Небольшой спойлер ибо готовлю что-то интересное для вас

Это снимок ульяновского фотографа Валерия Щеколдина, который активно снимал советскую реальность и называл свой метод "соцкретинизм"

Продолжаю подборку каналов — на этот раз вокруг архитектуры, визуальности, спорта, техники и дизайна. Это разные исследовательские и профессиональные оптики, но их объединяет внимание к форме, среде и культурному контексту.

Цветные стёкла
Статьи Алексея Деревянкина об истории спорта, о науке и технике, о литературе. Канал интересен тем, что соединяет, казалось бы, разные сюжеты в общую культурную перспективу: спорт как часть модерности, техника как социальный проект, литература как способ осмысления перемен. Это не узкоспециализированный ресурс, а интеллектуальная витрина, где тексты работают на расширение исторического горизонта.

Видеть и верить
Канал Николая Васильева — историка архитектуры, кандидата искусствоведения, генерального секретаря DOCOMOMO Россия. Автор экскурсий и путеводителей по архитектуре Москвы 1920–1930-х годов, он последовательно работает с наследием модернизма и авангарда. Канал — это профессиональный разговор о том, как смотреть на архитектуру, как читать её формы и почему конструктивизм остаётся важным объектом защиты и переосмысления.

Архив архитектора
Архив Григория Дмитриевича Ощепкова — советского архитектора, автора научных работ по истории и теории архитектуры, кандидата архитектуры. Документы, фотографии, рисунки, чертежи, фрагменты рукописей — редкий пример того, как личный профессиональный архив становится публичным источником. Канал ценен не только для историков архитектуры, но и для всех, кто интересуется тем, как формируется профессиональная мысль и проектная культура.

Долин всем доволен
Про дизайн — и не только. Канал с широкой культурной рамкой: визуальная среда, предметный мир, графика, повседневные формы. Это наблюдение за тем, как дизайн влияет на наше восприятие реальности и как через форму проявляются ценности эпохи. Лёгкий по подаче, но при этом содержательный и внимательный к деталям.

Эти каналы по-разному говорят о форме — от архитектуры авангарда до спортивной модерности и современного дизайна. Но в каждом случае речь идёт о том, как материальная среда и визуальные практики формируют культурный опыт и историческую память.

В последнее время думаю не столько про советскую историю, сколько про траектории современного гуманитария.

У нашего поколения (и у поколения до нас) была довольно понятная «лестница». Университет → аспирантура → кандидатская → преподавание/институт → докторская → административные роли → (в идеальном мире) статус, кабинеты, членкоры и академики. Эта логика, конечно, никуда не делась: вузы и академические институты по-прежнему дают относительно стабильную рамку. Есть расписание, есть аудитория, есть понятные критерии «результативности» (статьи, гранты, отчёты, часы). И даже если студент не пришёл на лекцию — это, как правило, проблема студента, а не преподавателя.

Но кажется, что за последние годы устойчиво сформировалась параллельная карьерная машина — рынок внимания и доверия. Причём не в смысле «популяризации ради лайков», а в смысле возвращения фигуры публичного интеллектуала: эксперта, чьё присутствие в публичном поле становится отдельной профессией. Подкасты, YouTube, телеграм-каналы, открытые лекции, книжные фестивали, дискуссии, коллаборации с медиа и культурными площадками.

Это путь заметно более рискованный. Если зритель не пришёл на твою лекцию — это уже твоя проблема. Если ролик не посмотрели — никто не «закроет план» за тебя. Но одновременно у этого пути другая “Risk/Reward” логика: один удачный формат может масштабироваться, приносить гораздо больший охват и иногда — вполне ощутимую финансовую отдачу. И да, в какой-то момент эффективность удачного видео (по аудитории, влиянию, вторичным эффектам) может оказаться выше, чем у статьи в хорошем журнале.
При этом важно: публичность — это не «просто говорить». Это отдельный навык упаковки знания. Удержать точность, показать границы уверенности, честно обозначить, где факт, а где интерпретация. Сохранить исследовательскую этику, но говорить языком, который не требует предварительного курса по историографии.

