Борьбу с формализмом обычно прочно связывают со сталинским периодом и утверждением социалистического реализма как единственно допустимого художественного метода. В этом нарративе формализм — это почти всегда 1930-е годы, репрессии против художников и «окончательное наведение порядка» в искусстве. Однако подобная риторика никуда не исчезла и после смерти Сталина.
Показательный пример — критика журнала «Декоративное искусство» в 1960 году на уровне ЦК КПСС. В одном из документов журналу ставится в вину чрезмерное увлечение «модернистскими тенденциями» и «западными направлениями» в оформительском и прикладном искусстве. Причём критикуется не столько содержание публикаций, сколько само визуальное оформление журнала, прежде всего обложки.
Особое раздражение вызывает третий номер: на обложке изображены руки женщин, которые, по замыслу художника, должны символизировать союз работницы, крестьянки и женщины умственного труда. Однако проверяющий фиксирует, что все три руки нарисованы одинаково — «холёными, с длинными ногтями». В результате, по мнению автора критики, форма начинает доминировать над содержанием, а изображение теряет смысл и превращается в «декоративное пятно».
Ещё более жёсткая оценка даётся обложке девятого номера того же года: яркие пятна зелёной, жёлтой и чёрной краски объявляются бессмысленными и формалистическими. Сам факт отсутствия очевидного «сюжета» или легко считываемого идеологического послания становится основанием для обвинений.
Что здесь важно? Во-первых, мы видим, что язык борьбы с формализмом активно воспроизводится уже в 1960 году, в условиях, которые принято считать «оттепелью». Формализм по-прежнему понимается как опасность, как подмена идей формы, как заимствование «чуждых» художественных решений.
Во-вторых, особенно интересно сравнение с сегодняшним взглядом. Из современной перспективы подобные обложки скорее выглядят типично советскими: декоративность, обобщённые формы, яркая цветовая палитра. Во второй обложке многие сегодня без труда увидели бы, например, отсылки к сельскохозяйственной тематике — вплоть до вполне узнаваемой кукурузы. И уж точно вряд ли стали бы анализировать степень «холёности» рук или длину ногтей как идеологически значимый признак.
Этот эпизод хорошо показывает, что борьба с формализмом была не столько стилистическим спором, сколько инструментом нормативного контроля. Опасным считалось не конкретное направление или приём, а любая форма визуальной автономии, любое изображение, которое нельзя однозначно и без усилий «прочитать» в нужном идеологическом ключе.
И в этом смысле формализм — это не стиль, а диагноз, который можно было поставить практически чему угодно.
Показательный пример — критика журнала «Декоративное искусство» в 1960 году на уровне ЦК КПСС. В одном из документов журналу ставится в вину чрезмерное увлечение «модернистскими тенденциями» и «западными направлениями» в оформительском и прикладном искусстве. Причём критикуется не столько содержание публикаций, сколько само визуальное оформление журнала, прежде всего обложки.
Особое раздражение вызывает третий номер: на обложке изображены руки женщин, которые, по замыслу художника, должны символизировать союз работницы, крестьянки и женщины умственного труда. Однако проверяющий фиксирует, что все три руки нарисованы одинаково — «холёными, с длинными ногтями». В результате, по мнению автора критики, форма начинает доминировать над содержанием, а изображение теряет смысл и превращается в «декоративное пятно».
Ещё более жёсткая оценка даётся обложке девятого номера того же года: яркие пятна зелёной, жёлтой и чёрной краски объявляются бессмысленными и формалистическими. Сам факт отсутствия очевидного «сюжета» или легко считываемого идеологического послания становится основанием для обвинений.
Что здесь важно? Во-первых, мы видим, что язык борьбы с формализмом активно воспроизводится уже в 1960 году, в условиях, которые принято считать «оттепелью». Формализм по-прежнему понимается как опасность, как подмена идей формы, как заимствование «чуждых» художественных решений.
Во-вторых, особенно интересно сравнение с сегодняшним взглядом. Из современной перспективы подобные обложки скорее выглядят типично советскими: декоративность, обобщённые формы, яркая цветовая палитра. Во второй обложке многие сегодня без труда увидели бы, например, отсылки к сельскохозяйственной тематике — вплоть до вполне узнаваемой кукурузы. И уж точно вряд ли стали бы анализировать степень «холёности» рук или длину ногтей как идеологически значимый признак.
Этот эпизод хорошо показывает, что борьба с формализмом была не столько стилистическим спором, сколько инструментом нормативного контроля. Опасным считалось не конкретное направление или приём, а любая форма визуальной автономии, любое изображение, которое нельзя однозначно и без усилий «прочитать» в нужном идеологическом ключе.
И в этом смысле формализм — это не стиль, а диагноз, который можно было поставить практически чему угодно.
🔥27👍21❤11😁7🤯5👎2
Мы привыкли мыслить советскую урбанизацию 1930-х годов в логике прогресса: соцгорода, коммунальные комплексы, культурно-бытовое обслуживание — всё это должно было улучшать условия жизни рабочих и формировать «нового человека». Однако, как показывает Константин Бугров в книге «Соцгорода Большого Урала», на практике многие из этих новаций оборачивались для жителей не только благами, но и новой формой нагрузки.
Истоки дискурса о «новой культурности» лежали в попытках прессы и партийных органов хоть как-то стабилизировать жилищно-бытовую ситуацию на новостройках. Газеты постоянно писали о протекающих крышах, отсутствии отопления и водоснабжения, нехватке мебели, грязи в бараках. Но параллельно с этим медиа решали другую задачу — интериоризацию ответственности. Проблема быта всё чаще объяснялась не только хозяйственной разрухой, но и поведением самих жителей.
Если в конце 1920-х годов тот же Луначарский ещё говорил, что человек живёт в грязи, потому что «некуда деться», то к середине 1930-х баланс ответственности заметно смещается. Виноватым оказывается не только «головотяп» из горхоза, но и сам жилец, «не проникшийся культурностью». Чистая квартира инженера становится не следствием лучших условий, а моральным примером: значит, можно, если захотеть. Остальное — вопрос самодисциплины.
