В 1965 году делать выставку про советскую армию — это, по сути, ходить по минному полю памяти.
Сталин — нельзя.
Хрущёв — нельзя.
Жуков — нельзя.

А еще с суворовских знамен предательски выглядывает двухглавый орел

Советская валентинка (или ленинтинка)
14 февраля 1956 года открыл работу XX съезд КПСС. Надеюсь бывшие не будут выступать с речами о преодолении культа вашей личности.

Есть известная фраза: благими намерениями вымощена дорога в ад. В советской истории она звучит особенно убедительно — потому что нередко именно искренние попытки улучшить жизнь приводили к прямо противоположным результатам.
В конце 1950-х руководство СССР действительно ставило перед собой понятную и, казалось бы, разумную цель: повысить уровень жизни. Один из самых зримых показателей — потребление мяса. Хрущёв прямо говорил о необходимости «догнать и перегнать» США по производству продуктов животноводства. Задача выглядела социальной и прогрессивной: советские люди должны есть больше и лучше.

Самая известная история на этом фоне — Рязанское чудо, когда для выполнения и перевыполнения планов под нож пускали практически всё поголовье скота, включая племенной. Итог оказался катастрофическим. Долгое время эту историю трактовали как частный случай авантюризма и личной инициативы отдельных руководителей.

Но исследования последних лет показывают: Рязань была не исключением, а наиболее громким эпизодом системной проблемы. В своей статье историк Игорь Кометчиков подробно разбирает ситуацию в Тульской области — и картина оказывается поразительно похожей.

Тульское руководство также взяло повышенные обязательства по мясу — сначала «два плана», затем замахнулось на «три плана». При этом объективных ресурсов для такого рывка не было. Нечерноземье в целом отставало по технической оснащённости: не хватало тракторов, механизация на фермах была слабой, кормовая база ограниченной. Регион обращался за техникой и поддержкой, но получал минимальные поставки.

И тогда в ход шёл не экономический, а административный ресурс. Включались мобилизационные механизмы: давление на колхозы, командирование уполномоченных, шефская помощь предприятий. Принятие обязательств превращалось в ритуал — на совещаниях возражать было не просто неудобно, а опасно.

Чтобы закрывать цифры, практиковались закупки скота в других регионах, перекупка мяса, административные ограничения торговли. Местами приостанавливали рыночную продажу мяса — в результате официальные отчёты рапортовали о росте заготовок, а в магазинах ощущался дефицит. Парадокс усиливался: чем выше были показатели на бумаге, тем хуже становилась реальная ситуация снабжения.

Были и приписки — пусть не такого масштаба, как в Рязани, но сама логика «двойной отчётности» присутствовала. В итоге хозяйства несли убытки, сокращались фонды развития, ухудшалось качество мяса, а к концу 1960 года стало ясно, что обязательства выполнить невозможно.

Что особенно показательно — политические последствия в Туле оказались гораздо мягче, чем в Рязани. Масштабных кадровых чисток не последовало. Центр не был заинтересован в разрушении управленческой вертикали. Система предпочла сохранить стабильность кадров, даже ценой замалчивания масштабов провала.

Именно здесь становится видно главное. Проблема заключалась не в злонамеренности, а во внутренней логике плановой системы. Политически заданные цели, не обеспеченные ресурсами, превращались в обязательства любой ценой. Когда экономических возможностей не хватало, их компенсировали административным нажимом. А нажим в конечном счёте разрушал саму хозяйственную базу.

Таким образом, история мясных кампаний конца 1950-х годов — это не анекдот про «рязанское чудо», а пример того, как система могла производить кризисы из благих намерений. Желание накормить страну оборачивалось ухудшением снабжения. Стремление поднять уровень жизни — ростом дефицита и финансовых проблем в сельском хозяйстве.

И в этом смысле рязанская история — не отклонение, а симптом. Симптом того, как работает система, когда план важнее реальности.