И ещё одно наблюдение: реальный выбор сегодня чаще не «или академия, или медиа». Самая рабочая схема — портфель. Условный якорь (университет/институт/гранты) даёт инфраструктуру и легитимность, публичность даёт масштаб и сеть, а дальше появляются “продукты” — курсы, книги, лекционные программы, цифровые проекты, которые можно делать устойчиво и повторяемо.

Интересно, что вы сами считаете нормальной траекторией для гуманитария сегодня? Где проходит граница между экспертизой и «рынком внимания»? И вообще: это возвращение публичного интеллектуала — временная мода или новая норма?

Еду в Иваново!

27 февраля в 15:00 в Музее первого Совета состоится презентация коллективной монографии «Сделано в СССР. Материализация нового мира».

Выбор Иванова для презентации не случаен. Город напрямую связан с возникновением советского проекта: именно здесь формировались ранние формы рабочей политики, промышленной организации и городской повседневности нового типа. Иваново — это город, позиционировавшийся в раннесоветское время как «третья пролетарская столица», а затем как текстильная столица СССР. Здесь создавались агитационные ситцы и миллиарды метров различных тканей. Город украшают известные образцы конструктивистской архитектуры и других стилей от пролетарской классики до модернизма и брутализма. Часть экспозиции музея занимает выставка «По волнам нашей памяти», посвящённая истории советской материальности от 1920-х до 1980-х годов, представленной в антураже советской коммунальной квартиры.

Книга предлагает посмотреть на историю СССР через вещи, инфраструктуры и практики повседневности. Электрификация и мечта о единой энергосистеме, избирательные урны и бюллетени, продукция «Музпрома», детские игрушки, водочные этикетки и самодельные настольные игры рассматриваются как активные участники социальных, политических и культурных процессов. Авторы показывают, как через материальные формы создавались гражданские ритуалы, закреплялись представления о будущем и выстраивались связи между государством и обществом.

В презентации примут участие:
— Александр Фокин — редактор монографии, кандидат исторических наук, доцент РАНХиГС, доцент Сечёновского университета, научный сотрудник НИУ ВШЭ, автор Telegram-канала USSResearch;
— Михаил Тимофеев — доктор философских наук, профессор кафедры философии Ивановского государственного университета, автор книги «Иваново. Город красной зари: неканонический путеводитель».

📍 Иваново, ул. Советская, д. 27
🕒 В 15:00 обзорная экскурсия по выставке
🕒 В 15:30 презентация и автограф-сессия

Вход свободный.

В книге Галины Ивановой попалась таблица, которая напоминает: помимо нефтегазовой валютной иглы, ставшей доминирующей после открытия месторождений и строительства трубопроводов, существовали и более приземлённые каналы пополнения бюджета. Один из них устроен предельно просто: купить там, где дешевле, и продать там, где дороже, то есть ровно так, как в бытовом языке описывается перекупка.

Ирония в том, что в то же самое время аналогичная деятельность частных лиц на внутреннем рынке квалифицировалась как уголовно наказуемая «спекуляция». УК РСФСР 1960 года (ст. 154) определял её прямо: «скупка и перепродажа товаров или иных предметов с целью наживы», с санкциями от штрафов и исправительных работ до лишения свободы, а «в виде промысла или в крупных размерах» до семи лет с конфискацией

На этом фоне особенно показателен пример из таблицы: какао-бобы, закупленные в дружественных странах Африки или Латинской Америки, могли быть реализованы с кратным разрывом, вплоть до 22 раз дороже. Разумеется, эту цифру нельзя читать как «чистую прибыль». В реальности маржу съедали транспортировка, фрахт, страхование, портовые расходы и вся инфраструктура внешней торговли. Но даже с поправкой на логистику и транзакционные издержки масштаб наценки выглядит впечатляюще и хорошо объясняет, почему подобные операции были для государства столь привлекательны как источник валюты и дохода.

