Сделано в СССР: Что могут рассказать нам обычные вещи из другой эпохи

Уже треть века, как нет Советского Союза. Но почему растет интерес к тому, как все было устроено в СССР? И почему советские бытовые практики оказываются неожиданно актуальными, а обычные домашние вещи вдруг становятся важными свидетелями эпохи?

📌 Какие тайны советской экономики можно раскрыть, взяв в руки старые вещи
📌 Как создавалась советская потребительская экономика - и чем этот опыт важен для нас сейчас
📌 Чем могут быть интересны для нас советские детективы и очерки о работе милиции

Вместе с экономическим обозревателем, автором телеграмм-канала «Деньги и Песец» Дмитрием Прокофьевым бытовую историю СССР обсуждают

🔹 Дмитрий Травин @dtravin61, исторический социолог, профессор, автор книги «Как мы жили в СССР»
🔹Александр Фокин, @USSResearch, историк, доцент РАНХиГС, редактор книги «Сделано в СССР: материализация советского быта»
🔹 Тимур Селиванов, независимый исследователь литературы, ведущий телеграм-канала «Я книгоноша»

🔊 Слушайте программу «Где деньги, чувак?!» в эфире радио «Комсомольская Правда в Петербурге», 92.0 FM в этот четверг, 26 марта, в 17:03.

Читай нас в MAX! |
Читай нас в Telegram

Про НЭП интересный пост Александра Фокина, в котором он показывает уровень благосостояния дальневосточных учителей на примере их зарплат и пайка. Действительно, очень хорошо, что зарплата учителей последовательно росла, а разрыв между ней и зарплатой руководящих кадров был не фатально большим. Учителям ещё и монпансье давали.

Пост укладывается в распространённое восприятие НЭПа, как периода истории СССР, когда простому человеку жилось хорошо в диапазоне от «ну, в целом, нормально» до «пик развития советского общества». Ваш покорный как-то разбирал информационные сводки, которые Полномочное представительство ОГПУ по Дальне-Восточному краю ежемесячно клало на стол руководству Далькрайкома. И там уже всё не так радужно.

1. Поздний НЭП (1926-1929) — это время не только кооперации, чарльстона и 12 стульев, но ещё и время регулярной задержки зарплат. В одной из сводок ДальПП ОГПУ пишется, что в 1926 зарплата учителям Хабаровского округа выдавалась не дензнаками, а колючей проволокой и гвоздями, которые они должны были продавать на рынке. НЭП же! Положенные льготы (например, на оплату коммунальных услуг) учителям выдавались не везде и не всегда. Учителя Хабаровского округа вообще были одним из главных объектов наблюдения для дальневосточных чекистов. В 1927, устав от задержек заплат, невыдачи субсидий и прочего решили написать коллективную жалобу. В основном, они требовали поднять им зарплату до уровня владивостокских коллег. Дальше только цитата:

«Из имеющихся в нашем распоряжении материалов видно, что на почве неудовлетворительного материального положения, учительство по всему ДВК покидает школы и уходит на другие работы, больше оплачиваемые. Казённое и формальное отношение к своим обязанностям, со стороны учительства, продолжает продолжает развиваться. К общественной работе относятся пассивно и во всех случаях свои личные интересы ставят выше интересов всего Коллектива в целом.

Кроме этого среди массы учительства по ДВК имеется сравнительно большое количество политически чуждых нам лиц, которые своими действиями отрицательно влияют на школьную деятельность.

Состояние самих школ — не удовлетворительное: отсутствуют необходимые пособия для практического проведения комплексного метода [в советской педагогике 1920-х так называлась проектная деятельность]. Школы в городе Хабаровске почти не отапливаются и вследствие этого занятия в них не производятся нормально» (ГАХК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 65. Л. 71).