Именно здесь, по наблюдению Бугрова, возникает парадокс соцгорода. Коммунально-бытовой комплекс, который в большевистской теории урбанизма мыслился как средство освобождения человека от бытовых забот, на практике перекладывал значительную часть этих забот на самих горожан. «Новая культурность» требовала постоянного внимания, усилий, контроля — чистоты, порядка, правильного пользования инфраструктурой.
В результате общественные блага начинали работать как вторая смена. После завода следовала смена бытовая: следить за жильём, соответствовать нормативам, не выпадать из модели «культурного» поведения. Причём любая критика этой системы легко обращалась против самого жителя: если коммунальная инфраструктура не справляется, значит, она «ещё отстаёт от базиса»; если в квартире грязно — значит, виноват не город, а человек.
Таким образом, соцгород оказывался встроен в жёсткую интеллектуальную конструкцию. С одной стороны, он провозглашался символом большевистского рывка и преображения «старой России». С другой — его хронические дефициты объяснялись почти теоретически: надстройка не может опережать базис. В этой логике город как бы всегда немного виноват заранее, а житель — обязан компенсировать это собственной дисциплиной.
Этот сюжет важен тем, что он позволяет иначе взглянуть на советские «общественные блага». Они были не только ресурсом и привилегией, но и механизмом перераспределения ответственности. Улучшение быта не отменяло нагрузку — оно её переоформляло, превращая заботу о жизни в часть социалистического труда.
Истоки дискурса о «новой культурности» лежали в попытках прессы и партийных органов хоть как-то стабилизировать жилищно-бытовую ситуацию на новостройках. Газеты постоянно писали о протекающих крышах, отсутствии отопления и водоснабжения, нехватке мебели, грязи в бараках. Но параллельно с этим медиа решали другую задачу — интериоризацию ответственности. Проблема быта всё чаще объяснялась не только хозяйственной разрухой, но и поведением самих жителей.
Если в конце 1920-х годов тот же Луначарский ещё говорил, что человек живёт в грязи, потому что «некуда деться», то к середине 1930-х баланс ответственности заметно смещается. Виноватым оказывается не только «головотяп» из горхоза, но и сам жилец, «не проникшийся культурностью». Чистая квартира инженера становится не следствием лучших условий, а моральным примером: значит, можно, если захотеть. Остальное — вопрос самодисциплины.
Именно здесь, по наблюдению Бугрова, возникает парадокс соцгорода. Коммунально-бытовой комплекс, который в большевистской теории урбанизма мыслился как средство освобождения человека от бытовых забот, на практике перекладывал значительную часть этих забот на самих горожан. «Новая культурность» требовала постоянного внимания, усилий, контроля — чистоты, порядка, правильного пользования инфраструктурой.
В результате общественные блага начинали работать как вторая смена. После завода следовала смена бытовая: следить за жильём, соответствовать нормативам, не выпадать из модели «культурного» поведения. Причём любая критика этой системы легко обращалась против самого жителя: если коммунальная инфраструктура не справляется, значит, она «ещё отстаёт от базиса»; если в квартире грязно — значит, виноват не город, а человек.
Таким образом, соцгород оказывался встроен в жёсткую интеллектуальную конструкцию. С одной стороны, он провозглашался символом большевистского рывка и преображения «старой России». С другой — его хронические дефициты объяснялись почти теоретически: надстройка не может опережать базис. В этой логике город как бы всегда немного виноват заранее, а житель — обязан компенсировать это собственной дисциплиной.
Этот сюжет важен тем, что он позволяет иначе взглянуть на советские «общественные блага». Они были не только ресурсом и привилегией, но и механизмом перераспределения ответственности. Улучшение быта не отменяло нагрузку — оно её переоформляло, превращая заботу о жизни в часть социалистического труда.
❤41👍34🤯4👎3🔥2😱2🤬2
Пару месяцев назад я скачал и начал читать книгу про маппетов в России. Думал, что, возможно, смогу найти интересные факты для поста в Telegram‑канале, но довольно быстро понял: это бесполезное занятие. В книге, вроде бы, есть некая история, но она пустая.
А вот Ксения Черкаева написала отличное эссе для «Критики», а «Горький» его перевёл и опубликовал. Я сам люблю писать рецензии на книги и могу сказать, что Ксения справилась отлично — всем рекомендую прочесть.
Отдельно обращу внимание на один эпизод эссе, где Ксения комментирует фрагмент описания того, как автор попала на съёмки «Спокойной ночи, малыши!».
Думаю, что в этом эпизоде фигурирует известный в 90‑е годы фокусник Амаяк Акопян.
А вот Ксения Черкаева написала отличное эссе для «Критики», а «Горький» его перевёл и опубликовал. Я сам люблю писать рецензии на книги и могу сказать, что Ксения справилась отлично — всем рекомендую прочесть.
Отдельно обращу внимание на один эпизод эссе, где Ксения комментирует фрагмент описания того, как автор попала на съёмки «Спокойной ночи, малыши!».
В начале проекта создания «Улицы Сезам» Лэнс Рогофф посещает съёмочную площадку программы «Спокойной ночи, малыши!». Она замечает «двух звёзд этого шоу: первая — Круша [так!], грустная, изношенная кукла‑носок из фетра, напоминающая поросёнка. Другая — это жутковатый пожилой белый мужчина, одетый в красочную шапку, какую традиционно носят мусульмане из бывших советских республик. Его наряд кажется ужасно культурно неуместным, особенно учитывая, что треть населения страны — мусульмане». Я не смогла найти исторический источник появления этого жутковатого пожилого белого мусульманина.
Думаю, что в этом эпизоде фигурирует известный в 90‑е годы фокусник Амаяк Акопян.