В результате возникает характерный для позднесоветской экономики парадокс. Сама по себе практика «купить дешевле, продать дороже» не была чем-то невозможным или немыслимым. Она была политически и юридически размечена. В одном случае это называлось преступлением и рассматривалось как морально порочная «нажива», в другом становилось легитимным инструментом внешнеторговой политики и бюджетного наполнения.

В издательстве «Новое литературное обозрение» вышла коллективная монография «Сделано в СССР. Материализация нового мира» – о том, как советский проект воплощался не только в идеях, но и в вещах, инфраструктурах и повседневных практиках. «Стол» поговорил с одной из авторов книги – доктором культурологии, заведующей кафедрой искусствоведения и педагогики искусства ФГБОУ ВО «Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена» Ольгой Сапанжа. Камерное пространство (коммуналки, хрущёвки) не надо идеализировать: оно было маленьким и неудобным, там жили семьями, но оно стало своим. Социальная неоднородность стала менее заметной. Мне кажется, отчасти именно поэтому мы ностальгируем по тому времени, нормализовавшему пространство домашней жизни. Период конца 1960-х подарил нам проект дизайнерской культуры. Появились типовые квартиры с типовой мебелью. В позднесоветское время над типовой квартирой советского человека начинают посмеиваться, например, в фильме «Ирония судьбы…»: дома одинаковые, обстановка квартиры – тоже. В перестройку это одинаковое пространство начнут ненавидеть. Но это потом, а в послевоенное время ленинградцы с удовольствием его обретали.https://s-t-o-l.com/kultura/66044-perestroyka-byla-svyazana-s-nenavistyu-k-tipovomu-prostranstvu/

Итальянские коммунисты в 1958 году использовали советский спутник как часть предвыборной агитации

Почему Андрей Кончаловский достоит сталинской премии

Про сериал "Хроники русской революции" уже писали многие, но я все-таки досмотрел все 16 серий. Проект снят на деньги Алишера Усманова, и этот факт не добавляет аргументов сам по себе, но помогает понять интонацию, сериал сразу тяготеет к большой, государственно воспитательной оптике. Главная мысль считывается довольно быстро: историю делают заговоры. Причем главный заговор всегда приходит извне, вредные англичане здесь не просто фон, а двигатель причинности, они и Распутина убили, и Ленина якобы планировали отправить на тот свет. Отсюда русская смута объясняется двойной схемой: с одной стороны, это коррумпированные элиты, с другой, интриги «коллективного Запада».

Парадоксальным образом такой взгляд поддерживается не через героев, а через их отсутствие. В сериале почти нет положительных персонажей, и это не случайный эффект, а конструкция. История крутится вокруг трех сквозных фигур: Ариадна Александровна Славина (Юлия Высоцкая), Михаил Васильевич Прохоров (Юра Борисов), Алексей Михайлович Тихомиров (Никита Каратаев). И все трое вызывают скорее раздражение, чем эмпатию. Ариадна спит с кем попало и в целом не выглядит патриоткой. Михаил вроде бы честный, но подан как местами наивный и туповатый, он вообще готов служить кому угодно. Алексей это поломанный жизнью интеллигент, то есть человек без внутренней опоры, который больше фиксирует распад, чем способен на действие. Если герои не дают нравственного ориентира, зритель неизбежно ищет его в другом месте, и сериал подсказывает, где именно: в идее порядка.

Особенно выразителен второй ряд персонажей, потому что он буквально вылеплен из оценок. Николай II тряпка, пусть духовная и патриотичная, но именно тряпка. Ленин истерит по поводу и без. Максим Горький выглядит просто лохом. Керенский политический импотент, его главная роль в сериале почти техническая, отправить царя в ссылку и исчезнуть. В таком раскладе сама революция перестает выглядеть как спор проектов будущего, она раскладывается на слабости, суету и манипуляции, то есть на то, что требует жесткой руки.