2. Страдали, кстати, не только учителя. В сводках ДальОГПУ за 1926-1928 регулярно встречаются упоминания задержек зарплат работникам промышленных предприятий (будущий Дальзавод во Владивостоке), приисков и лесопильных производств. В наилучшем положении были железнодорожники, но и им задерживали зарплаты. Отдельной строкой шли регулярные задержки и срывы поставок продовольствия.

3. В 1925 СНК СССР попытался возродить массовое крестьянское переселение на Дальний Восток. В 1926, 1927, 1928, 1929 вернулись из ДВК домой 22,8, 12,3, 40,9 и 57,2 процента переселенцев соответственно. Основной причиной была нехватка пахотной земли в регионе, трудности её обработки и проблемы с продовольственным снабжением, которое шло не по гарантированным нормам, т.е. в какие-то месяцы его вообще могло не быть.

4. Население ДВК это видело и голосовало ногами. В сводках ПП ОГПУ по ДВК за 1928 отмечается как массовое явление бегство населения в соседнюю Маньчжурию. Не из каких-то антисоветских побуждений, а ради заработка. Первые смерти от голода в ДВК были зафиксированы чекистами в 1929 в Забайкальском округе.

Во второй половине 1920-х, до сталинской индустриализации и коллективизации уровень благосостояния населения ДВК был заметно низок, ниже дореволюционного. Простите, но регулярных невыплат зарплат и срыва завоза продовольствия в сводках Владивостокского Охранного отделения нет. Но НЭП действительно периодом, когда средний человек жил хорошо. «До» были революция, Гражданская война, красный и белый террор и голод начала 1920-х. «После» — коллективизация, голод начала 1930-х, репрессии.

#ДВК #РСФСР #ОГПУ

Сталин - двигатель трафика

Недавно сделал группу в ВК (если что подписывайтесь) как запасной вариант на случай полного запрет ТГ в России и дублирую туда посты из канала

И вот опбуликовал там старую карикатуру и последние несколько дней там бурлит. Видимо, лучший способ привлечение трафика это не закупка рекламы, а образ Иосифа Виссарионовича.

Прочитал статью Валентины Фавы про «сделку века» вокруг строительства ВАЗа, и она хороша как раз тем, что не дает свести эту историю к привычной схеме: СССР купил у Fiat завод, Запад продал технологии, советские граждане получили «Жигули». У Фавы все устроено сложнее, а потому и интереснее. За этим проектом стоял не просто бизнес-контракт, а плотный клубок отношений, где сошлись корпоративная стратегия, холодновоенная дипломатия, идеологические ожидания, конкуренция западных компаний и собственные расчеты советского руководства.

Первый важный вывод как раз в том, что ВАЗ нельзя понимать только как автомобильную историю. Для Fiat это был не разовый выгодный заказ и не жест доброй воли в сторону Москвы. Советский проект открывал итальянской компании доступ к гораздо более широкому полю: поставкам оборудования, инженерным услугам, промышленным контрактам, новым возможностям для целой группы итальянских фирм. Машина здесь была входом в гораздо более крупную игру. И это сразу меняет оптику: перед нами не просто экспорт технологии, а попытка встроиться в советскую экономику на нескольких уровнях сразу.

Второй вывод, пожалуй, еще любопытнее. Автомобиль в этой истории совсем не нейтрален. Для части западных элит массовая автомобилизация СССР выглядела почти как мирный вирус потребления: если советская система всерьез вкладывается в личный автомобиль, дороги, сервис, бензоколонки и повседневный комфорт, то ей труднее оставаться исключительно мобилизационной и военно ориентированной. Иначе говоря, через машину Запад надеялся подтолкнуть СССР к иной социальной логике. Это очень холодновоенный сюжет, только выраженный не через ракеты, а через седан.