😁116❤15👍9😱2👎1
Сегодня отмечают День студента — или, в дореволюционной традиции, Татьянин день, приуроченный к дате основания Московского университета. В советское время эту традицию пытались переосмыслить. В 1920-е годы существовал День красного (пролетарского) студента, позже предпринимались попытки закрепить Международный день студенчества (17 ноября). Но по-настоящему устойчивой «единой» даты так и не сложилось.
Зато существовало множество локальных инициатив, и они часто выглядят куда живее официальных постановлений. Вот, например, материал из Томска: в 1966 году День студента там отмечают не формальным собранием, а факельным шествием.
Текст из газеты прекрасно передаёт напряжение между студенческим желанием праздника и административной логикой контроля. Факельное шествие описывается как нечто «красивое и символичное», способ почувствовать себя частью студенческого братства. Но инициативу отклоняют — ссылаясь на противопожарные нормы и знакомые плакаты «не разрешайте детям играть с огнём». Взамен предлагается традиционный «пресный вечер» с подведением итогов учебной, научной и общественной работы. И, как честно замечает автор, половина зала при этом пустует.
Но группа молодежи которые маршируют по городу с факелами в 1966 года это должно было сильно.
Зато существовало множество локальных инициатив, и они часто выглядят куда живее официальных постановлений. Вот, например, материал из Томска: в 1966 году День студента там отмечают не формальным собранием, а факельным шествием.
Текст из газеты прекрасно передаёт напряжение между студенческим желанием праздника и административной логикой контроля. Факельное шествие описывается как нечто «красивое и символичное», способ почувствовать себя частью студенческого братства. Но инициативу отклоняют — ссылаясь на противопожарные нормы и знакомые плакаты «не разрешайте детям играть с огнём». Взамен предлагается традиционный «пресный вечер» с подведением итогов учебной, научной и общественной работы. И, как честно замечает автор, половина зала при этом пустует.
Но группа молодежи которые маршируют по городу с факелами в 1966 года это должно было сильно.
😁68👍15😱14❤4🔥4👎2
В продолжении темы факельных шествий. Поделились фотографиями из Норильска где в 1960-1970-е годы проводились массовые факельные шествия
https://t.me/severok1979/2576
https://t.me/severok1979/2576
Telegram
Severok1979
Ещё три фото норильских факельных шествий. Предположительно, тоже юбилей ВЛКСМ, но уже 60-летний, т. е. 1978 г. Автор цветного фото Георгий Волков.
🔥35🤯13😁3❤2
Продолжаю рассказывать про ТГ-каналы — и сегодня взгляд на не самый приятный, но, увы, неизбежный аспект человеческой цивилизации. Речь пойдёт о насилии, войнах, революциях и тех формах культуры и памяти, через которые общество пытается их осмыслить.
Заметки историка
Канал Центра по изучению истории, войн и геополитики. Здесь война рассматривается не как перечень сражений и дат, а как сложный исторический и интеллектуальный феномен — через книги, историографические дебаты и концептуальные рамки. Особый акцент сделан на чтении и интерпретации: «непрочитанные книги умеют мстить», возвращаясь в виде плохо понятых решений и повторяющихся катастроф.
Габитус Камня
Канал историка Александра Каменцева о памяти и национализме, власти и насилии, казачьих идентичностях — и одновременно о городе как пространстве исторического опыта. Прогулки по Петербургу здесь соседствуют с размышлениями о символическом насилии и политике памяти, показывая, как история буквально вписана в камень и повседневные практики.
Революционный пантеон
Истории о вождях революции и Гражданской войны, но не в формате героизации или разоблачения. Канал показывает революцию как культурный процесс: через театр, воспитание «нового человека», символы, ритуалы и формы мобилизации столетней давности. Насилие здесь рассматривается как часть утопического проекта и культурного эксперимента.
Диалектика надежды и абсурда
Заметки Алексея Масалова по общей теории культуры на фоне катастроф современности и структурной несправедливости мира. Это философски настроенный канал о кризисах, насилии и распаде привычных порядков — без морализаторства, но с постоянной попыткой понять логику повторяющихся трагедий и границы человеческой надежды.
Вместе эти каналы предлагают разные языки разговора о насилии и войне — как о структуре, опыте, памяти и культурной форме. Они показывают, что история конфликтов — это не только прошлое, но и способ мышления о настоящем и будущем
Заметки историка
Канал Центра по изучению истории, войн и геополитики. Здесь война рассматривается не как перечень сражений и дат, а как сложный исторический и интеллектуальный феномен — через книги, историографические дебаты и концептуальные рамки. Особый акцент сделан на чтении и интерпретации: «непрочитанные книги умеют мстить», возвращаясь в виде плохо понятых решений и повторяющихся катастроф.
Габитус Камня
Канал историка Александра Каменцева о памяти и национализме, власти и насилии, казачьих идентичностях — и одновременно о городе как пространстве исторического опыта. Прогулки по Петербургу здесь соседствуют с размышлениями о символическом насилии и политике памяти, показывая, как история буквально вписана в камень и повседневные практики.
Революционный пантеон
Истории о вождях революции и Гражданской войны, но не в формате героизации или разоблачения. Канал показывает революцию как культурный процесс: через театр, воспитание «нового человека», символы, ритуалы и формы мобилизации столетней давности. Насилие здесь рассматривается как часть утопического проекта и культурного эксперимента.
Диалектика надежды и абсурда
Заметки Алексея Масалова по общей теории культуры на фоне катастроф современности и структурной несправедливости мира. Это философски настроенный канал о кризисах, насилии и распаде привычных порядков — без морализаторства, но с постоянной попыткой понять логику повторяющихся трагедий и границы человеческой надежды.
Вместе эти каналы предлагают разные языки разговора о насилии и войне — как о структуре, опыте, памяти и культурной форме. Они показывают, что история конфликтов — это не только прошлое, но и способ мышления о настоящем и будущем
❤15👍3
18+
Зачастую «Книгу о вкусной и здоровой пище» — особенно издание 1952 года, богато иллюстрированное и визуально эффектное — воспринимают как наглядный пример сталинского лицемерия и обмана населения. Мол, пока в реальности люди сталкивались с продовольственными трудностями, на страницах книги, словно в «Кубанских казаках», расцветало искусственное изобилие.