На этом фоне заметны два персонажа, которым сериал, кажется, разрешает быть симпатичными. Первый предсказуем: Петр Столыпин. Он подан как тот, кто мог бы спасти страну от революции, но пал жертвой заговора внутри верхушки империи. Важно, что тут снова работает одна и та же логика, реформа проиграла не потому, что была ограничена или противоречива, а потому что заговор. Второй персонаж куда интереснее: Иосиф Сталин. В сериале он показан как здравый политик, который ближе всего к Ленину, но действует не из идеологической догмы, а по ситуации. Он и Ленина в Разливе укроет, и с царскими генералами про национализацию военной промышленности перетрет, и Зиновьева, который из-за границы какие-то анонсы выписывает, прижучит. Одним словом, человек порядка, который умеет сцеплять разнородные интересы и не тонет в эмоциях.

И вот тут появляется ключевая мысль, ради которой и вспоминается сталинская премия. Если бы этот сериал вышел не в 2026 году, а в 1936-м, он по своей сути оказался бы очень близок к сталинской концепции революции: смута как продукт слабости верхов и внешних интриг, спасение как дисциплина и централизованная власть, а правильный герой не романтик и не моралист, а администратор и организатор. За такую трактовку Кончаловский вполне мог бы претендовать на сталинскую перемию. При этом самого Кончаловского трудно причислить к любителям СССР, и это как раз не ломает конструкцию, а обнажает ее смысл. Речь идет не о любви к советскому проекту, а о принципе: воспевать надо тех, кто укрепляет государство, а цвет флага вторичен.

Поэтому так важен эпизод, где Сталину и Дзержинскому генералы говорят, что они поддерживают идею революции, но народу нужен новый царь. Сталин смеется и отвечает, что Ленин на это никогда не согласится. Однако сцена устроена так, что подразумевается другое: Сталин потом как раз эту модель и разгрызет, соберет революцию в форму царства без короны и сделают страну великой.

Хочу напомнить про секцию «Человек и время: эго-документы в эпохи нестабильности» на «Векторах 2026» в Шанинке (МВШСЭН). Приём заявок открыт

Даты конференции 16–19 апреля, участие возможно очно в Москве и онлайн. Дедлайн подачи заявок 28 февраля.

Я тоже буду участвовать в работе секции и в обсуждениях. Интересует не только разбор отдельных корпусов источников, но и разговор про сам подход к эго-документам как к исследовательскому объекту. Как их читать так, чтобы не свести всё к «трогательным свидетельствам», но и не превратить текст в сырьё для иллюстрации заранее известного сюжета. Где проходит граница между документом, литературной стратегией и практикой самоконструирования. Как работают цензура и самоцензура, какие формы принимает сопротивление или эскапизм. Что меняется, когда автором дневника становится ребёнок или подросток. Как личные записи вплетаются в семейные и государственные архивы, а затем возвращаются в публичную память. И, конечно, конкретные кейсы, где эго-документы позволяют увидеть переломы и нестабильность изнутри, на уровне повседневных решений, эмоций и языка описания реальности.

Важно, что секция изначально задумана как междисциплинарная. Ждём не только историков, но и социологов, антропологов, филологов и представителей других дисциплин, которые работают с подобными материалами и могут принести свои методы, вопросы и оптики. Хочется сделать живой разговор, где сопоставляются подходы, а не просто складываются доклады рядом.

25 февраля 1956 года Никита Хрущёв выступил на ХХ съезде с докладом «О культе личности и его последствиях». По этому поводу уже сказано немало, тем более впереди ещё обсуждения на конференции в ИРИ РАН, но хочется добавить свои пять копеек.

Доклад действительно стал вехой. Впервые руководитель партии публично, подробно и с опорой на фактуру заговорил о Сталине как о проблеме. Это важно само по себе, потому что до этого как минимум с 1929 года восхваление Сталина шло почти без пауз и альтернатив. Однако если вынести доклад из стен съезда и посмотреть на страну глазами обычной повседневности, то возникает не менее важная оговорка. После 1956 года Сталин никуда мгновенно не исчез из советского пространства. Большинство людей продолжали ходить по улицам Сталина, работать в колхозах имени Сталина, видеть памятники Сталину, читать его имя в названиях учреждений и географических объектов. Доклад докладом, но практики памяти и привычная символическая среда сохранялись, иногда буквально по инерции, иногда потому, что никто не торопился всё вычищать, а иногда потому, что это было политически невыгодно. Даже в 1961 году, когда славили Гагарина, на мавзолее ещё можно было увидеть надпись «Ленин Сталин». Получалось странное соседство: сверху объявляется новая оценка, а внизу продолжает работать старая инфраструктура памяти, как вывеска, которую ещё не успели снять.