Но здесь Фава делает важный разворот. И это ее третий опорный тезис. Советская сторона видела в проекте совсем не капитуляцию перед потребительским Западом. Наоборот, ВАЗ мыслился как собственный социалистический проект модерности: большой индустриальный жест, новая производственная инфраструктура, новый город, новая витрина возможностей системы. Один и тот же автомобиль по обе стороны железного занавеса читалcя по-разному. Для одних он означал нормализацию через потребление, для других, укрепление социализма через технологический рывок. В этом смысле ВАЗ хорошо показывает природу холодной войны: даже когда стороны заключали сделку, они вкладывали в нее разные политические смыслы.

Четвертый вывод касается места США в этой истории. Кажется, что советско-итальянский проект должен был восприниматься в Вашингтоне как нечто подозрительное. Но Фава показывает более тонкую картину. Связи Fiat с американскими политическими и деловыми кругами не мешали сделке, а во многом помогали ей. Более того, часть американской администрации смотрела на проект вполне благожелательно: речь шла о потребительском производстве, а не о прямой военной технологии. Здесь особенно хорошо видно, как холодная война работала не только через запреты, но и через постоянный торг о границах допустимого. Кто может продавать, что именно можно продавать, кто в итоге получит рынок, это был спор не только идеологический, но и очень коммерческий.

Наконец, пятый вывод разрушает красивую легенду о безусловном успехе. Если смотреть не на газетный миф, а на внутреннюю документацию, история оказывается куда более жесткой. Задержки строительства, организационные провалы, сбои поставок, споры о технологии, разные представления о темпах и стандартах работы, растущие издержки, раздражение итальянцев от советской бюрократии, все это довольно быстро проступает сквозь официальный оптимизм. Поэтому «сделка века» была не только триумфом международного сотрудничества, но и дорогим, нервным, очень трудным проектом, в котором пропагандистский образ успеха во многом оказался убедительнее самой производственной реальности.

Уже давно существует почти отдельный жанр: назначать очередного могильщика СССР.
Джинсы развалили СССР.
Анекдоты развалили СССР.
Телевизор развалил СССР.
Рок-н-ролл развалил СССР.
Магнитофон развалил СССР.

Теперь, видимо, к этому почётному списку можно добавить и «Жигули»

Уже завтра, 31 марта, в 19:30 — презентация книги «Сделано в СССР» в Зотове

В центре внимания — коллективная монография «Сделано в СССР. Материализация нового мира». Завтрашняя презентация будет выстраиваться вокруг темы авангарда как программы материализации нового мира: как архитектура, промышленный дизайн, стандартизация и массовое производство должны были формировать «нового человека»? Что происходило с этими утопиями в повседневности? И как сегодня мы читаем и переосмысляем сами здания — как документы, как артефакты, как действующие пространства?

Спикеры:
Надежда Плунгян — независимый куратор, кандидат искусствоведения, лауреат премии Андрея Белого;

Ирина Глущенко — кандидат культурологии, писатель и переводчик;

Александр Фокин — доцент Президентской академии; доцент Сеченовского Университета, автор telegram-канала USSResearch.

Вход бесплатный — нужно только зарегистрироваться.

Событие состоится в рамках гуманитарного фестиваля НЛО-2026

👆Если серьезно, то тема актуальная. Прослушал рецензию с канала «Цифровая история» на новую книгу Д. Травина «Как мы жили в СССР». Е. Яковлев и Я. Рабкин высказывают впечатления о книге и критикуют автора за то, что он ключевые проблемы СССР видит в нехватке потребительских товаров и злополучных джинсах. Книгу Травкина еще не читал, но не думаю, что у него так все примитивно, но о дефиците он явно пишет. Меня больше заинтересовала аргументация профессора Рабкина, который с удовольствием рассказывал о своей жизни в Ленинграде: Дом пионеров, выставки, университет, приезд французских шансонье и т.д.