Давно для себя решил: история не должна замыкаться в стенах университетской аудитории и академических публикаций. Если мы всерьёз говорим о публичной истории, то обязаны искать разные форматы разговора — от лекций до телеграм-канала.

Поэтому, когда Александр Файб предложил поучаствовать в выпуске о советской истории, я без сомнений согласился. Тем более что фигура Лаврентий Берия — одна из самых фактурных в позднесталинской эпохе. С ней интересно работать не только как с биографией, но как с узлом власти, страха, реформ и политических интриг.

В выпуске разбирается и его путь к власти и, как в последние годы жизни Иосифа Сталина Берия курировал проекты, которые изменили стратегический баланс страны, а после марта 1953 года попытался радикально перестроить систему. Получился разговор о власти в момент разлома — о том, как в 1953 году советская система на несколько месяцев стала по-настоящему неопределённой.

Предлагаю посмотреть, что получилось, когда два Александра Ф. рассказывают о советском прошлом — и о человеке, который, возможно, сильнее других повлиял на его траекторию в переломный момент.

А бонусом — можно ещё раз попробовать выиграть книгу под моей редакцией Сделано в СССР: материализация нового мира (условия в конце видео)

​Я уже как-то отмечал, сравнивая «Щепку» Зазубрина и «Чекиста» Рогожкина, что один и тот же образ по-разному воспринимается в разных точках советского проекта.

​Вот ещё одно тому подтверждение: картина Олега Хархана «Путь к коммунизму». Ленин указывает дорогу колонне демонстрантов под алыми знаменами. На горизонте брезжит не то рассвет, не то зарево больших пожаров.

​В эпоху революции образ мирового пожара был сакральным и вдохновляющим. Очищающий огонь, в котором сгорает старый мир. «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем».

Однако полотно написано в 1991 г., когда советский режим распадался. И в этом контексте то, что раньше казалось рассветом новой жизни, теперь считывается как грозное предзнаменование.

​В дискуссиях поздней Перестройки эта картина звучит как вопрос: а стоило ли вообще идти туда, куда указывал Ленин? Впереди лишь чёрный дым и зловещие отблески. Марш энтузиастов превращается в шествие обречённых.

#образыреволюции

Ещё один хороший штрих к истории советской культуры: как бы политическое руководство ни пыталось «сформировать повестку» и направить вкусы в правильную сторону, потребители и производители всё равно голосовали за массовую культуру. В репертуаре и спросе снова и снова всплывают условные «Танго роз», «Целую руку», «Прекрасная леди» — то есть жанры и мелодии, которые встраивались в повседневный вкус гораздо легче, чем идеологически выверенные образцы.

И отдельная деталь, которая меня прямо порадовала: пластинки Краснознамённого ансамбля песни и пляски проходили как продукция оборонного значения. Буквально: музыка — как элемент гражданской обороны.

Отличная новость для всех, кто интересуется советской историей и культурой повседневности.

Михаил Мельниченко — человек, который собрал, пожалуй, самый большой и систематизированный указатель советских политических анекдотов, а затем запустил масштабный проект Прожито о дневниках и личных записях, — решил открыть собственный Telegram-канал.

В новом формате он планирует превратить свою коллекцию анекдотов в цифровой проект. А это, по сути, не просто «смешные истории», а важнейший источник по истории общественных настроений, языка и политического воображения позднесоветского общества.

Анекдоты — это ведь не только юмор, но и способ говорить о власти, страхах и абсурде, не называя их напрямую. Так что появление такого канала — хорошая возможность увидеть советскую историю через короткий, острый и очень показательный жанр.

Что вы знаете о страданиях? Поезд Лондон-Нью-Йорк. Плацкарт. Место 37.

Небольшой спойлер ибо готовлю что-то интересное для вас

Это снимок ульяновского фотографа Валерия Щеколдина, который активно снимал советскую реальность и называл свой метод "соцкретинизм"

Продолжаю подборку каналов — на этот раз вокруг архитектуры, визуальности, спорта, техники и дизайна. Это разные исследовательские и профессиональные оптики, но их объединяет внимание к форме, среде и культурному контексту.