В этой критике есть своя логика, но при этом часто упускается важный аспект: книга задумывалась не только как отражение (или симуляция) реальности, но и как учебник хорошего вкуса, элемент проекта по воспитанию «нового культурного человека». Она задавала нормы — того, как следует есть, готовить, сервировать и сочетать продукты.
Например, советскому читателю подробно объясняли, какие вина существуют и к каким блюдам они подходят. Или предлагали, скажем, есть дыню с мускатом. Думаю, даже сегодня, если спросить большинство людей, далеко не все смогут ответить, какое вино лучше сочетается с бахчевыми культурами. А вот советский человек, в логике этой книги, должен был это знать — как часть культурной грамотности.
В этом смысле «Книга о вкусной и здоровой пище» была не просто сборником рецептов и не только витриной изобилия, а инструментом нормативного воспитания — попыткой задать представление о правильном, красивом и «цивилизованном» потреблении.
И да, на всякий случай: чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.
PS. Отдельно надо сказать, что вот упоминается вино Шато-Икем берет начало в Château d’Yquem - одно из лучших виноделен Бордо. Сейчас бутылка вина стоит от 33 000 рублей.
Зачастую «Книгу о вкусной и здоровой пище» — особенно издание 1952 года, богато иллюстрированное и визуально эффектное — воспринимают как наглядный пример сталинского лицемерия и обмана населения. Мол, пока в реальности люди сталкивались с продовольственными трудностями, на страницах книги, словно в «Кубанских казаках», расцветало искусственное изобилие.
В этой критике есть своя логика, но при этом часто упускается важный аспект: книга задумывалась не только как отражение (или симуляция) реальности, но и как учебник хорошего вкуса, элемент проекта по воспитанию «нового культурного человека». Она задавала нормы — того, как следует есть, готовить, сервировать и сочетать продукты.
Например, советскому читателю подробно объясняли, какие вина существуют и к каким блюдам они подходят. Или предлагали, скажем, есть дыню с мускатом. Думаю, даже сегодня, если спросить большинство людей, далеко не все смогут ответить, какое вино лучше сочетается с бахчевыми культурами. А вот советский человек, в логике этой книги, должен был это знать — как часть культурной грамотности.
В этом смысле «Книга о вкусной и здоровой пище» была не просто сборником рецептов и не только витриной изобилия, а инструментом нормативного воспитания — попыткой задать представление о правильном, красивом и «цивилизованном» потреблении.
И да, на всякий случай: чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.
PS. Отдельно надо сказать, что вот упоминается вино Шато-Икем берет начало в Château d’Yquem - одно из лучших виноделен Бордо. Сейчас бутылка вина стоит от 33 000 рублей.
❤119👍68😁36🤬10🔥7😢4👎3😭3
Думаю, для большинства адекватных людей очевидно, что одной из главных проблем в России, как и в мире в целом, остаётся неравенство. В новом видео Александр Файб разбирает основные факторы, которые на него влияют. Сам он это прямо не проговаривает, но опора на левую критику считывается довольно легко: я, признаюсь, ждал, что в финале заиграет «Интернационал», однако вместо этого в канале разыгрывают книгу Тома Пикетти «Капитал в XXI веке», что лишь подтверждает — das Herz schlägt links.
И здесь возникает любопытная интеллектуальная связка, потому что задолго до того, как Пикетти стал глобальным символом разговора о неравенстве, он вместе с Филипом Новокметом и Габриэлем Цукманом написал статью (From Soviets to oligarchs: inequality and property in Russia 1905-2016) о длинной истории неравенства в России — с 1905 по 2016 год. Авторы делают в ней принципиально важный ход: они не пишут публицистический памфлет и не ищут виноватых, а проводят холодное аналитическое упражнение, пытаясь понять, что происходит с неравенством, когда в короткий исторический промежуток огромный массив активов — предприятия, природная рента, сырьевые потоки — меняет форму собственности, институты контроля и налоговая инфраструктура оказываются слабыми, а значительная часть капитала уходит в зоны, где его сложно увидеть и ещё сложнее обложить. Именно поэтому они сознательно уходят от объяснений в духе «кто-то стал больше зарабатывать» и предлагают другую логику: в России неравенство выросло прежде всего потому, что радикально изменился режим присвоения.
Встраивая российский случай в длинную временную перспективу, авторы показывают U-образную траекторию: в позднеимперской России доля верхних 10% в национальном доходе была очень высокой, советский проект резко сжимает денежное неравенство — по их оценкам, доля top-10% падает до примерно 20–25%, а доля top-1% до нескольких процентов, — но после распада СССР происходит столь же резкий разжим, и к 2000–2010-м годам верхние 10% вновь контролируют около половины всех доходов.
При этом они постоянно подчёркивают важную оговорку: советское равенство было прежде всего равенством по денежным доходам и не означало исчезновения социальной иерархии как таковой, поскольку различия воспроизводились через доступ к жилью, дефициту и статусным ресурсам, просто эти формы неравенства плохо улавливаются стандартной статистикой.
Особую силу статье придаёт анализ офшорного богатства: авторы пытаются оценить активы, которые де-факто принадлежат россиянам, но де-юре находятся за пределами видимой экономики, и делают это не в моральном ключе («кто-то что-то спрятал»), а как методологический удар по наивной вере в опросы домохозяйств. Их аргумент прост и жёсток: если верх распределения уводит активы «в туман», любые обследования неизбежно будут рисовать слишком приличную Россию и занижать реальный масштаб концентрации.
В итоге основной вывод статьи звучит без лозунгов и эмоций: российское неравенство — это не случайный сбой и не исключительно «наследие девяностых», а результат длинной исторической динамики, в которой советское сжатие денежного неравенства сменилось постсоветским разжимом, прежде всего за счёт трансформации собственности и концентрации капитала, значительная часть которого остаётся невидимой для официальной статистики.