Действительно, отличная молодость. Но почему при этом «высокая культура» противопоставляется «потребительству» граждан, гоняющихся за джинсами? Как джинсы, являющиеся детищем индустриальной цивилизации, вдруг стали врагами «высокой культуры»? Одно с другим вполне сочетается. Можно сколько угодно обвинять советских людей в потребительстве и мещанстве, но вопрос остается открытым, почему при наличии значительного количества ресурсов советский рынок потребительских товаров был такими каким он был? Уход в морализаторство - самый худший путь в таком деле. Если народ требует колбасы и джинсов, то их нужно произвести в нужном количестве и нужном качестве.

Со своей стороны тоже добавлю несколько слов о книге «Как мы жили в СССР». Вопросы к ней у меня есть, но они скорее не фактологические, а концептуальные.

Главная проблема для меня упирается уже в само это «мы». Кто именно скрывается за этой формулой? Кто такие эти «мы», которые жили в СССР? Такой ход всегда соблазнителен, потому что создаёт ощущение общего опыта, общей памяти, почти единой биографии страны. Но именно здесь и начинается трудность. Это примерно как сегодня спросить, как живут люди в России. Ответ вроде бы возможен, но слишком быстро выяснится, что между человеком из особняка на Новой Риге, модным усатым обитателем Китай-города и жителем небольшого провинциального города, где до сих пор нет центрального отопления и туалет на улице, лежит дистанция не только в доходах, но и в ритме жизни, бытовых нормах, ожиданиях, представлениях о нормальном и желаемом. Живут ли они в одной стране? Безусловно. Живут ли они одинаково? Очевидно, нет.

С СССР, как мне кажется, та же история. Да, были общие рамки: государство, идеология, дефицит, школа, армия, официальные праздники, советский язык описания реальности. Но внутри этих рамок опыт был слишком разным, чтобы без оговорок превращать его в единое «мы». Опыт столичного инженера, партийного работника, сельского учителя, шахтёра, позднесоветского подростка, прибалтийской интеллигенции или жителя дальневосточного посёлка, это всё-таки разные формы советской жизни. Их можно сопоставлять, можно искать общие механизмы, но трудно без потерь собрать в один универсальный рассказ.
В этом смысле книга Дмитрия Травина, как и в каком-то отношении книга Алексея Юрчака, на мой взгляд, слишком охотно идёт на большое обобщение. Оно делает текст более цельным, но одновременно сглаживает неоднородность самого материала. А ведь именно эта неоднородность и есть одна из главных особенностей советского опыта. СССР был не только единым политическим пространством, но и системой очень разных социальных миров, связанных друг с другом, но не сводимых друг к другу.

Есть у меня и второй вопрос, уже композиционный. Текст строится довольно очерково, фрагментарно. Ничего фатального в этом нет, такой способ письма вполне имеет право на существование. Но у него есть свой эффект: вместо системного разговора о том, как была устроена жизнь в советскую эпоху, возникают скорее отдельные вспышки памяти, наблюдений, сцен и интонаций. Это может быть интересно, местами даже очень точно, но всё-таки оставляет ощущение не общей конструкции, а набора сильных фрагментов.
Отсюда, наверное, и ещё одна вещь, которая в подобных книгах почти неизбежна. Автор говорит не столько о «советской жизни вообще», сколько о собственном опыте и, шире, об опыте своего круга. В этом нет никакого греха. Проблема начинается только тогда, когда частный, социально и культурно определённый опыт начинает подаваться как почти универсальная формула для всех. Именно здесь у меня и возникает внутреннее сопротивление.

В конце этой недели буду в колыбели революции, городе-герое Ленинграде. Там будет сразу два разговора о советской истории и презентация нашей книги «Сделано в СССР».

В пятницу, 3 апреля, в 19:00 встречаемся в НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге. Разговор пройдет совместно с Центром исторических исследований и Лабораторией визуальной истории. Адрес: набережная канала Грибоедова, 123А, аудитория 201. Регистрация уже открыта.