Цветные стёкла
Статьи Алексея Деревянкина об истории спорта, о науке и технике, о литературе. Канал интересен тем, что соединяет, казалось бы, разные сюжеты в общую культурную перспективу: спорт как часть модерности, техника как социальный проект, литература как способ осмысления перемен. Это не узкоспециализированный ресурс, а интеллектуальная витрина, где тексты работают на расширение исторического горизонта.

Видеть и верить
Канал Николая Васильева — историка архитектуры, кандидата искусствоведения, генерального секретаря DOCOMOMO Россия. Автор экскурсий и путеводителей по архитектуре Москвы 1920–1930-х годов, он последовательно работает с наследием модернизма и авангарда. Канал — это профессиональный разговор о том, как смотреть на архитектуру, как читать её формы и почему конструктивизм остаётся важным объектом защиты и переосмысления.

Архив архитектора
Архив Григория Дмитриевича Ощепкова — советского архитектора, автора научных работ по истории и теории архитектуры, кандидата архитектуры. Документы, фотографии, рисунки, чертежи, фрагменты рукописей — редкий пример того, как личный профессиональный архив становится публичным источником. Канал ценен не только для историков архитектуры, но и для всех, кто интересуется тем, как формируется профессиональная мысль и проектная культура.

Долин всем доволен
Про дизайн — и не только. Канал с широкой культурной рамкой: визуальная среда, предметный мир, графика, повседневные формы. Это наблюдение за тем, как дизайн влияет на наше восприятие реальности и как через форму проявляются ценности эпохи. Лёгкий по подаче, но при этом содержательный и внимательный к деталям.

Эти каналы по-разному говорят о форме — от архитектуры авангарда до спортивной модерности и современного дизайна. Но в каждом случае речь идёт о том, как материальная среда и визуальные практики формируют культурный опыт и историческую память.

В последнее время думаю не столько про советскую историю, сколько про траектории современного гуманитария.

У нашего поколения (и у поколения до нас) была довольно понятная «лестница». Университет → аспирантура → кандидатская → преподавание/институт → докторская → административные роли → (в идеальном мире) статус, кабинеты, членкоры и академики. Эта логика, конечно, никуда не делась: вузы и академические институты по-прежнему дают относительно стабильную рамку. Есть расписание, есть аудитория, есть понятные критерии «результативности» (статьи, гранты, отчёты, часы). И даже если студент не пришёл на лекцию — это, как правило, проблема студента, а не преподавателя.

Но кажется, что за последние годы устойчиво сформировалась параллельная карьерная машина — рынок внимания и доверия. Причём не в смысле «популяризации ради лайков», а в смысле возвращения фигуры публичного интеллектуала: эксперта, чьё присутствие в публичном поле становится отдельной профессией. Подкасты, YouTube, телеграм-каналы, открытые лекции, книжные фестивали, дискуссии, коллаборации с медиа и культурными площадками.

Это путь заметно более рискованный. Если зритель не пришёл на твою лекцию — это уже твоя проблема. Если ролик не посмотрели — никто не «закроет план» за тебя. Но одновременно у этого пути другая “Risk/Reward” логика: один удачный формат может масштабироваться, приносить гораздо больший охват и иногда — вполне ощутимую финансовую отдачу. И да, в какой-то момент эффективность удачного видео (по аудитории, влиянию, вторичным эффектам) может оказаться выше, чем у статьи в хорошем журнале.
При этом важно: публичность — это не «просто говорить». Это отдельный навык упаковки знания. Удержать точность, показать границы уверенности, честно обозначить, где факт, а где интерпретация. Сохранить исследовательскую этику, но говорить языком, который не требует предварительного курса по историографии.

