В книге Виктории Смолкин «Свято место пусто не бывает» хорошо показано, что советский атеизм был куда менее тотальным и куда более проблемным, чем это часто представляют задним числом. Его трудность состояла не только в том, что религия сохранялась как привычка или пережиток. Куда важнее другое: религия продолжала отвечать на те человеческие запросы, на которые советская атеистическая пропаганда отвечала сухо, слабо или вовсе не умела отвечать.

Очень показателен пример, который Смолкин приводит со ссылкой на Михаила Бримана, журналиста из Коми АССР, писавшего по вопросам атеизма. Он высказал по сути очень точную мысль: сила религии заключается в том, что она научилась «удовлетворять интерес человека к самому себе». Формула неожиданно смещает разговор. Проблема оказывается не только в догматах и не в уровне образованности населения. Проблема в том, что человеку нужен язык, в котором можно говорить о себе, о страхе, одиночестве, болезни, надежде, внутренней жизни.

Отсюда и тот необычный конкурс, который организовала сыктывкарская газета «Красное знамя» в 1967 году. Читателям предложили в течение месяца вести дневник и прислать его в редакцию. Сами организаторы не верили в успех. Их прежний опыт подсказывал, что даже на активные форматы отклик бывает скромным. А здесь речь шла о дневнике, то есть о жанре почти неприлично интимном для советской публичности. Однако вместо ожидаемых нескольких писем редакция получила 81 дневник. Люди сначала писали как будто «для газеты», осторожно и в заданной рамке. Но через несколько дней, как замечал Бриман, начинали говорить уже о себе: об интимном, о болезнях, об одиночестве. Стоило только дать форму, как в неё сразу хлынул тот опыт, который официальная идеология обычно предпочитала не замечать. Именно здесь советские атеисты подошли к неприятному, но важному выводу. Религия держится не только, и, возможно, не столько на вере в догматическом смысле, сколько на чувствах, привычках, эстетике и эмоциональных режимах.

Заместитель директора Института научного атеизма Евдокимов формулировал это прямо: религия представляет собой не просто идеологию, а целый эмоциональный комплекс, связанный с обрядом, бытом, эстетикой, моральным переживанием. Отсюда видно, почему борьба с ней оказывалась столь трудной. Если бы религия была только мировоззрением, спор можно было бы вести на языке аргументов. Но храм, служба, молитва, собрание общины работали ещё и как способы организовать эмоции.

Здесь возникает любопытная параллель с ситуацией четырьмя веками раньше. После Реформации католическая церковь тоже столкнулась с вызовом, который нельзя было снять одной лишь правильной доктриной. На Тридентском соборе, проходившем в 1545-1563 годах, было принято решение активнее использовать искусство в борьбе с протестантизмом. Особенно важной стала 25-я сессия 1563 года с декретом «О призывании, почитании и мощах святых, и о священных образах». Это был ответ на протестантскую критику религиозных изображений. Если протестантская линия тяготела к внутренней дисциплине веры и подозрительности к образу, то католический ответ был иным: воздействовать на чувства, работать через ритуал, визуальность, архитектуру, телесное присутствие красоты.

Логика здесь очень похожа. Когда рациональный и дисциплинирующий проект обнаруживает, что человек живёт не только в пространстве идей, но и в пространстве чувств, памяти, привычек и эстетических впечатлений, он вынужден либо признать эту сложность, либо проигрывать. Католическая церковь в XVI веке это поняла и сделала искусство важнейшим инструментом убеждения. Советские атеисты в XX веке тоже начали это понимать, но поздно и не вполне последовательно.

Испания 1930-х, это не только Хемингуэй, Оруэлл и «Герника». Это ещё и очень важный сюжет для понимания того, как XX век вообще вошёл в свою самую жёсткую фазу.

Гражданская война в Испании был один из тех конфликтов, в которых очень быстро стало видно, как локальный кризис превращается в международное столкновение идеологий, интересов и политических ставок. СССР тоже был активно вовлечён в эту войну, так что для советской истории Испания, это вовсе не далёкий европейский эпизод, а важная часть большого сюжета о 1930-х годах, антифашизме, революции и внешней политике.

