3 марта в 17 часов в ИНИОНе представим книгу «Сделано в СССР»!

Металл, пластик, бумага, звук, ритуалы — от электрификации и мечты о единой энергосистеме до избирательной урны и бюллетеня; от «Музпрома» и водочной этикетки до детской игрушки и самодельной настольной игры. Авторы книги показывают, как материальные объекты становились посредниками между государством, обществом и повседневностью и почему вещи могут быть полноправными участниками истории. Отдельный разговор — о судьбе советских объектов сегодня: почему одни технологии и предметы стали музейными экспонатами, другие перекочевали на барахолки, а третьи продолжают жить в телешоу, дизайне и массовой культуре.

Спикеры вечера:
Александр Фокин — кандидат исторических наук, доцент РАНХиГС, научный сотрудник НИУ ВШЭ, автор Telegram-канала USSResearch.
Ирина Глущенко — кандидат культурологии, писатель и переводчик.

Вход свободный (но нужна регистрация и не забыть паспорт).

3 марта, 17:00 | ИНИОН РАН | Нахимовский проспект, 51/2, ИНИОН РАН, аудитория 253

Широко трепещет туманная нива
Вороны спускаются с гор
И два тракториста, напившихся пива
Идут отдыхать на бугор
Один Жан-Поль Сартра лелеет в кармане
И этим сознанием горд;
Другой же играет порой на баяне
Сантану и "Weather Report"

Давыдов Борис Иванович
«Сельские механизаторы». 1967

Люблю такие советские картины, тут и какой-то Брейгель виднеется, и симпатия к обычным людям и жизнерадостная наивность

В рамках продвижения нашей книги «Сделано в СССР» я подготовил для «Ножа» текст про «Товарный словарь». Это, честно говоря, одна из тех книг, которым достаётся подозрительно мало внимания. Хотя потенциал у неё почти диссертационный, причём не один раз. В этом тексте я продолжаю линию, которую в своих работах задаёт Сергей Ушакин, и пытаюсь коротко пересказать его идеи для русскоязычного читателя, без лишней академической тяжеловесности, но с сохранением смысловых связок.

И есть ещё одна маленькая, почти бытовая деталь. Пока писал, зашёл на Авито и увидел, что «Товарный словарь» продают в хорошем состоянии за вполне адекватные деньги. В итоге не удержался и купил себе экземпляр в коллекцию. Теперь он стоит у меня на полке, и это тот редкий случай, когда предмет буквально фиксирует мысль: текст о вещах заканчивается тем, что вещь становится частью собственной домашней археологии.

Во второй половине ХХ века американская советология росла быстро, а архивов СССР для западных исследователей почти не существовало — по крайней мере, в практическом смысле. Поэтому источниковая база выглядела довольно “плоско”: газеты, официальные тексты, публикации, которые сама система разрешала видеть.

И всё же были две замочные скважины, через которые удавалось заглянуть внутрь — не в витрину, а в заднюю комнату.
Первая — Гарвардский проект. Интервью с советскими людьми, оказавшимися на Западе. Там не было “истины в последней инстанции”, но был голос опыта: как устроена власть на земле, как работает распределение, как принимаются решения, чего боятся, что считают нормой.

Вторая — Смоленский архив. История почти кинематографическая. Во время наступления в начале Великой Отечественной войны немецкие войска вывезли партийные документы; дальше — цепочка перемещений, американская зона контроля, быстрые копии. Американцы предложили вернуть документы СССР. Советское руководство, по сути, выбрало жест “не признаём” — объявило материалы фальшивкой и отказалось их принимать. Для исследователей это означало одно: массив остался на Западе и стал редким окном в повседневную механику советского управления.

Что там такого, кроме общей интриги? Не “сенсации”, а рутина системы — то, из чего она и состоит:
- документы Смоленского обкома и горкома ВКП(б): протоколы, резолюции, решения, директивы;
- материалы по коллективизации, МТС, профсоюзам, промышленности, армии, цензуре, образованию, работе “среди женщин”;
- сюжеты контрольных практик: контрольная комиссия, проверки, чистки;
- отчётность и “силовой слой”: ЧК–ГПУ–НКВД, прокуратура, суды;
личные дела и разнотипные документы райкомов/горкомов.
Есть и важная оговорка из описания коллекции: примерно 5–10% документов не про Смоленск — это материалы, захваченные немцами в других регионах СССР и “прилипшие” к массиву.

А теперь — то, из-за чего всё это внезапно стало не только сюжетом из книг.
С 2023 года этот массив начали выкладывать онлайн, и к январю 2025 он был выложен полностью — то есть теперь с ним можно работать из дома, без поездки и без “микрофильмной романтики”.