И здесь возникает любопытная интеллектуальная связка, потому что задолго до того, как Пикетти стал глобальным символом разговора о неравенстве, он вместе с Филипом Новокметом и Габриэлем Цукманом написал статью (From Soviets to oligarchs: inequality and property in Russia 1905-2016) о длинной истории неравенства в России — с 1905 по 2016 год. Авторы делают в ней принципиально важный ход: они не пишут публицистический памфлет и не ищут виноватых, а проводят холодное аналитическое упражнение, пытаясь понять, что происходит с неравенством, когда в короткий исторический промежуток огромный массив активов — предприятия, природная рента, сырьевые потоки — меняет форму собственности, институты контроля и налоговая инфраструктура оказываются слабыми, а значительная часть капитала уходит в зоны, где его сложно увидеть и ещё сложнее обложить. Именно поэтому они сознательно уходят от объяснений в духе «кто-то стал больше зарабатывать» и предлагают другую логику: в России неравенство выросло прежде всего потому, что радикально изменился режим присвоения.
Встраивая российский случай в длинную временную перспективу, авторы показывают U-образную траекторию: в позднеимперской России доля верхних 10% в национальном доходе была очень высокой, советский проект резко сжимает денежное неравенство — по их оценкам, доля top-10% падает до примерно 20–25%, а доля top-1% до нескольких процентов, — но после распада СССР происходит столь же резкий разжим, и к 2000–2010-м годам верхние 10% вновь контролируют около половины всех доходов.
При этом они постоянно подчёркивают важную оговорку: советское равенство было прежде всего равенством по денежным доходам и не означало исчезновения социальной иерархии как таковой, поскольку различия воспроизводились через доступ к жилью, дефициту и статусным ресурсам, просто эти формы неравенства плохо улавливаются стандартной статистикой.
Особую силу статье придаёт анализ офшорного богатства: авторы пытаются оценить активы, которые де-факто принадлежат россиянам, но де-юре находятся за пределами видимой экономики, и делают это не в моральном ключе («кто-то что-то спрятал»), а как методологический удар по наивной вере в опросы домохозяйств. Их аргумент прост и жёсток: если верх распределения уводит активы «в туман», любые обследования неизбежно будут рисовать слишком приличную Россию и занижать реальный масштаб концентрации.
В итоге основной вывод статьи звучит без лозунгов и эмоций: российское неравенство — это не случайный сбой и не исключительно «наследие девяностых», а результат длинной исторической динамики, в которой советское сжатие денежного неравенства сменилось постсоветским разжимом, прежде всего за счёт трансформации собственности и концентрации капитала, значительная часть которого остаётся невидимой для официальной статистики.
YouTube
Денежное рабство. Почему одни люди бедные, а другие богатые | ФАЙБ
Наведите порядок в операционке бизнеса с курсом «Операционный директор» от Академии Eduson: https://www.eduson.tv/~faib01
С промокодом ФАЙБ — скидка 55% и второй курс в подарок
Держишь деньги на накопительном счёте — увеличиваешь кешбэк за покупки. Это Рокетбанк.…
С промокодом ФАЙБ — скидка 55% и второй курс в подарок
Держишь деньги на накопительном счёте — увеличиваешь кешбэк за покупки. Это Рокетбанк.…
👍53❤15👎15🔥6😁4😱1
Forwarded from Подписные издания
В новой книге НЛО «Сделано в СССР» обнаружили очень красивые портсигары с видами Ленинграда →
Общий интерес к историческим памятникам Петербурга неизменен на протяжении двух десятилетий, его можно определить как устойчивый мотив. Форма же представления этого наследия различна. До конца 1950-х годов это виды города, занимающие всю поверхность крышки портсигара, само изображение копирует панорамный вид на город, где исторические здания предстают в системе городского ландшафта. Требования современного стиля 1960-х годов предполагают локальность, даже интимность в изображении города: памятник становится знаком, намеком, а основную площадь занимает орнаментальный мотив.
🔥31👍9❤6
Есть великий сериал The Wire («Прослушка»). Если не смотрели — настоятельно посмотрите: в каком-то смысле он даже сильнее Breaking Bad и Better Call Saul. Один из его ключевых сюжетных механизмов — прослушка телефонов как способ понять, как устроен преступный мир: не «поймать за руку», а увидеть сеть.
Как известно, в СССР тоже слушали телефоны — и часто не по уголовным, а по политическим мотивам. Но дальше начинается самое интересное.
В книге "Тайный Левиафан" Марк Харрисон пишет о том, как была устроена советская телефонная связь.
Харрисон называет это «налогом на секретность»: издержки режима безопасности перекладывались на обычных граждан, которые меньше звонили, реже общались, хуже связывались друг с другом. В его интерпретации получается красивая, почти фукоянская конструкция: телефонная инфраструктура как продолжение логики контроля.
Но тут возникает сомнение. Я сильно подозреваю, что всё было куда прозаичнее. СССР просто не имел ресурсов для массового развертывания автоматических междугородних коммутаторов. Не случайно многие помнят походы на почту-телеграф, заказ разговора с Москвой и ожидание в будке. И у нас почти нет архивных подтверждений того, что КГБ физически могло слушать все междугородние разговоры в стране. Скорее всего, такой технической возможности просто не существовало.
И здесь важно, что сам Харрисон это хорошо понимает. В другой своей книге — One Day We Will Live Without Fear — он описывает показательный кейс. Израильтянка Лейла приезжает в Вильнюс на семейную встречу, и КГБ Литовской ССР запускает точечную операцию: наружное наблюдение, агентура, архивные проверки, перехват писем и прослушка конкретных телефонов.
При этом Лейла и её брат предпочитают звонить из уличных телефонов, хотя дома это бесплатно. Не из-за «тотального ужаса», а из-за практического знания режима: «в комнате или гостинице могут слушать — лучше звонить с улицы». И это, пожалуй, самый важный момент.