17 марта в 19:00 в конференц-зале Российской государственной библиотеки пройдёт презентация книги Пола Престона «Испания в огне». Разговор пойдёт о том, почему Испания стала ареной такого ожесточённого конфликта, был ли этот пожар неизбежен, как происходила интернационализация войны и почему именно испанские события так часто называют прологом Второй мировой.

Участвуют:
Александр Шубин, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, автор книги «Великая испанская революция. 1931-1939 гг.»
Екатерина Гранцева, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, научный редактор книги «Испания в огне»
Модератор встречи:
Владимир Максаков, историк-испанист, книжный обозреватель, эксперт «Полки» и журнала «Коммерсантъ Weekend».
Регистрация на мероприятие

А чтобы был ещё один повод не пройти мимо, разыграю экземпляр книги «Испания в огне» среди подписчиков и бесплатно отправлю по России.

Участников: 185
Призовых мест: 1
Дата розыгрыша: 12:00, 17.03.2026 MSK (завершён)

Победители розыгрыша:
1. änderrated - 573t7o

У Марии Старун увидел важный и, как мне кажется, неочевидный вывод. После революции советское уголовное право в сфере половых преступлений не просто обновило старые нормы, а начало постепенно менять саму оптику. Если дореволюционное законодательство в первую очередь охраняло общественный порядок, нравственность и, по сути, привычное представление о «приличии», то в раннесоветских проектах всё заметнее становилась другая логика: защита половой свободы личности.

Это особенно хорошо видно на контрасте с Уложением 1903 года. Даже его либеральность имела пределы. В центре там оставались девственность, моральный статус женщины и представление о том, что именно женщина несёт основную ответственность за собственную сексуальную безопасность. В советских проектах, напротив, пусть не сразу и не без откатов, появляется другой язык. Уже в проекте 1918 года формулировки становятся более гендерно-нейтральными. А затем начинает меняться и само понимание того, что именно государство считает преступлением.

Любопытно, что на это, вероятно, повлиял и опыт Гражданской войны. Массовое сексуальное насилие сделало проблему слишком зримой, чтобы описывать её старым языком. Не случайно постепенно уходит более расплывчатое понятие «любодеяние», а на первый план выходит «изнасилование». Это уже не про нарушение абстрактной морали, а про агрессию против личности. Сдвиг вроде бы терминологический, но на деле он довольно глубокий.

Дальше линия только усиливается. В большевистских проектах защита общественной нравственности сначала превращается в защиту половой нравственности, а затем и в защиту половой свободы. Конечно, движение это не было прямым. В некоторых проектах возвращались статьи о кровосмешении и мужеложстве, так что старые регулятивные импульсы никуда полностью не исчезли. Но итог всё равно показателен: УК 1922 года регулировал сравнительно небольшое число видов сексуального поведения и оказался самым гендерно-нейтральным за всю предшествующую историю российского права.

При этом раннесоветские законодатели не стали внезапно современными либералами. Женщины всё равно мыслились как особая группа, требующая отдельной защиты. Это видно и по конструкции статьи об изнасиловании, и по тому, что домогательства на рабочем месте криминализировались только в отношении женщин. Здесь возможны разные интерпретации. Можно увидеть в этом ограничение равноправия. А можно, наоборот, признание вполне реального неравенства социальных позиций мужчин и женщин. Но в любом случае акцент был сделан именно на защите женской половой свободы.

В этом, как мне кажется, и состоит главный сюжет. В 1920-е советское уголовное право в этой части действительно ушло далеко вперёд по сравнению и с дореволюционной Россией, и с рядом современных ему зарубежных систем. Да, с точки зрения юридической техники там хватало слабых мест. Но сам вектор был довольно радикальным. Речь шла уже не о защите абстрактной нравственности, а о праве личности на половую свободу. Для российской правовой истории это был очень редкий момент, когда революционный разрыв породил не только новые лозунги, но и действительно новую юридическую оптику.

