше за приглашение
Коллекцию с 2014 года собирают сотрудники СПб ГУП «Пассажиравтотранс», и по масштабу она действительно производит сильное впечатление. Больше ста единиц техники, свыше 15 тысяч предметов и документов, и при этом особенно важно, что автомобили здесь не превращены в мертвые экспонаты. Все они на ходу. Это, конечно, сразу меняет восприятие: перед тобой не просто красивая оболочка прошлого, а техника, которая сохраняет свою рабочую природу.
Хотя в собрании есть и легковые, и грузовые машины, главный интерес у меня вызвали автобусы разных лет. Именно в них история города ощущается особенно остро. Не как абстрактный рассказ о модернизации, а как очень конкретный опыт повседневности: как люди ехали, где сидели, сколько места было в салоне, как выглядел городской комфорт, каким был сам ритм поездки. Отдельно приятно, что в автобусы можно зайти, посидеть внутри и буквально почувствовать себя пассажиром другой эпохи. Такой контакт с вещью работает сильнее многих объяснений.
Особый плюс этого места, Денис Шаляпин. Когда экскурсию ведет человек, который сам работал шофером, разговор сразу приобретает другую плотность. Исчезает музейная стерильность и появляется живая профессиональная память. В итоге получается не просто набор фактов, а очень точный рассказ человека, который понимает эту технику не снаружи, а изнутри. Сейчас он, без преувеличения, великолепный экскурсовод.
И отдельно хочу сказать спасибо Ретро Даше за приглашение
❤31👍22🔥13
Напомню, что сегодня в 19-00 в музее Иосифа Бродского будет презентация книги "Сделано в СССР".
Участники презентации:
Рамина Абилова, научный сотрудник Лаборатории визуальной истории НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге;
Александр Фокин, научный сотрудник НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге, доцент Президентской академии, автор telegram-канала USSResearch;
Дмитрий Козлов, историк позднесоветской культуры, НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге.
Вход бесплатный, но нужно забронировать билет
Участники презентации:
Рамина Абилова, научный сотрудник Лаборатории визуальной истории НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге;
Александр Фокин, научный сотрудник НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге, доцент Президентской академии, автор telegram-канала USSResearch;
Дмитрий Козлов, историк позднесоветской культуры, НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге.
Вход бесплатный, но нужно забронировать билет
❤17👍8🔥3
Одна из тем, которая меня особенно занимает, это связь прошлого и медиа. Обычно, когда об этом говорят, имеют в виду прежде всего нарративные формы: учебники, фильмы, книги, игры, где история разворачивается как сюжет, как рассказ, как последовательность событий и интерпретаций. Это привычная логика. Прошлое там нужно прочитать, увидеть, прослушать, пережить как историю.
Но меня всё больше интересуют и другие формы. Что происходит, когда прошлое перестаёт быть только рассказом и начинает входить в материальную среду, в вещь, в предмет, в форму, которую можно не просто интерпретировать, а буквально носить на себе. Недавно увидел проект Анастасии Качаловой, где память о сталинском периоде становится основой для дизайна одежды. Я бы, пожалуй, не называл это модой в обычном смысле слова. Это ближе к современному искусству, чем к гардеробу или масс-маркету. Да и при всей популярности оверсайза в таком костюме вряд ли просто выйдешь на улицу. Но сама идея упаковать прошлое в одежду кажется мне очень сильной.
В центре проекта, авторский халат, выросший из работы с историей посёлка Аджером в Республике Коми. Сегодня это обычный населённый пункт в пятидесяти километрах от Сыктывкара. Но в 1930-е годы здесь находилось центральное отделение Локчимлага, одного из лагерей системы ГУЛАГ. И здесь возникает самый тревожный узел всей истории. В бывших лагерных бараках, караулках, административных зданиях и даже в доме начальника лагеря, который местные называли «Кремлём», теперь живут люди. Причём, если верить собранным свидетельствам, сама атмосфера этих мест, память о происходившем в их стенах насилии, как будто не производит на повседневную жизнь почти никакого видимого эффекта. Это и есть то, что можно назвать непрожитой коллективной памятью. Травма не проговорена, не встроена в общественный язык, не переработана, а потому не исчезает, а оседает в материальной среде.
На этом фоне особенно важной оказывается история художника Евгения Додонова, бывшего заключённого, прошедшего лагерь с 1941 по 1956 год. Лагерный опыт не только не отпустил его после освобождения, но, судя по всему, определил сам режим его дальнейшего существования. Он продолжал рисовать, потому что творчество, видимо, оставалось способом удержаться. Но одновременно всю жизнь прятал свои работы под матрасом, опасаясь, что их отнимут. Страх пережил сам лагерь. После его смерти дома нашли одиннадцать картин и сто восемь больших рисунков, почти все на лагерную тему. Получается страшная и точная формула: человек вышел из лагеря, но лагерь не вышел из человека.