И ещё одно наблюдение: реальный выбор сегодня чаще не «или академия, или медиа». Самая рабочая схема — портфель. Условный якорь (университет/институт/гранты) даёт инфраструктуру и легитимность, публичность даёт масштаб и сеть, а дальше появляются “продукты” — курсы, книги, лекционные программы, цифровые проекты, которые можно делать устойчиво и повторяемо.

Интересно, что вы сами считаете нормальной траекторией для гуманитария сегодня? Где проходит граница между экспертизой и «рынком внимания»? И вообще: это возвращение публичного интеллектуала — временная мода или новая норма?

Еду в Иваново!

27 февраля в 15:00 в Музее первого Совета состоится презентация коллективной монографии «Сделано в СССР. Материализация нового мира».

Выбор Иванова для презентации не случаен. Город напрямую связан с возникновением советского проекта: именно здесь формировались ранние формы рабочей политики, промышленной организации и городской повседневности нового типа. Иваново — это город, позиционировавшийся в раннесоветское время как «третья пролетарская столица», а затем как текстильная столица СССР. Здесь создавались агитационные ситцы и миллиарды метров различных тканей. Город украшают известные образцы конструктивистской архитектуры и других стилей от пролетарской классики до модернизма и брутализма. Часть экспозиции музея занимает выставка «По волнам нашей памяти», посвящённая истории советской материальности от 1920-х до 1980-х годов, представленной в антураже советской коммунальной квартиры.

Книга предлагает посмотреть на историю СССР через вещи, инфраструктуры и практики повседневности. Электрификация и мечта о единой энергосистеме, избирательные урны и бюллетени, продукция «Музпрома», детские игрушки, водочные этикетки и самодельные настольные игры рассматриваются как активные участники социальных, политических и культурных процессов. Авторы показывают, как через материальные формы создавались гражданские ритуалы, закреплялись представления о будущем и выстраивались связи между государством и обществом.

В презентации примут участие:
— Александр Фокин — редактор монографии, кандидат исторических наук, доцент РАНХиГС, доцент Сечёновского университета, научный сотрудник НИУ ВШЭ, автор Telegram-канала USSResearch;
— Михаил Тимофеев — доктор философских наук, профессор кафедры философии Ивановского государственного университета, автор книги «Иваново. Город красной зари: неканонический путеводитель».

📍 Иваново, ул. Советская, д. 27
🕒 В 15:00 обзорная экскурсия по выставке
🕒 В 15:30 презентация и автограф-сессия

Вход свободный.

В книге Галины Ивановой попалась таблица, которая напоминает: помимо нефтегазовой валютной иглы, ставшей доминирующей после открытия месторождений и строительства трубопроводов, существовали и более приземлённые каналы пополнения бюджета. Один из них устроен предельно просто: купить там, где дешевле, и продать там, где дороже, то есть ровно так, как в бытовом языке описывается перекупка.

Ирония в том, что в то же самое время аналогичная деятельность частных лиц на внутреннем рынке квалифицировалась как уголовно наказуемая «спекуляция». УК РСФСР 1960 года (ст. 154) определял её прямо: «скупка и перепродажа товаров или иных предметов с целью наживы», с санкциями от штрафов и исправительных работ до лишения свободы, а «в виде промысла или в крупных размерах» до семи лет с конфискацией

На этом фоне особенно показателен пример из таблицы: какао-бобы, закупленные в дружественных странах Африки или Латинской Америки, могли быть реализованы с кратным разрывом, вплоть до 22 раз дороже. Разумеется, эту цифру нельзя читать как «чистую прибыль». В реальности маржу съедали транспортировка, фрахт, страхование, портовые расходы и вся инфраструктура внешней торговли. Но даже с поправкой на логистику и транзакционные издержки масштаб наценки выглядит впечатляюще и хорошо объясняет, почему подобные операции были для государства столь привлекательны как источник валюты и дохода.

В результате возникает характерный для позднесоветской экономики парадокс. Сама по себе практика «купить дешевле, продать дороже» не была чем-то невозможным или немыслимым. Она была политически и юридически размечена. В одном случае это называлось преступлением и рассматривалось как морально порочная «нажива», в другом становилось легитимным инструментом внешнеторговой политики и бюджетного наполнения.