А в воскресенье, 5 апреля, в 19:00 будет встреча в музее Бродского. Для меня это ещё и отдельный повод для радости, потому что сам там буду впервые и очень надеюсь успеть посмотреть музей не только как площадку, но и как место со своей особой интонацией. Регистрация на эту встречу тоже открыта по ссылке.

Так что, если вы в Петербурге, приходите. Будет хороший повод поговорить о советском прошлом не в режиме общих слов, а через вещи, образы и сюжеты, из которых оно до сих пор продолжает состоять.

События пройдут в рамках гуманитарного фестиваля НЛО-2026.

PS. 4 апреля в субботу относительно свободен днем и буду рад новым встречам

Надежда Плунгян, Ирина Глущенко и Александр Фокин представляют книгу «Сделано в СССР» в центре «Зотов»

У нас с Никитой Пивоваровым и Дэвидом Бранденбергером вышла статья о Третьей программе КПСС.

О таких текстах слишком часто говорят как о наборе заведомо невыполнимых обещаний. Нам было интереснее посмотреть на программу иначе: не просто как на утопический манифест, а как на рациональный и в известном смысле проверяемый социальный контракт советского однопартийного государства с обществом.

Если говорить проще, коммунизм здесь обещался не только как великая идея, но и как вполне конкретный набор обязательств: жилье, продукты, товары, бытовой комфорт, сокращение рабочего дня. Будущее пытались перевести на язык норм, цифр и показателей. В этом смысле программа была не только идеологическим текстом, но и документом, который задавал измеримые ориентиры для власти.

В статье мы показываем и более длинную предысторию этого сюжета: от сталинских проектов конца 1930-х и 1940-х годов до хрущевского времени, когда экономисты и эксперты все активнее «онаучивали» партийные обещания. Так идея коммунизма все заметнее превращалась в проект социалистического государства благосостояния.

Но именно в этом была и своя ловушка. Когда власть связывает себя такими обещаниями, они начинают жить собственной жизнью: формируют ожидания, задают рамки и в какой-то момент ограничивают пространство для последующих реформ. Поэтому для меня эта история интересна не только как эпизод советской идеологии, но и как попытка управлять будущим через расчет.

Отдельное спасибо Ивану Байдокову, который собрал этот спецвыпуск и позвал нас в него. Очень рад быть частью такого разговора.

Говорим о вещах как посредниках между государством и обществом — в новом выпуске подкаста «За фасадом советского гламура»

В чем особенность советской материальности? Как в СССР уживались антимещанская идеология бытового аскетизма и повседневный консюмеризм? И можно ли увидеть в сегодняшнем интересе к советским вещам не только ностальгию, но и попытку вернуть себе частную историческую память?

В этом эпизоде подкаста «За фасадом советского гламура» говорим о книге «Сделано в СССР. Материализация нового мира» под редакцией Александра Фокина. Обсуждаем ее с историками Александром Фокиным и Игорем Нарским, а также с культурологом Ириной Глущенко.

📎 Слушайте подкаст на nlo.media, в Яндекс.Музыке, Apple Podcasts, телеграме и других стримингах.

Черный мессия и воплощения Джа Хайле Селассие уводит советских пионеров из Вавилона

За фото спасибо Ивану Саблину

Пришла в голову странная мысль, как кубисты, футуристы и кубофутуристы оценили бы популярную игру

Будучи в Петербурге, узнал любопытный исторический факт, о котором раньше не слышал. Возможно, самим петербуржцам он знаком лучше.

Оказывается, нынешние Гороховая улица и Софийская когда-то мыслились как части одной большой магистрали. До войны их планировали соединить в единую улицу Дзержинского, которая должна была связать центр Ленинграда с южным направлением, фактически вытягивая город в сторону Колпино. За этим стояла одна из ключевых градостроительных идей 1930-х годов: развитие Ленинграда на юг и постепенное смещение нового городского центра к нынешней Московской площади.

И даже сейчас по карте видно, что это по сути прямая линия длинной 10 км.