В этом проекте меня задевает не только тема памяти как таковой, но и способ её перевода. Прошлое здесь не рассказывается в лоб. Оно не сводится к экспликации, не превращается в очередной правильный текст о репрессиях. Оно входит в ткань, в крой, в поверхность вещи. И тем самым меняет сам режим восприятия. История становится не только знанием, но и почти телесным опытом. Не случайно именно одежда оказывается здесь таким сильным медиумом. Одежда всегда ближе к человеку, чем музейная витрина. Она касается тела, организует осанку, задаёт дистанцию между внутренним и внешним. Поэтому, когда память о насилии переводится в одежду, возникает не просто художественный объект, а очень плотный способ говорить о прошлом без привычной риторики.
Наверное, именно поэтому этот проект так хорошо отзывается у меня на фоне работы с темой материальности, которой я довольно плотно занимался в процессе подготовки нашей коллективной монографии «Сделано в СССР». Там для меня было важно понять простую, но не такую уж очевидную вещь: история живёт не только в текстах, идеях и больших политических решениях, но и в вещах, в их форме, фактуре, способе использования, в том, как они организуют повседневность и закрепляют определённый опыт. Предметы не просто окружают человека. Они хранят социальные отношения, страхи, привычки, мечты и невысказанную память. Поэтому перевод прошлого в вещь, а тем более в одежду, это не декоративный жест, а вполне серьёзный способ разговора с историей.
Но меня всё больше интересуют и другие формы. Что происходит, когда прошлое перестаёт быть только рассказом и начинает входить в материальную среду, в вещь, в предмет, в форму, которую можно не просто интерпретировать, а буквально носить на себе. Недавно увидел проект Анастасии Качаловой, где память о сталинском периоде становится основой для дизайна одежды. Я бы, пожалуй, не называл это модой в обычном смысле слова. Это ближе к современному искусству, чем к гардеробу или масс-маркету. Да и при всей популярности оверсайза в таком костюме вряд ли просто выйдешь на улицу. Но сама идея упаковать прошлое в одежду кажется мне очень сильной.
В центре проекта, авторский халат, выросший из работы с историей посёлка Аджером в Республике Коми. Сегодня это обычный населённый пункт в пятидесяти километрах от Сыктывкара. Но в 1930-е годы здесь находилось центральное отделение Локчимлага, одного из лагерей системы ГУЛАГ. И здесь возникает самый тревожный узел всей истории. В бывших лагерных бараках, караулках, административных зданиях и даже в доме начальника лагеря, который местные называли «Кремлём», теперь живут люди. Причём, если верить собранным свидетельствам, сама атмосфера этих мест, память о происходившем в их стенах насилии, как будто не производит на повседневную жизнь почти никакого видимого эффекта. Это и есть то, что можно назвать непрожитой коллективной памятью. Травма не проговорена, не встроена в общественный язык, не переработана, а потому не исчезает, а оседает в материальной среде.
На этом фоне особенно важной оказывается история художника Евгения Додонова, бывшего заключённого, прошедшего лагерь с 1941 по 1956 год. Лагерный опыт не только не отпустил его после освобождения, но, судя по всему, определил сам режим его дальнейшего существования. Он продолжал рисовать, потому что творчество, видимо, оставалось способом удержаться. Но одновременно всю жизнь прятал свои работы под матрасом, опасаясь, что их отнимут. Страх пережил сам лагерь. После его смерти дома нашли одиннадцать картин и сто восемь больших рисунков, почти все на лагерную тему. Получается страшная и точная формула: человек вышел из лагеря, но лагерь не вышел из человека.
В этом проекте меня задевает не только тема памяти как таковой, но и способ её перевода. Прошлое здесь не рассказывается в лоб. Оно не сводится к экспликации, не превращается в очередной правильный текст о репрессиях. Оно входит в ткань, в крой, в поверхность вещи. И тем самым меняет сам режим восприятия. История становится не только знанием, но и почти телесным опытом. Не случайно именно одежда оказывается здесь таким сильным медиумом. Одежда всегда ближе к человеку, чем музейная витрина. Она касается тела, организует осанку, задаёт дистанцию между внутренним и внешним. Поэтому, когда память о насилии переводится в одежду, возникает не просто художественный объект, а очень плотный способ говорить о прошлом без привычной риторики.
Наверное, именно поэтому этот проект так хорошо отзывается у меня на фоне работы с темой материальности, которой я довольно плотно занимался в процессе подготовки нашей коллективной монографии «Сделано в СССР». Там для меня было важно понять простую, но не такую уж очевидную вещь: история живёт не только в текстах, идеях и больших политических решениях, но и в вещах, в их форме, фактуре, способе использования, в том, как они организуют повседневность и закрепляют определённый опыт. Предметы не просто окружают человека. Они хранят социальные отношения, страхи, привычки, мечты и невысказанную память. Поэтому перевод прошлого в вещь, а тем более в одежду, это не декоративный жест, а вполне серьёзный способ разговора с историей.
❤18👎9👍8😢3🤯1