Мы видим не всеведущее ухо, слушающее всю страну, а селективные включения контроля. Прослушка работает не как абсолютная машина, а как инструмент:
включается в конкретных случаях;
используется для сборки сетей контактов, а не для тотального содержания разговоров;
становится частью повседневных привычек и осторожностей.
Поэтому образы КГБ как структуры, которая «слышала всё», безусловно, хорошо греют души сценаристов и зрителей современных сериалов. Но к реальности позднесоветской жизни они имеют довольно опосредованное отношение. Контроль был — да. Страх был — тоже.
Но между мифом о всеведущем ухе и реальной практикой лежит длинная дистанция, заполненная нехваткой ресурсов, точечными операциями и очень человеческой повседневной адаптацией.
Как известно, в СССР тоже слушали телефоны — и часто не по уголовным, а по политическим мотивам. Но дальше начинается самое интересное.
В книге "Тайный Левиафан" Марк Харрисон пишет о том, как была устроена советская телефонная связь.
Международные звонки следовало заказывать заранее — за несколько часов, а то и дней. В 1960-е годы несколько крупных городов были соединены междугородней связью с Москвой. В 1971 году, когда в США покрытие междугородней связью было почти всеобщим, почти две трети междугородних звонков в СССР по-прежнему проходили через оператора. Одним из последствий стало сдерживание частных каналов распространения информации на дальнее расстояние: в 1970 году средний советский гражданин позвонил в другой город не больше двух раз, в то время как гражданин США совершил 35 междугородних звонков, а гражданин Швеции, куда меньшей по размеру страны, — 9913. Иными словами, междугородние и международные переговоры были ограничены возможностями КГБ по подслушиванию
Харрисон называет это «налогом на секретность»: издержки режима безопасности перекладывались на обычных граждан, которые меньше звонили, реже общались, хуже связывались друг с другом. В его интерпретации получается красивая, почти фукоянская конструкция: телефонная инфраструктура как продолжение логики контроля.
Но тут возникает сомнение. Я сильно подозреваю, что всё было куда прозаичнее. СССР просто не имел ресурсов для массового развертывания автоматических междугородних коммутаторов. Не случайно многие помнят походы на почту-телеграф, заказ разговора с Москвой и ожидание в будке. И у нас почти нет архивных подтверждений того, что КГБ физически могло слушать все междугородние разговоры в стране. Скорее всего, такой технической возможности просто не существовало.
И здесь важно, что сам Харрисон это хорошо понимает. В другой своей книге — One Day We Will Live Without Fear — он описывает показательный кейс. Израильтянка Лейла приезжает в Вильнюс на семейную встречу, и КГБ Литовской ССР запускает точечную операцию: наружное наблюдение, агентура, архивные проверки, перехват писем и прослушка конкретных телефонов.
При этом Лейла и её брат предпочитают звонить из уличных телефонов, хотя дома это бесплатно. Не из-за «тотального ужаса», а из-за практического знания режима: «в комнате или гостинице могут слушать — лучше звонить с улицы». И это, пожалуй, самый важный момент.
Мы видим не всеведущее ухо, слушающее всю страну, а селективные включения контроля. Прослушка работает не как абсолютная машина, а как инструмент:
включается в конкретных случаях;
используется для сборки сетей контактов, а не для тотального содержания разговоров;
становится частью повседневных привычек и осторожностей.
Поэтому образы КГБ как структуры, которая «слышала всё», безусловно, хорошо греют души сценаристов и зрителей современных сериалов. Но к реальности позднесоветской жизни они имеют довольно опосредованное отношение. Контроль был — да. Страх был — тоже.
Но между мифом о всеведущем ухе и реальной практикой лежит длинная дистанция, заполненная нехваткой ресурсов, точечными операциями и очень человеческой повседневной адаптацией.
❤46👍42😁5👎1😱1😢1😭1
Forwarded from Еврейский музей и центр толерантности
Наш Исследовательский центр приглашает магистрантов, аспирантов и молодых исследователей до 40 лет, работающих в области гуманитарных и социальных наук, принять участие во втором потоке проекта по исследованию локальной еврейской истории и городского пространства.
Участников ждут:
🔵 онлайн-курс по антропологии, локальной истории и цифровым проектам🔵 работа с экспертами в области гуманитарных наук🔵 выездная исследовательская школа и полевая работа в еврейской общине Ярославля🔵 возможность представить результаты в формате публикаций и digital-проектов
Заявки принимаются до 15 февраля
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤14👎12😁9😢2🤬1
Сходил в Мослекторий на канал Москва 24. Поговорили про то как жила советская элита, как всегда на ТВ разговор получился по верхам, но бодро и весело
https://www.m24.ru/shows1/180/867845
https://www.m24.ru/shows1/180/867845
m24.ru
"Мослекторий": Александр Фокин – о советской элите
В каких квартирах жила, что носила и ела номенклатурная верхушка?
❤29🔥15👍7😁1🤯1
Forwarded from Горький
«Независимая Эллада» классика антиковедения Фаддея Зелинского, сборник исследований материальной культуры СССР, «Старость» Симоны де Бовуар, стихи палестинского классика Махмуда Дарвиша и собрание ранее не публиковавшихся писем Василия Гроссмана. Сегодня пятница, а по пятницам редакторы «Горького» выбирают самые интересные нам и, надеемся, вам новинки навсегда уходящей недели.
https://gorky.media/reviews/iskusstvo-byt-dedom-knigi-nedeli
https://gorky.media/reviews/iskusstvo-byt-dedom-knigi-nedeli
Горький
Искусство быть дедом: книги недели
Что спрашивать в книжных
«Независимая Эллада» классика антиковедения Фаддея Зелинского, сборник исследований материальной культуры СССР, «Старость» Симоны де Бовуар, стихи палестинского классика Махмуда Дарвиша и собрание ранее не публиковавшихся писем…
«Независимая Эллада» классика антиковедения Фаддея Зелинского, сборник исследований материальной культуры СССР, «Старость» Симоны де Бовуар, стихи палестинского классика Махмуда Дарвиша и собрание ранее не публиковавшихся писем…
❤12😱2
Forwarded from (Видео) игры с историей (Aleksandr Veselov)
«Бульдозерная выставка»: память о выставке советских художников-нонконформистов в Беляево в 1974 г. (текст, видео + комментарий разработчика) (2025 г., iOS, Android)
Сегодня — 15 сентября 1974 года, и вы водитель трактора, которому поручено разогнать «Первый осенний просмотр картин на открытом воздухе» — или, как он станет известен позднее, в том числе благодаря вам, «Бульдозерную выставку».