В издательстве «Новое литературное обозрение» вышла коллективная монография «Сделано в СССР. Материализация нового мира» – о том, как советский проект воплощался не только в идеях, но и в вещах, инфраструктурах и повседневных практиках. «Стол» поговорил с одной из авторов книги – доктором культурологии, заведующей кафедрой искусствоведения и педагогики искусства ФГБОУ ВО «Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена» Ольгой Сапанжа. Камерное пространство (коммуналки, хрущёвки) не надо идеализировать: оно было маленьким и неудобным, там жили семьями, но оно стало своим. Социальная неоднородность стала менее заметной. Мне кажется, отчасти именно поэтому мы ностальгируем по тому времени, нормализовавшему пространство домашней жизни. Период конца 1960-х подарил нам проект дизайнерской культуры. Появились типовые квартиры с типовой мебелью. В позднесоветское время над типовой квартирой советского человека начинают посмеиваться, например, в фильме «Ирония судьбы…»: дома одинаковые, обстановка квартиры – тоже. В перестройку это одинаковое пространство начнут ненавидеть. Но это потом, а в послевоенное время ленинградцы с удовольствием его обретали.https://s-t-o-l.com/kultura/66044-perestroyka-byla-svyazana-s-nenavistyu-k-tipovomu-prostranstvu/

Итальянские коммунисты в 1958 году использовали советский спутник как часть предвыборной агитации

Почему Андрей Кончаловский достоит сталинской премии

Про сериал "Хроники русской революции" уже писали многие, но я все-таки досмотрел все 16 серий. Проект снят на деньги Алишера Усманова, и этот факт не добавляет аргументов сам по себе, но помогает понять интонацию, сериал сразу тяготеет к большой, государственно воспитательной оптике. Главная мысль считывается довольно быстро: историю делают заговоры. Причем главный заговор всегда приходит извне, вредные англичане здесь не просто фон, а двигатель причинности, они и Распутина убили, и Ленина якобы планировали отправить на тот свет. Отсюда русская смута объясняется двойной схемой: с одной стороны, это коррумпированные элиты, с другой, интриги «коллективного Запада».

Парадоксальным образом такой взгляд поддерживается не через героев, а через их отсутствие. В сериале почти нет положительных персонажей, и это не случайный эффект, а конструкция. История крутится вокруг трех сквозных фигур: Ариадна Александровна Славина (Юлия Высоцкая), Михаил Васильевич Прохоров (Юра Борисов), Алексей Михайлович Тихомиров (Никита Каратаев). И все трое вызывают скорее раздражение, чем эмпатию. Ариадна спит с кем попало и в целом не выглядит патриоткой. Михаил вроде бы честный, но подан как местами наивный и туповатый, он вообще готов служить кому угодно. Алексей это поломанный жизнью интеллигент, то есть человек без внутренней опоры, который больше фиксирует распад, чем способен на действие. Если герои не дают нравственного ориентира, зритель неизбежно ищет его в другом месте, и сериал подсказывает, где именно: в идее порядка.

Особенно выразителен второй ряд персонажей, потому что он буквально вылеплен из оценок. Николай II тряпка, пусть духовная и патриотичная, но именно тряпка. Ленин истерит по поводу и без. Максим Горький выглядит просто лохом. Керенский политический импотент, его главная роль в сериале почти техническая, отправить царя в ссылку и исчезнуть. В таком раскладе сама революция перестает выглядеть как спор проектов будущего, она раскладывается на слабости, суету и манипуляции, то есть на то, что требует жесткой руки.