Понятно, что за десятилетия в Смоленском архиве уже копались многие. Но это как с крупным городом: его можно “изучить” сто раз — и всё равно каждый раз находить свой двор и свою дверь. Если у вас есть тема, где важны механизмы управления, язык решений, сигналы снизу, логика проверок и наказаний — этот архив по-прежнему способен подкинуть находку. Даже небольшую. А иногда именно она и держит весь аргумент.

Редакторско-маркетинговый мастер-класс от Н.И. Вавилова

Полностью поддерживаю слова товарища Н. Ленина. С праздником!

Совещание с вождем

На знаменитейшей в свое время картине Василия Ефанова «Незабываемая встреча», изображен товарищ Сталин, в окружении членов Политбюро пожимающий руку «женщине в белом» и с роскошным букетом (дело происходило на «Всесоюзном совещании жён хозяйственников и инженерно-технических работников тяжёлой промышленности»)


Женщина, изображенная рядом со Сталиным – очень известная в свое время Клавдия Григорьевна Суровцева, жена начальника электроподстанции медеплавильного завода в городе Красноуральск. 13 мая 1936 года ей вручили орден Трудового Красного Знамени, которым она была награждена с такой примечательной формулировкой

…за инициативу, проявленную в организации движения жен хозяйственников и инженерно-технических работников по культурно-бытовому обслуживанию рабочих и служащих предприятий тяжелой промышленности и за проявленную энергию в развертывании этой работы…

Инициатива же заключалась в том, что Клавдия Суровцева устроила у входа на подстанцию цветочную клумбу, и на эту клумбу обратил внимание сам народный комиссар тяжпрома Серго Орджоникидзе, когда посещал Красноуральский медеплавильный, а дальше Орджоникидзе решил поддержать эту инициативу и созвал «Всесоюзное совещание…», на котором Суровцевой было доверено зачитать приветствие Сталину

… Дорогой Иосиф Виссарионович, я получила высшую награду на этом совещании - мне поручили огласить приветствие вам, дорогому, любимому всем народом. Я волновалась от радости, я боялась, что не смогу прочесть ни одного слова. Но когда я пошла на трибуну, когда увидела вас, такого простого, доброго, родного, когда я подумала, что ваша трибуна она также и моя, и всех собравшихся здесь я успокоилась.

Родной Иосиф Виссарионович, как хочется от имени всех собравшихся сюда пожать вашу могучую руку рулевого нашей счастливой Родины…

В материалах Совещания имя Клавдии Суровцевой упоминается несколько раз, причем в одну строку с руководителями партии и правительства

с отеческою заботливостью наши вожди и лично товарищ Сталин будят в нас все лучшее, что есть в человеке, бережно поддерживают каждый искренний порыв. Лишь только первые слабые ростки нашего движения пробились наружу, тотчас же товарищ Серго заметил их. Разве думала когда-нибудь жена начальника Красноуральской электроподстанции Суровцева, когда высаживала цветы у входа на станцию, что это маленькое дело будет замечено товарищем Серго и послужит началом большого общественного движения, в котором участвуют уже десятки тысяч женщин?

Лиха беда начало – за Совещанием жен инженеров промышленности, последовали Совещания жен командиров РККА, жен работников железнодорожного транспорта, легкой промышленности, пищевой индустрии… Создание «женсоветов» стало массовым, к 1941 году на ЖД насчитывалось 5 955 советов жен, в которых работали 274 000 женщин, в нефтяной промышленности они объединяли около 10 000 домохозяек, в пищевой — 20 000, в черной металлургии — 5 000 и т. д.

А в 9 номере журнала «Общественница» за 1941 год, было прямо сказано, зачем начальству понадобился это женский общественный «движ».

Огромный политический подъем вызвали в рядах общественниц слова товарища Сталина, произнесенные им на XVIII Всесоюзном съезде ВКП(б), о необходимости пополнения кадров социалистической индустрии. Эти слова домашние хозяйки восприняли как директиву, относящуюся и к ним.

Не оставляя своей плодотворной и разносторонней работы по организации нового быта, общественницы открыли поход за овладение производственными квалификациями и за вовлечение домашних хозяек во все отрасли социалистической промышленности и транспорта

Мы все привыкли любить Владимира Татлина за жест оригинальности. За умение выбивать искусство из привычной колеи. Памятник Третьему интернационалу, «Летатлин», контррельефы, всё это работает как удар по старой традиции.

Я сходил на выставку в центре «Зотов», приуроченную к 140-летию рождения Татлина, и там появляется важная, немного неудобная мысль. Почти главные образцы его творчества до нас не дошли. То, что обычно живёт в памяти как “татлинское”, часто существует в виде современных реконструкций. Не артефакт, а восстановленная модель.

Зато в оригинале можно увидеть то, что обычно остаётся на периферии, ранние и поздние работы. Картина 1947 года с предельно простым названием «Мясо».

