Возможно

А я останусь живым в твоей памяти —
Не в граните, не в бронзе, не в орденах.
Просто строчкой в истрёпанной тетради,
Просто шёпотом в утренних снах.
Ты забудешь лицо. Ты забудешь голос.
Ты забудешь, как я уходил в рассвет.
Но останется что-то — как тонкий волос,
Что связует тебя со мной. Или нет.

Возможно, я останусь живым
В никому не нужных стихах,
В тех, что пылятся на полках чужих,
В тех, что не греют в руках.
В тех, что не просят награды,
Не лезут в эфир, не кричат.
Они просто рядом. Они как снаряды,
Что уже не взорвутся. Молчат.

Но если ты вдруг их откроешь —
Случайно, бездумно, в тоске, —
Ты, может быть, что-то вспомнишь
О парне с тетрадкой в руке.
О том, как он верил во что-то,
О том, как он шёл до конца.
О том, как его работа
Сжигала дорогие ему сердца.

Я останусь живым. Возможно.
В этих корявых строках.
В рифме, что Богу угодна.
В слове, что пуля не тронет.
Я останусь. Не в бронзе. Не в меди.
Не в учебнике. Не на плакате.
А вот здесь — в этой тусклой тетради,
Где чернила уже выцветают.

И однажды ты спросишь: «Кто ты?»
И ответа не будет в ответ.
Только эхо далёкой работы,
Только старый, забытый куплет.
Только я — никому не известный,
Не поэт. Не герой. Не святой.
Просто парень, что падал в бездну,
Но остался — живой.
Вот такой.

Возможно.

Эй... Кто там живой... Сомкните ряды!
Мы отправимся в путь до первой звезды.
А там — отдохнём. А там — разберёмся.
А там — либо в землю, либо в пепел.

Встань, брат. Встань, кто ещё дышит.
Встань, кто ранен, но держит затвор.
Нас осталось немного — но слышишь?
Нас осталось ровно на хор.
Ровно на песню. Ровно на небо.
Ровно на то, чтобы выстоять тут.
Мы — те, кто был. Те, кто и не был,
Но те, кого наверное помнят. И те, кого наверное ждут.

Эй... Кто там живой... Отзовитесь!
Сомкните ряды — брат брата защитим.
Мы идём не за славой, не за «спасибо».
Мы идём, потому что так хотим.
Мы хотим, чтоб рассвет над нашими встал,
Чтоб дети не знали, как пахнет беда.
Чтоб каждый, кто выжил, кому мы не врали,
Дошёл до конца. И сказал: «Ерунда».

Эй... Кто там живой... Поднимайся.
Кто упал — того подхватим.
Мы идём. Не прощайся.
Мы ещё не всё истратили.
Мы ещё споём над костром в тишине,
Мы ещё увидим, как плачет враг.
Мы ещё вернёмся. К семье. К жене.
К маме. К родне. К тем, кто ждал.

Сомкните ряды. Нас немного, но мы — стена.
Сомкните ряды. Нас могут убить — но не сдвинуть.
Путь наш прост: пережить эту ночь до темна,
Чтобы утром из мрака вынырнуть.
И войти в новый день, что мы сами себе
Нарисуем на пепле и глине.
Эй... Кто там живой... Я здесь. Я в строю.
Мы идём. Мы не сгинем.

Ты вернулся и что дальше?


Ты же ей обещал, что вернёшься живым.
Врал. Глядел ей в глаза — и врал, как последняя тварь.
Ты же знал уже тогда, чем ты станешь — каким?
Знал, что прежний сгорит. Знал, что выйдет на свет эта харя —
Не лицо, а обрубок, слепленный из говна и костей.

Ты вернулся. Живой. Только лучше б ты сдох там, в кювете.
Потому что ты — плевок в лицо всем, кто ждал тебя, верил, ждал вестей.
Ты — ходячий кусок мертвечины, что жрёт, спит и курит, не заметив,
Что ты умер тогда. В том бою. А сюда доползло лишь мясо,
Что умеет лишь лгать, и смотреть в потолок до утра, и не чувствовать пальцев.

Ты моральный урод. Ты калека души. Ты — такая же падаль,
Как те, кого ты потрошил. Ты — не лучше. Ты — хуже. Ты — свой же палач.
Ты смотрел в зеркала и хотел размозжить себе череп об раму,
Потому что оттуда глядел на тебя не солдат — а червяк, сука, плачь.

Ненавидь себя. Ненавидь до дрожи, до рвоты, до воя в подушку.
Ненавидь свои руки, что помнят тепло чужой крови, чужого нутра.
Ненавидь свои мысли, что лезут в постель, где она, и рисуют не душу,
А картины, как ты вырываешь горло врага, а после хохочешь.

Ты ей обещал. А принёс ей не мужа — мешок с тараканами в башке.
Ты ей обещал. А принёс ей урода, что ночью орёт и хватает за горло.
Ты ей обещал. А принёс ей того, кто мечтает сгореть в блиндаже,
Потому что там — честно. А здесь — только стыд и позорно.

Ты не можешь любить. Ты не можешь хотеть. Ты не можешь детей.
Ты боишься, что если родится — он будет такой же, как ты: гнилой изнутри.
Ты боишься, что если обнимешь — сломаешь ей шею во сне,
Потому что забыл, как касаются люди. Ты помнишь лишь сталь и удары.