На этом фоне заметны два персонажа, которым сериал, кажется, разрешает быть симпатичными. Первый предсказуем: Петр Столыпин. Он подан как тот, кто мог бы спасти страну от революции, но пал жертвой заговора внутри верхушки империи. Важно, что тут снова работает одна и та же логика, реформа проиграла не потому, что была ограничена или противоречива, а потому что заговор. Второй персонаж куда интереснее: Иосиф Сталин. В сериале он показан как здравый политик, который ближе всего к Ленину, но действует не из идеологической догмы, а по ситуации. Он и Ленина в Разливе укроет, и с царскими генералами про национализацию военной промышленности перетрет, и Зиновьева, который из-за границы какие-то анонсы выписывает, прижучит. Одним словом, человек порядка, который умеет сцеплять разнородные интересы и не тонет в эмоциях.

И вот тут появляется ключевая мысль, ради которой и вспоминается сталинская премия. Если бы этот сериал вышел не в 2026 году, а в 1936-м, он по своей сути оказался бы очень близок к сталинской концепции революции: смута как продукт слабости верхов и внешних интриг, спасение как дисциплина и централизованная власть, а правильный герой не романтик и не моралист, а администратор и организатор. За такую трактовку Кончаловский вполне мог бы претендовать на сталинскую перемию. При этом самого Кончаловского трудно причислить к любителям СССР, и это как раз не ломает конструкцию, а обнажает ее смысл. Речь идет не о любви к советскому проекту, а о принципе: воспевать надо тех, кто укрепляет государство, а цвет флага вторичен.

Поэтому так важен эпизод, где Сталину и Дзержинскому генералы говорят, что они поддерживают идею революции, но народу нужен новый царь. Сталин смеется и отвечает, что Ленин на это никогда не согласится. Однако сцена устроена так, что подразумевается другое: Сталин потом как раз эту модель и разгрызет, соберет революцию в форму царства без короны и сделают страну великой.

Хочу напомнить про секцию «Человек и время: эго-документы в эпохи нестабильности» на «Векторах 2026» в Шанинке (МВШСЭН). Приём заявок открыт

Даты конференции 16–19 апреля, участие возможно очно в Москве и онлайн. Дедлайн подачи заявок 28 февраля.

Я тоже буду участвовать в работе секции и в обсуждениях. Интересует не только разбор отдельных корпусов источников, но и разговор про сам подход к эго-документам как к исследовательскому объекту. Как их читать так, чтобы не свести всё к «трогательным свидетельствам», но и не превратить текст в сырьё для иллюстрации заранее известного сюжета. Где проходит граница между документом, литературной стратегией и практикой самоконструирования. Как работают цензура и самоцензура, какие формы принимает сопротивление или эскапизм. Что меняется, когда автором дневника становится ребёнок или подросток. Как личные записи вплетаются в семейные и государственные архивы, а затем возвращаются в публичную память. И, конечно, конкретные кейсы, где эго-документы позволяют увидеть переломы и нестабильность изнутри, на уровне повседневных решений, эмоций и языка описания реальности.

Важно, что секция изначально задумана как междисциплинарная. Ждём не только историков, но и социологов, антропологов, филологов и представителей других дисциплин, которые работают с подобными материалами и могут принести свои методы, вопросы и оптики. Хочется сделать живой разговор, где сопоставляются подходы, а не просто складываются доклады рядом.

25 февраля 1956 года Никита Хрущёв выступил на ХХ съезде с докладом «О культе личности и его последствиях». По этому поводу уже сказано немало, тем более впереди ещё обсуждения на конференции в ИРИ РАН, но хочется добавить свои пять копеек.

Доклад действительно стал вехой. Впервые руководитель партии публично, подробно и с опорой на фактуру заговорил о Сталине как о проблеме. Это важно само по себе, потому что до этого как минимум с 1929 года восхваление Сталина шло почти без пауз и альтернатив. Однако если вынести доклад из стен съезда и посмотреть на страну глазами обычной повседневности, то возникает не менее важная оговорка. После 1956 года Сталин никуда мгновенно не исчез из советского пространства. Большинство людей продолжали ходить по улицам Сталина, работать в колхозах имени Сталина, видеть памятники Сталину, читать его имя в названиях учреждений и географических объектов. Доклад докладом, но практики памяти и привычная символическая среда сохранялись, иногда буквально по инерции, иногда потому, что никто не торопился всё вычищать, а иногда потому, что это было политически невыгодно. Даже в 1961 году, когда славили Гагарина, на мавзолее ещё можно было увидеть надпись «Ленин Сталин». Получалось странное соседство: сверху объявляется новая оценка, а внизу продолжает работать старая инфраструктура памяти, как вывеска, которую ещё не успели снять.