Нашёл любопытную заметку 1988 года про визит американских школьников в Троицк. Приезжала делегация из Оклендской технической школы, то есть, по сути, дети из калифорнийской среды, почти по соседству с будущей Кремниевой долиной. И здесь возникает почти кинематографический вопрос: какие именно компьютеры им показывали в Троицке, если учесть, что гости приехали из места, где компьютерная революция уже шла полным ходом. Очень хотелось бы понять, что они увидели, советскую технику как экзотику, как отставание или, наоборот, как часть какого-то общего будущего, которое тогда ещё казалось международным.

Но меня в этой заметке зацепило даже не это, а программа культурного обмена. Американских детей и учителей в Троицке собирались развлекать игрой «Что? Где? Когда?». Интересна и связка 26 июля играем в «Что? Где? Когда?», а 31 июля расписываем стены кооперативных гаражей. Почти готовая формула перестройки. Сначала интеллектуалы моделируют общество за игровым столом, потом все вместе выходят в городское пространство и делают что-то уже руками.

В заметке фигурирует Виктор Сиднев, который позже, уже в 2003-2011 годах, он станет мэром Троицка. Он говорит, что за новой формой передачи стоит новая социальная задача, попытка на примере небольшого коллектива смоделировать, понаблюдать и понять социальные процессы, идущие в обществе. Формулировка замечательная, потому что она неожиданно превращает телеигру в маленькую лабораторию позднесоветской социальности. Не просто шесть человек отвечают на вопросы, а шесть человек в ускоренном режиме разыгрывают модель общества: кто берёт лидерство, как распределяется авторитет, как принимается решение в ситуации дефицита времени, что важнее, индивидуальный блеск или групповая сборка ответа. Получается действительно что-то среднее между фокус-группой, социальным экспериментом и, если угодно, институтом прогрессоров.

Скорее всего троицкий "Байтик" - это подмосковное преломление усилий внедрить в СССР 1980х годов информатику как базовый школьный предмет. Пионером и главным "паровозом" этого направления был математик академик А.П. Ершов, который еще в 1970х в Академгородке двигал идею информатики как второй грамотности. В 1984 году он выпустил в "Учительской газете" программную статью "Компьютерный всеобуч" (оцените лексику 1920х, ликбез вот это все). Кроме того, Ершов возглавлял междуведомствемственную комиссию по Вычислительной технике, одной из задач которой было снабдить школы компьютерами для образования. В 1985 году Ершов же с коллегами написали один из первых в СССР учебников по информатике.

А вот что за техника могла быть в "Байтике" в конце 1980х? "Байтик" появляется в 1988 году, а в архиве Ершова есть протокол заседания экспертов Комиссии по вычислительной технике за 16.121985, где обсуждается в том числе вопрос комплектования пилотных школ компьютерами. Там речь идет о закупке в Японии компьютеров Ямаха Кувт, которые поставляли в СССР в конце 1980 - начале 1990х годов. Насколько мы понимаем, это один из вариантов IBMовской базовой архитектуру персонального компьютера, но немножко адаптированный под реалии СССР (русифицированная клавиатура). Один из авторов канала учился на таком школьной информатике еще в начале 2000х годов в наукограде Кольцово. Протокол ершовской комиссии говорит о планах поставки 4200 машин. Если мы щедро предположим, что на школу давали 50-60 компьютеров (два класса информатики), то это значит, что ими было укомплектовано примерно 70 школ - скорее всего в академгородках и будущих наукоградах, так как такие педагогические академические новации отрабатывались на школах, в которые советская академическая элита имела прямой доступ. Так что скорее всего в "Байтике", созданном с подачи академиков Велихова и Александрова будущее красноглазое племя училось/развлекалось на Ямахах.