Эта игра с необычной перспективой — арт-проект московского художника Михаила Максимова. Мы связались с автором, и он рассказал нам о своей игре и о тех смыслах, которые в неё закладывал.
Также мы сделали две версии этого поста – классическую с текстом и картинками и видеоверсию, которую вы можете посмотреть на нашем YouTube-канале. В видео мы показываем материалы, не вошедшие в этот пост, а также саму игру, её прохождение и рассказываем о контексте, повлиявшем на её создание.
Бульдозерная выставка — неофициальная выставка советских художников-нонконформистов, состоявшаяся 15 сентября 1974 года в Москве, в районе Беляево (бывший пустырь на пересечении улиц Островитянова и Профсоюзной). Выставка была организована без разрешения властей как открытая уличная акция, призванная показать работы художников, не допускавшихся к официальным выставочным площадкам.
Акция была жёстко разогнана милицией и коммунальными службами с использованием бульдозеров и поливальных машин; многие работы были уничтожены, а ее участники задержаны. Выставка закрепилась в культурной памяти как символ художественного сопротивления, наглядное проявление конфликта между официальной культурой и неофициальным искусством позднесоветского времени и как одна из ключевых точек в истории советского нонконформизма.
Игра открывается тем, что вы держите в руках приглашение на «Первый осенний просмотр картин на открытом воздухе». Вот это вот:
Читать далее здесь: https://telegra.ph/Buldozernaya-vystavka-pamyat-o-vystavke-sovetskih-hudozhnikov-nonkonformistov-v-Belyaevo-v-1974-g-tekst-video-i-kommentarij-razr-01-27
Смотреть далее здесь: https://www.youtube.com/shorts/Lh-oNikAaRc
Сегодня — 15 сентября 1974 года, и вы водитель трактора, которому поручено разогнать «Первый осенний просмотр картин на открытом воздухе» — или, как он станет известен позднее, в том числе благодаря вам, «Бульдозерную выставку».
Эта игра с необычной перспективой — арт-проект московского художника Михаила Максимова. Мы связались с автором, и он рассказал нам о своей игре и о тех смыслах, которые в неё закладывал.
Также мы сделали две версии этого поста – классическую с текстом и картинками и видеоверсию, которую вы можете посмотреть на нашем YouTube-канале. В видео мы показываем материалы, не вошедшие в этот пост, а также саму игру, её прохождение и рассказываем о контексте, повлиявшем на её создание.
Бульдозерная выставка — неофициальная выставка советских художников-нонконформистов, состоявшаяся 15 сентября 1974 года в Москве, в районе Беляево (бывший пустырь на пересечении улиц Островитянова и Профсоюзной). Выставка была организована без разрешения властей как открытая уличная акция, призванная показать работы художников, не допускавшихся к официальным выставочным площадкам.
Акция была жёстко разогнана милицией и коммунальными службами с использованием бульдозеров и поливальных машин; многие работы были уничтожены, а ее участники задержаны. Выставка закрепилась в культурной памяти как символ художественного сопротивления, наглядное проявление конфликта между официальной культурой и неофициальным искусством позднесоветского времени и как одна из ключевых точек в истории советского нонконформизма.
Игра открывается тем, что вы держите в руках приглашение на «Первый осенний просмотр картин на открытом воздухе». Вот это вот:
Читать далее здесь: https://telegra.ph/Buldozernaya-vystavka-pamyat-o-vystavke-sovetskih-hudozhnikov-nonkonformistov-v-Belyaevo-v-1974-g-tekst-video-i-kommentarij-razr-01-27
Смотреть далее здесь: https://www.youtube.com/shorts/Lh-oNikAaRc
Telegraph
«Бульдозерная выставка»: память о выставке советских художников-нонконформистов в Беляево в 1974 г. (текст, видео + комментарий…
Сегодня — 15 сентября 1974 года, и вы водитель трактора, которому поручено разогнать «Первый осенний просмотр картин на открытом воздухе» — или, как он станет известен позднее, в том числе благодаря вам, «Бульдозерную выставку».
❤15🔥6😁6👍4😭1
Call for Papers: Socialist Techno-Optimism and Governance of Economic Development, 1955–1991
Slavic-Eurasian Research Center at Hokkaido University, Sapporo, Japan
September 15–16, 2026
The Slavic-Eurasian Research Center at Hokkaido University and the Institute of Contemporary History in Ljubljana, in collaboration with the Institute of Contemporary History of the Czech Academy of Sciences, invite proposals for a dual workshop devoted to two interconnected themes: techno-optimism, understood as positive expectations about the transformative power of science and technology, and knowledge-driven models of economic governance and environmental management under state socialism.
The first part of the workshop examines socialist techno-optimism as a discursive, cultural, and epistemic formation. It explores how expectations surrounding science and technology emerged, circulated, and were contested in official, sanctioned, and unofficial discourses, as well as in popular culture. Socialist techno-optimism was articulated through narratives of the Scientific-Technical Revolution, automation, and computing as symbols of a transformed future, while simultaneously generating skepticism and irony. Particular attention is given to popular science magazines, science fiction, film, television, and visual media that both promoted socialist futurisms and exposed their contradictions. These cultural forms blurred the boundaries between imagination and reality and sustained hopes for technological progress even amid growing systemic disillusionment.