Вторая важная вещь связана с тем, что именно в докладе было признано преступлением, а что нет. Тон и оптика там партийные почти до стерильности. Центральный нерв доклада это прежде всего репрессии против членов партии и управленческого корпуса. По сути региональным партийным руководителям с трибуны съезда транслировали сигнал, что правила игры меняются, что прежняя модель страха становится менее вероятной, что “теперь своих так не будут”. Это не отменяет человеческой трагедии, но объясняет, почему доклад так сильно работал как политический жест именно внутри номенклатуры.

При этом доклад не является тотальным пересмотром сталинской эпохи. Он устроен как ремонт в квартире, где чинят проводку, но не собираются менять несущие стены. Хрущёв прямо проговаривает:

Мы должны подтвердить, что партии пришлось вести серьезную борьбу против троцкистов, правых уклонистов и буржуазных националистов, в результате которой она идеологически разоружила всех врагов ленинизма. Эта идеологическая борьба была проведена успешно, в результате чего партии окрепла и закалилась. Здесь Сталин играл положительную роль.

То есть рамка сохраняется: враги были, борьба была правильной, ленинская линия подтверждается. Меняется не логика политического конфликта, а степень допустимого насилия и произвола, а также конкретные “перегибы”, где, по Хрущёву, фабрикация обвинений и репрессивная машина вышли за пределы рациональности даже с точки зрения партийной нормы. Но реабилитировать троцкистов, конечно же, не будем.

Не упустите редкую возможность — 3 марта в Еврейском музее обсуждаем тему, о которой обычно говорят либо слишком общо, либо слишком мифологично: антигитлеровское Сопротивление внутри Третьего рейха. И главное — это делают спикеры, которые выступают нечасто, но умеют разложить сюжет по фактам: кто и почему шел на заговор, где проходила граница между моралью и «патриотизмом», и почему покушения на Гитлера снова и снова срывались.

В 1933 году Адольф Гитлер стал рейхсканцлером Германии, и уже через два года его власть, казалось, стала абсолютной. Но даже в условиях диктатуры в Третьем рейхе существовало Сопротивление. Заговоры против режима объединяли самых разных людей — от военных и чиновников до рабочих и богословов.
Историки Борис Хавкин и Илья Женин, опираясь на книгу израильского историка Дэнни Орбаха «Убить Гитлера: История покушений», а также на собственные исследования, попробуют разобраться в истории заговоров немцев против Гитлера — без героизации и без упрощений: кто действовал, чем рисковал, на что рассчитывал — и что этому мешало.

🎤 Спикеры:
▪️ Илья Женин, к.и.н., научный редактор книги «Убить Гитлера», доцент кафедры всеобщей истории, директор Школы актуальных гуманитарных исследований ИОН РАНХиГС
▪️ Борис Хавкин, д.и.н., профессор Историко-архивного института РГГУ, автор монографии «Заговор. Немцы против Гитлера»
🎙 Модератор:
Никита Василенко, журналист, ведущий программы «Книжное казино. Истории»

🗓 3 марта, 19:00
📍 Еврейский музей и центр толерантности
📌 Регистрация

А ещё мы разыгрываем Книгу. Просто нажмите «Участвовать» — и после розыгрыша отправим экземпляр бесплатно по России.

Участников: 56
Призовых мест: 1
Дата розыгрыша: 12:00, 03.03.2026 MSK (завершён)

Победители розыгрыша:
1. Kirill Savushkin - 52s3mb