Вторая важная вещь связана с тем, что именно в докладе было признано преступлением, а что нет. Тон и оптика там партийные почти до стерильности. Центральный нерв доклада это прежде всего репрессии против членов партии и управленческого корпуса. По сути региональным партийным руководителям с трибуны съезда транслировали сигнал, что правила игры меняются, что прежняя модель страха становится менее вероятной, что “теперь своих так не будут”. Это не отменяет человеческой трагедии, но объясняет, почему доклад так сильно работал как политический жест именно внутри номенклатуры.

При этом доклад не является тотальным пересмотром сталинской эпохи. Он устроен как ремонт в квартире, где чинят проводку, но не собираются менять несущие стены. Хрущёв прямо проговаривает:

Мы должны подтвердить, что партии пришлось вести серьезную борьбу против троцкистов, правых уклонистов и буржуазных националистов, в результате которой она идеологически разоружила всех врагов ленинизма. Эта идеологическая борьба была проведена успешно, в результате чего партии окрепла и закалилась. Здесь Сталин играл положительную роль.

То есть рамка сохраняется: враги были, борьба была правильной, ленинская линия подтверждается. Меняется не логика политического конфликта, а степень допустимого насилия и произвола, а также конкретные “перегибы”, где, по Хрущёву, фабрикация обвинений и репрессивная машина вышли за пределы рациональности даже с точки зрения партийной нормы. Но реабилитировать троцкистов, конечно же, не будем.

Не упустите редкую возможность — 3 марта в Еврейском музее обсуждаем тему, о которой обычно говорят либо слишком общо, либо слишком мифологично: антигитлеровское Сопротивление внутри Третьего рейха. И главное — это делают спикеры, которые выступают нечасто, но умеют разложить сюжет по фактам: кто и почему шел на заговор, где проходила граница между моралью и «патриотизмом», и почему покушения на Гитлера снова и снова срывались.

В 1933 году Адольф Гитлер стал рейхсканцлером Германии, и уже через два года его власть, казалось, стала абсолютной. Но даже в условиях диктатуры в Третьем рейхе существовало Сопротивление. Заговоры против режима объединяли самых разных людей — от военных и чиновников до рабочих и богословов.
Историки Борис Хавкин и Илья Женин, опираясь на книгу израильского историка Дэнни Орбаха «Убить Гитлера: История покушений», а также на собственные исследования, попробуют разобраться в истории заговоров немцев против Гитлера — без героизации и без упрощений: кто действовал, чем рисковал, на что рассчитывал — и что этому мешало.

🎤 Спикеры:
▪️ Илья Женин, к.и.н., научный редактор книги «Убить Гитлера», доцент кафедры всеобщей истории, директор Школы актуальных гуманитарных исследований ИОН РАНХиГС
▪️ Борис Хавкин, д.и.н., профессор Историко-архивного института РГГУ, автор монографии «Заговор. Немцы против Гитлера»
🎙 Модератор:
Никита Василенко, журналист, ведущий программы «Книжное казино. Истории»

🗓 3 марта, 19:00
📍 Еврейский музей и центр толерантности
📌 Регистрация

А ещё мы разыгрываем Книгу. Просто нажмите «Участвовать» — и после розыгрыша отправим экземпляр бесплатно по России.

Участников: 56
Призовых мест: 1
Дата розыгрыша: 12:00, 03.03.2026 MSK (завершён)

Победители розыгрыша:
1. Kirill Savushkin - 52s3mb

​​Детектив и жандарм: отличия хорошего и плохого исторического исследования

Я знаю, что этот канал читают студенты-историки, магистранты и даже докторанты. Поэтому сегодня небольшой методологический этюд с разбором конкретного кейса.