Я, как человек, воспитанный постмодернизмом, привык требовать от культуры игры и загадки. Хочется, чтобы в любом тексте, изображении или даже меме были предусмотрены цитата, отсылка, второе дно, а лучше ещё и третье, чтобы где-то в углу стоял Борхес, а из соседней комнаты тихо выходил Эко и говорил: да, всё это не случайно. Именно поэтому я регулярно чувствую себя человеком, которого высадили не на той остановке истории культуры. Что такое крокодило-бомбардиро, почему скибиди-туалеты, отчего вдруг 6-7?

Потом я поймал себя на неприятной мысли: возможно, дело не в мемах, а во мне. Точнее, в моей старомодной привычке ждать от них фигуративности, сюжета и более или менее ясной связи с реальностью. Между тем мемная культура, кажется, за последние пятнадцать лет прошла путь, на который у живописи ушли столетия. Она двигалась от изображения мира к фиксации впечатления, а затем и к почти полной автономии формы.

Ранние мемы были устроены довольно почтенно. Они изображали узнаваемую ситуацию, социальный тип, бытовую сцену, почти всегда с прозрачной моралью или хотя бы с понятной эмоцией. В этом смысле они очень похожи на старую фигуративную живопись. Где-то это был почти Федотов, только вместо чиновника с плохими новостями появлялся офисный работник с выгоревшей душой. Где-то это был почти Перов, только вместо социального жанра с сиротами и бурлаками возникали усталые пассажиры маршрутки, студенты в сессию и люди, у которых опять всё пошло не так. Даже классический rage comics в сущности работал как добросовестная бытовая живопись: персонажи упрощены, но сцена читается мгновенно, конфликт виден сразу, эмоция выписана без особой тонкости, зато предельно внятно.

Потом мемы начали сдвигаться в сторону настроения и вайбов. Не так важно, что именно происходит; важно, какое ощущение остаётся после картинки. Здесь мне хочется говорить уже об импрессионистах. Мемы типа This is fine работают почти как Моне или Писсарро, только вместо света и воздуха они ловят тревогу, выгорание, ощущение медленного, но неизбежного распада привычного мира. Это уже не повествование, а впечатление. Не событие, а атмосфера. А рядом с этим вполне закономерно возникает линия примитивизма. «Превед, медвед» ведь легко представить как интернет-родственника Руссо или Пиросмани: нарочитая неловкость рисунка здесь не мешает выразительности, а, наоборот, и создаёт её.

Но дальше, как и в истории искусства, начинается самое интересное. Мем перестаёт быть отражением мира и даже перестаёт быть впечатлением от мира. Он начинает существовать как форма, которая больше не обязана ничего изображать. И вот здесь интернет неожиданно входит в территорию авангарда. Не в том примитивном смысле, что «теперь всё непонятно», а в более точном: знак отказывается быть слугой реальности. Он хочет жить по собственным законам. Перед нами уже не Перов и не Моне, а скорее Малевич, Кандинский, Ларионов. Потому что здесь работает не сюжет, а ритм, не изображение, а внутренняя грамматика.

Скибиди-туалет в этом смысле напоминает не просто шутку, а почти сюрреалистическую композицию. Что-то среднее между поздним Дали, который решил бы заняться YouTube-анимацией, и каким-нибудь Магриттом, если бы тот окончательно утратил интерес к буржуазной респектабельности.

И вот здесь меня особенно занимает мем 6-7. Потому что он, как мне кажется, ближе всего не к сюрреализму, а именно к супрематизму. Это мем, в котором смысл почти насильственно освобождён от обязанности быть понятным внешнему зрителю. Взрослый человек смотрит на него примерно так же, как добропорядочный посетитель выставки начала XX века смотрел на «Чёрный квадрат». С недоверием. С лёгкой обидой. С внутренним вопросом: и это, простите, должно что-то значить? А ответ, видимо, заключается в том, что значить оно может не через повествование, а через сам факт узнавания внутри сообщества.

Начали презентацию коллективной монографии «Сделано в СССР» в Еврейском музее!

В книге Федора Ярмолича «Досуг в советском городе и формирование «нового человека» в 1950–1960-х гг.» внимание привлекает фотография, запечатлевшая забытую городскую практику. Несмотря на то, что телевидение в СССР начало активно развиваться с конца 1940-х годов (вспомним хотя бы знаменитый КВН-49), телевизор оставался роскошью. Даже спустя десятилетие он был не в каждой семье, и поэтому важные события или передачи люди смотрели прямо на улице — у экранов, выставленных в витринах магазинов. Это явление было прямым наследником традиции коллективного прослушивания радио, широко распространенной в предшествующие десятилетия. С ростом благосостояния телевизоры стали обычным атрибутом квартир, и уличные просмотры исчезли.

Однако сегодня мы наблюдаем любопытный возврат к этой практике, когда, например, выступление президента или ключевые матчи транслируются на огромных уличных медиафасадах.