Применительно к американским школьникам эта история и эти компьютеры совсем не экзотика. Скорее стандартные машины. Сам школьный обмен с поездками американцев в Троицк и советских школьников в Окленд скорее подавался как пример конвергенции и окончания Холодной войны. Но важнее другое. Во-первых, хотя в США и особенно в Кремниевой долине общая компьютерная культура была выше чем в СССР, но совсем не факт, что она была выше в школьном образовании, которое в Америке сильно разнится от школы к школе. Возможно, отдельные американские частные школы к тому времени уже имели возможность экспериментировать с информатикой как базовым школьным предметом, но едва ли эта история принимала масштабы комиссии Ершова и программ типа компьютерного всеобуча. Скорее как для советских, так и для американских учителей вопрос преподавания компьютерной грамотности в конце 1980х годов был все еще экспериментальным и таящим массу специальных и общих проблем (как то, что еще недавно было предметом работы математиков и инженеров теперь доверить детям 10-15 лет?). Так что такие международные лагеря как раз предоставляли редкую возможности и детям, и взрослым расширить кругозор как по актуальным вопросам параллельно с духом окончания Холодной войны.

Вечером в субботу можно и пошутить

По итогам моих поисков по истории Троицка у меня возник ещё один сюжет, который явно требует коллективной памяти. О центре «Байтик» информации удивительно мало, при том что по всем признакам это было важное место для местной компьютерной и образовательной среды. Поэтому если у вас есть собственные воспоминания о «Байтике», документы, фотографии или вы знаете людей, которые были с ним связаны, напишите. Такие сюжеты очень легко теряются, если их вовремя не собрать.

Пока искал информацию про троицкий центр «Байтик», наткнулся на отличный материал Политехнического музея про технику в «Служебном романе». И это как раз тот случай, когда история одного экранного предмета вдруг открывает целый пласт советской технической культуры.
На столе у Калугиной можно увидеть устройство, которое легко принять за компьютер и это в 1977 году. Но на деле в кадре был не «персональный компьютер» в современном смысле, а терминал Videoton-340 венгерского производства. Это важное уточнение. Терминал сам ничего не считал. Он был лишь точкой доступа к большой вычислительной машине, которая находилась отдельно. Иначе говоря, на столе у начальницы стоял не автономный мозг, а интерфейс к большой вычислительной инфраструктуре.

Это очень характерно для 1970-х. Компьютер тогда не был личной вещью и даже не мыслился как нечто индивидуальное. Он существовал как часть учреждения, как элемент большой системы, встроенной в административную, научную или производственную среду. Машина была коллективной, удалённой, дорогой, почти институциональной по самой своей природе. Человек взаимодействовал не с «компьютером вообще», а с его периферией, терминалом, пультом, распечаткой, операторским окном в мир вычислений.

Самое интересное, что по вырезанным сценам фильма исследователи предполагают присутствие БЭСМ-6. А это уже техника совсем другого масштаба. БЭСМ-6 была одной из самых мощных советских вычислительных машин, настоящим символом большой науки, инженерных расчётов и высокостатусной вычислительной среды. За годы производства таких машин сделали всего несколько сотен. Поэтому, если в воображаемом статистическом учреждении Калугиной действительно стояла связка с БЭСМ-6, то перед нами не просто канцелярия с модным реквизитом, а образ учреждения, подключённого к передовому контуру советской вычислительной модернизации.

Согласно каталогу изделий радиопромышленности за 1972 год, в среднем за БЭСМ-6 нужно было заплатить 1 350 000 советских рублей. По ценам того времени это 158 «Волг» — хватило бы на несколько больших таксопарков. Videoton-340 тоже не был дешёвым, но стоил существенно меньше — около 6300 руб. «Всего лишь» цена новенького «Москвича» или «Жигулей».

В этом фрагменте интересно ещё и другое. «Служебный роман» фиксирует момент, когда вычислительная техника уже вошла в повседневный визуальный ландшафт позднесоветского города, но ещё не стала понятной широкой аудитории. Зритель видел экран, клавиатуру, загадочный корпус и считывал это как знак будущего.

Еще в «Служебном романе» едва ли не впервые в массовой культуре прозвучало само слово «компьютер». Помните, из диалога Калугиной и Самохвалова:

— Да, так вот, в Швейцарии компьютеры...
— Очень хорошо, что в Швейцарии компьютеры.

Это примечательный момент, поскольку даже через 10 лет после выхода фильма это слово в речи советских граждан почти не встречалось — использовался исключительно книжный термин «ЭВМ».