The second part of the workshop addresses socialist technocracy as a key approach to governing economic development between 1955 and 1991 and, increasingly, environmental processes. It treats socialist technocracy as a historically specific alignment of expertise, institutions, and political authority that rendered economic processes legible, measurable, and open to algorithmic governance and management. This part explores the role of planning, cybernetics, environmental management, and consumption policies in strategies of socialist development. Contributions analyze how these approaches informed economic reform and modernization within socialist states, structured development models introduced in the Global South, and connected domestic economic management with international development agendas. By integrating conceptual, institutional, and empirical perspectives, this part of the workshop situates socialist technocracy within Cold War debates on economic development, expertise, and democracy, and highlights its lasting impact on post-socialist political economies and contemporary discussions of technocratic decision making.
The organizers welcome paper proposals that engage these themes from conceptual, institutional, and empirical perspectives, with particular interest in contributions on Asian socialisms, as well as comparative, transnational, and globally connected approaches. Proposals should consist of an abstract of up to 300 words and a short biographical paragraph. Please note that the organizers are unable to cover travel or accommodation costs. Selected papers are planned for publication in a peer-reviewed edited volume. Abstracts and biographical notes should be submitted by February 28, 2026, to ivan.sablin@inz.si
Slavic-Eurasian Research Center at Hokkaido University, Sapporo, Japan
September 15–16, 2026
The Slavic-Eurasian Research Center at Hokkaido University and the Institute of Contemporary History in Ljubljana, in collaboration with the Institute of Contemporary History of the Czech Academy of Sciences, invite proposals for a dual workshop devoted to two interconnected themes: techno-optimism, understood as positive expectations about the transformative power of science and technology, and knowledge-driven models of economic governance and environmental management under state socialism.
The first part of the workshop examines socialist techno-optimism as a discursive, cultural, and epistemic formation. It explores how expectations surrounding science and technology emerged, circulated, and were contested in official, sanctioned, and unofficial discourses, as well as in popular culture. Socialist techno-optimism was articulated through narratives of the Scientific-Technical Revolution, automation, and computing as symbols of a transformed future, while simultaneously generating skepticism and irony. Particular attention is given to popular science magazines, science fiction, film, television, and visual media that both promoted socialist futurisms and exposed their contradictions. These cultural forms blurred the boundaries between imagination and reality and sustained hopes for technological progress even amid growing systemic disillusionment.
The second part of the workshop addresses socialist technocracy as a key approach to governing economic development between 1955 and 1991 and, increasingly, environmental processes. It treats socialist technocracy as a historically specific alignment of expertise, institutions, and political authority that rendered economic processes legible, measurable, and open to algorithmic governance and management. This part explores the role of planning, cybernetics, environmental management, and consumption policies in strategies of socialist development. Contributions analyze how these approaches informed economic reform and modernization within socialist states, structured development models introduced in the Global South, and connected domestic economic management with international development agendas. By integrating conceptual, institutional, and empirical perspectives, this part of the workshop situates socialist technocracy within Cold War debates on economic development, expertise, and democracy, and highlights its lasting impact on post-socialist political economies and contemporary discussions of technocratic decision making.
The organizers welcome paper proposals that engage these themes from conceptual, institutional, and empirical perspectives, with particular interest in contributions on Asian socialisms, as well as comparative, transnational, and globally connected approaches. Proposals should consist of an abstract of up to 300 words and a short biographical paragraph. Please note that the organizers are unable to cover travel or accommodation costs. Selected papers are planned for publication in a peer-reviewed edited volume. Abstracts and biographical notes should be submitted by February 28, 2026, to ivan.sablin@inz.si
👍23😱5❤3
Культурное воскресенье
Сходил в Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина на громкую выставку Марк Шагал. Радость земного притяжения — и, признаться, вышел с чувством разочарования. Экспозиция выглядит довольно ограниченной даже в рамках дореволюционного периода и ранних лет. Да, на месте несколько безусловных «хитов» — «Прогулка», «Над городом», масштабная работа для Еврейского театра. Но почти полностью отсутствует тот условно революционный этап, когда Шагал был не только художником, но и уполномоченным комиссаром по делам искусств Витебской губернии — фигурой политической и институциональной, а не только поэтической.
При этом нельзя не признать: кураторы подошли к выставке креативно. Длинная лестница музея буквально упирается в «Прогулку», и ты физически поднимаешься к летящей фигуре. Воссоздана «комната в Витебске», а за окном — сгенерированный с помощью ИИ пейзаж, отсылающий к миру Шагала. Эти решения работают как опыт и как сценография.
Но я хочу показать не самую известную работу Шагала — исторически и политически куда более жёсткую. Даже не законченную картину, а набросок 1919 года. В нём хорошо видно, как насилие было разлито в обществе на микроуровне — не только в виде фронтов и декретов, но и в повседневности. Даже в регионах, где разные этнические группы исторически жили бок о бок, бытовой национализм легко прорывался в радикальные формы.
Сходил в Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина на громкую выставку Марк Шагал. Радость земного притяжения — и, признаться, вышел с чувством разочарования. Экспозиция выглядит довольно ограниченной даже в рамках дореволюционного периода и ранних лет. Да, на месте несколько безусловных «хитов» — «Прогулка», «Над городом», масштабная работа для Еврейского театра. Но почти полностью отсутствует тот условно революционный этап, когда Шагал был не только художником, но и уполномоченным комиссаром по делам искусств Витебской губернии — фигурой политической и институциональной, а не только поэтической.
При этом нельзя не признать: кураторы подошли к выставке креативно. Длинная лестница музея буквально упирается в «Прогулку», и ты физически поднимаешься к летящей фигуре. Воссоздана «комната в Витебске», а за окном — сгенерированный с помощью ИИ пейзаж, отсылающий к миру Шагала. Эти решения работают как опыт и как сценография.
Но я хочу показать не самую известную работу Шагала — исторически и политически куда более жёсткую. Даже не законченную картину, а набросок 1919 года. В нём хорошо видно, как насилие было разлито в обществе на микроуровне — не только в виде фронтов и декретов, но и в повседневности. Даже в регионах, где разные этнические группы исторически жили бок о бок, бытовой национализм легко прорывался в радикальные формы.
👍25❤12😢3