В последнее время российская наука регулярно поставляет примеры того, как делать исследования НЕ следует. Свежий случай - докторская диссертация Петра "отречения-не-было" Мультатули. Это почти безупречный образец псевдонаучного текста.

В своей классической работе по методологии истории Робин Джордж Коллингвуд сравнивал работу историка с работой детектива. Историк не просто читает источники, он работает с уликами, чтобы реконструировать события. Диссертация Мультатули позволяет расширить эту метафору и поговорить об оптике исследователя-жандарма.

1. Анализ vs утверждение

«По существу, свержение императора Николая II или отстранения его от власти, в той или иной форме, было выгодно, как политическим кругам Лондона, Парижа и Вашингтона, так и Берлина. Первые надеялись этим отказаться от своих территориальных обязательствах перед Россией, и на ликвидацию в ее лице опасного конкурента в будущем политическом международном устройстве мира, а вторые — видели в крушении самодержавия единственную возможность, как они надеялись, спастись от неминуемого поражения».

🕵️Историк-детектив:
Любой тезис является результатом анализа. Вывод появляется после исследования, а не предшествует ему.
👮Историк-жандарм:
Вывод задаётся заранее. Текст сразу предлагает готовую интерпретацию, оформленную как цепь уверенных утверждений.

2. Свидетельства vs доказательства

"Один из руководителей российского политического сыска генерал П.Г. Курлов вспоминал, «что розыскные органы ежедневно отмечали сношения лидера кадетской партии П.Н. Милюкова с английским посольством». Интересные признания мы находим в дневнике генерала М. Жанена, который возглавлял французскую военную миссию при императорской штаб-квартире в Могилеве".

🕵️Историк-детектив:
Любые источники требуют критики, сопоставления и проверки. Особенно мемуары и письма, у которых высокая степень субъективности.
👮Историк-жандарм:
Источники функционируют как прямые доказательства. Текст выстраивается по принципу «ножниц и клея», где цитаты иллюстрируют заранее заданный вывод.

3. Объяснение vs убеждение

"Это понимали и определенные круги в Лондоне, и в Вашингтоне, также как и то, что единственным возможным для них решением является необходимость поддержать либеральную российскую  оппозицию в ее планах государственного переворота".

🕵️Историк-детектив:
Научное объяснение требует доказать сами связи между явлениями. Его цель понять, что и почему произошло.
👮Историк-жандарм:
Логика рассуждения подменяется логикой убеждения. Текст стремится сконструировать правдоподобную версию, допуская расширительные и слабо обоснованные интерпретации.

***
Различие между историком-детективом и историком-жандармом в исследовательских установках.

🕵️Детектив стремится установить истину. Он работает с версиями, внимательно изучает свидетельства, сопоставляет источники и не скрывает собственных сомнений, поскольку именно сомнение является нормальным состоянием исследовательского анализа.
👮Жандарм изначально готовит дело для обвинения. Он заранее знает виновных, их намерения очевидны, а его задача сводится к построению доказательной конструкции. В этой логике подозрения оказывается важнее объяснения.

Историческое исследование начинается там, где следствие предшествует приговору. Остерегайтесь подделок!

Глобально я согласен с Константином Тарасовым, но всё-таки есть несколько моментов, на которые хочется обратить внимание.

1) Модель «детектив и жандарм» слишком идеальная и слишком полярная. А любая такая модель в реальной жизни встречается редко, потому что реальные историки почти никогда не бывают ни чистым «детективом», ни чистым «жандармом». У любого исследователя в голове уже есть набор взглядов, привычных объяснительных схем и интеллектуальных рефлексов. Это не всегда политическая ангажированность. Это прочитанные книги, учителя, окружение, дисциплинарная мода, социально-политический контекст. И это из головы не “выключается” простым усилием воли, даже если очень правильно говорить про историзм и объективность.