Когда сегодня произносят слово «декабристы», в голове почти автоматически возникает знакомый набор образов: благородные офицеры, первые революционеры, люди чести, которые вышли против самодержавия и затем с достоинством приняли ссылку и каторгу. Проблема не в том, что этот образ совсем неверен, а в том, что в его нынешнем виде он во многом родом из советской эпохи.

В фонде In artibus проходит лекторий к выставке «Во глубине сибирских руд…», и в марте там будет сразу две лекции, которые позволяют посмотреть на декабристов не как на застывший памятник, а как на исторический сюжет, который много раз переосмыслялся. Для москвичей и жителей ближайших городов это особенно удобный формат: можно не просто послушать лекцию, но и встроить ее в нормальный вечерний маршрут, с выставкой, разговором и редкой возможностью посмотреть на декабристов вне привычных юбилейных штампов. Потому что декабристы, это не только событие 1825 года, но и длинная история того, как разные эпохи заново придумывали их для себя.

17 марта в 19:00 состоится лекция Михаила Мешалкина «Образ восстания декабристов в кинематографе». Речь пойдет о двух фильмах, «Звезда пленительного счастья» и «Союз спасения». Это хороший шанс не только сравнить, как в кино показаны события на Сенатской площади и фигуры руководителей восстания, но и задуматься о том, как вообще складывался привычный образ декабристов. А этот образ, что важно, во многом является продуктом именно советской эпохи, когда декабристов последовательно закрепляли в публичной культуре как героев и первых революционеров. Советская школа, кино, популярная литература и историческая политика создали ту оптику, через которую мы до сих пор на них смотрим, даже если уже не всегда это замечаем.

26 марта в 19:00 пройдет лекция Ольги Эдельман «Судьба декабристов в Сибири». Здесь разговор будет уже не столько о мифе, сколько о повседневности ссылки, о Читинском остроге, Петровском заводе, о женах, которые ехали за мужьями, о попытках вычеркнуть декабристов из живой памяти и о том, почему это в итоге не удалось. Это та часть истории, где символический капитал декабризма соединяется с очень конкретной человеческой биографией.

И теперь к приятной части. Разыгрываем 10 бесплатных билетов на лекции надо только подписаться на
USSResearch
In artibus Foundation

Участников: 24
Призовых мест: 10
Дата розыгрыша: 20:00, 16.03.2026 MSK (завершён)

Победители розыгрыша:
1. KaterinaBoyar - 57353v
2. Назаров Сергей - 572u0r
3. SHI__SHO (Меня никто не убивал) - 5735qm
4. . - 573dqo
5. スパイク - 572uhc
6. Dmitriy Ageev - 5730ia
7. Регина Регина - 57382u
8. Marina Sukhoroslova - 574s55
9. великий монгол. - 574l6c
10. Именно Он - 573aer

Как нам подсказывает изучение "большой науки", она действительно становится "большой" лишь тогда, когда любые исследования встроены в сети коммуникации с коллегами.

Самый очевидный формат такой коммуникации - конференции. Наши герои знали в этом толк и проводили множество симпозиумов в научных городах. Взять хотя бы конгресс по математике в Новосибирском Академгородке 1963 года.

Не отставая от наших героев, авторы канала также решили провести крупный конгресс историков науки.

Мы приглашаем всех желающих присоединиться к конференции "Наукограду и миру: глокальность большой науки", которая состоится 5-7 июня 2026 в НИУ ВШЭ Санкт-Петербург.

Рамка глокальности нам кажется весьма подходящей для разговора о большой науке, ее глобальных тенденциях и особенностях.
Мы хотели бы обсудить в рамках конференции социалистическую и постсоциалистическую науку, ее пространственное измерение, политэкономию и социальную историю.

Заявки принимаются до 27 апреля по адресу trakov@hse.ru
Более подробную информацию можно найти по ссылке а также в информационном письме, которое прикрепляем в комментарии к этому посту.
На фото: фрагмент барельефа "Становление Человека Разумного" Э. Неизвестного, размещенного в МИЭТ в Зеленограде

Буду на этих выходных в Казани, давайте встречаться