2) Отсюда простая вещь, которую не очень любят проговаривать вслух. Берясь за работу, особенно за фундаментальную, вроде монографии, многие исследователи общий вывод знают заранее. Условные Рыбаков и Греков, работая над своими талмудами, скорее всего отлично понимали, к какому финалу всё должно прийти. Но и в случаях, где государственный контроль был слабее или его не было вовсе, я бы не стал идеализировать процесс. Даже там “общая развязка” часто читается задолго до того, как поставлена последняя точка. Источники, конечно, могут уточнять, усложнять, иногда переворачивать конкретный эпизод. Но направление мысли обычно уже задано.

3) И тут же встаёт вопрос о методологических рамках. Во многих подходах вывод в каком-то смысле действительно известен заранее, потому что сама оптика уже предполагает, что именно ищется. Для марксиста классовая борьба будет структурообразующей силой. Для исследовательницы, работающей в феминистской перспективе, патриархальные механизмы будут заранее “включены” как ключевой слой анализа. Для сторонника модернизационной рамки будет очевидно, что история описывается как движение через институты, технологии, рационализацию, государственную ёмкость, рынок или бюрократию, и так далее. Это не обязательно плохо. Это просто означает, что “нейтрального зрения из ниоткуда” почти не бывает.

4) Отдельно смущает то, как часто в реальной академической практике расходятся декларации и рутина. Все любят повторять, что источниковедение это безусловная база исторического исследования и что к источникам надо относиться критически. Но огромное число авторов в какой-то момент перестают делать это всерьёз. Условный пример: человек пишет книгу про советскую экономику, а основным корпусом источников становятся мемуары советских деятелей. В идеальном мире он должен посвящать страницы и страницы размышлениям о специфике эго-документов, о стратегиях самопредставления, о ретроспективной рационализации, о том, как формируется автобиографический нарратив, что автор “забывает”, что вытесняет, что оправдывает. В реальном мире этого может быть ноль страниц. И при этом текст всё равно будет считаться вполне легитимной исторической работой, его будут цитировать, он будет жить.

5) И, наконец, меня внутренне смущает ориентация исторического исследования на истину в сильном, почти метафизическом смысле. Достоверность как процедура, проверяемость как стандарт, аккуратность как профессиональная этика, да. Но “истина” звучит слишком масштабно. Слишком легко превращается в риторику, которая маскирует позицию, метод или власть автора. Да и что именно считается истиной, кто её хранитель, кто выдаёт на неё лицензии, и почему именно этот набор критериев должен быть окончательным? Историк, конечно, обязан стремиться к максимально честной реконструкции и аргументации. Но, возможно, точнее говорить не про истину как вершину, а про хорошо обоснованные версии, которые выдерживают критику, переживают перепроверку, и готовы к пересборке, если появятся новые источники или новые вопросы.

В контексте последних новостей, на всякий случай, завёл паблик во ВКонтакте. Туда буду дублировать материалы и контент из этого канала. Сам канал планирую вести до последнего, пока сохраняется техническая и юридическая возможность это делать.

И тут трудно удержаться от исторической ремарки. Мировая история довольно последовательно показывает: попытки ограничить распространение информации редко заканчиваются благополучно, потому что запрет почти всегда вступает в конфликт с простым человеческим механизмом любопытства и потребности в ориентире. С появлением книгопечатания власти пытались поставить производство книги под контроль, чтобы контролировать и саму мысль, упакованную в бумагу. В России XIX века эта логика хорошо узнаваема по «чугунным» университетским уставам, которые должны были дисциплинировать среду, но на практике не отменяли кружков, неформальных чтений и того самого упорства молодёжи, которая умеет находить обходные маршруты даже в плотной системе ограничений. В СССР глушили «вражеские голоса», выстраивали целую технику подавления сигнала, но люди жадно ловили эфир, изобретали ухищрения, настраивали приёмники, делали из слушания почти ремесло. И каждый раз повторялся один и тот же сюжет: чем сильнее сжимают канал, тем изобретательнее становится аудитория.

Советская цензура против бесстыдной сексэксплуатации

Я не фотограф, но иногда получаются удачные кадры.
2026, город Шуя