А теперь — оглянись. Посмотри. Ты для них — пустота.
Ты — расходник. Ты — материал, что списали, как только закончился бой.
Ты — как те пацаны, что вернулись из Чечни, из Афгана — и нахрен не стали нужны.
Их встречали когда-то с цветами, с оркестром, с «герой»,
А потом — в переходы, в подвалы, в стаканы, в петлю.

Ты для них — чужой. Отработанный. Грязный. Не вхожий.
Ты — напоминание о том, что они предпочли бы забыть.
Ты — ходячий укор, что мешает им спать. И, быть может,
Лучше б ты сдох. Чтобы им было проще не ныть.

Ты не нужен. Ни жене. Ни стране. Ни себе. Ни детям, которых не будет.
Ты — бракованный товар с поля боя, что отгрузили назад.
И таких, как ты, — сотни. Тысячи. Целое море, что топит
В алкоголе, в наркотиках, в драках, в больницах, в петлях.

Ты — наследник тех самых, что шли через горы Афгана,
Что ползли через Грозный, что гнили в окопах Чечни.
Их списали. Забыли. Им дали медальку — и хватит, мол, пьяни.
А они выли в небо. Им снились пески и война.
И они умирали — не там. Здесь. В тылу. Где не ждали.

Вот твоя судьба, брат. Смотри. Ты — такой же.
Ты — расходник. Ты — лишний. Ты — мусор эпохи и дрязг.
Ты вернулся живым? Поздравляю. Но лучше б ты сдох там.
Здесь ты — просто никто. И ничто. И ничей. И ни раз.

Ненавидь. Себя. До конца. До последнего вздоха.
Ты — ошибка природы. Ты — шрам на лице человечества. Ты — это то,
Что бывает, когда превращают мальчишку в кровавого бога,
А потом возвращают обратно — и он не встаёт.

Ты ей врал. Ты живой. Но живой — это хуже, чем мёртвый.
Мёртвый — он просто лежит. А ты ходишь. Ты дышишь. Ты здесь.
Ты — моральный урод. Ты — проклятый. Ты — стёртый.
Ты — расходник. Ты — эхо спецоперации. Ты — весь
В этом дерьме, что налипло на душу и не отмывается.
Ты — чужой. Ты — ненужный. Ты — просто строка в формуляре.
Ты — война, что пришла в этот дом и никак не кончается.
Ты — забытый солдат. Навсегда. В вечном феврале.

Что будет после того, как потухнет твой взгляд?

Сначала — тишина.
Не грозная, не гулкая — усталая.
Такая тишина бывает в старых квартирах,
Где уже не ждут.
Она сядет рядом, положит голову на плечо,
И ты поймёшь: всё. Больше ничего не будет.

Ни утренних сообщений.
Ни скрипа двери.
Ни «ты где?» в трубке.
Ни «возвращайся».
Только тишина.
И она останется с тобой навсегда.

Потом — пустота.
Мягкая. Обволакивающая. Как туман.
Она заполнит комнату, кровать, стол,
Оставит после себя холод,
Словно кто-то выключил отопление во всём мире.
И ты будешь сидеть в этом холоде
И не сможешь заплакать.
Потому что слёзы — это для живых.
А ты уже нет.

Для мира ничего не изменится.
Будет так же светать.
Будет падать снег.
Будут бежать люди по серым улицам,
Прятаться от дождя, пить кофе, смеяться.
А ты просто выпадешь из этой ленты.
Как выпадает кнопка из старой шинели.
Никто не заметит.
Только жена ещё месяц будет стелить на двоих.
Только мать будет звонить на твой номер,
Пока не услышит: «Абонент недоступен».
И тогда она сядет у окна
И будет смотреть на дорогу.
Как смотрела всю жизнь.

Твои вещи уберут в пакеты.
Футболку, что пахла тобой, — подальше.
Кружку — в шкаф.
Награды — в коробку.
А потом и коробку — в кладовку.
Чтобы не мозолило. Чтобы не ныло.
Чтобы легче было жить.

Но легче не станет.
Просто боль станет тише.
Как радио за стеной.
Как шум дождя за окном.
Как ты сам — уже почти не слышен.

Что будет после?

Земля.
Холодная, тяжёлая, сырая.
Она не спросит, кем ты был.
Не посмотрит в глаза.
Просто примет.
Как принимает всех.
И сверху вырастет трава.
Такая же, как везде.
Ничем не особенная.
И будет качаться под ветром,
Как будто тебя и не было.

А те, кто остался, будут жить дальше.
Сначала — через силу.
Потом — по привычке.
Потом — совсем как раньше.
Только иногда, за праздничным столом,
Кто-то вдруг замолчит.
И все поймут, кого не хватает.
И выпьют молча.
И снова заговорят о другом.

Вот и всё.

Что будет после того, как потухнет твой взгляд?

Ничего не будет.
Только тоска.
Долгая, как зима.
Тихая, как последний выдох.
И память,
Которая держит тебя за руку,
Пока сама не устанет.

Пью энергетики, хожу в наряды,
Встречаю генералов — пустые взгляды.
Они приезжают, жмут руки, кидают речи,
А мне бы в Херсон, а мне бы под вечер
Туда, где стреляют, где дышат, где жарко,
Где жизнь — не бумажка, где каждый — не марка
В отчётах, не циферка в сводке для прессы,
А там, где реально — на грани, над бездной.

А не среди тех, кто зовётся солдатом
Лишь по документам. Им всем наплевать.
Они отбывают с восьми до заката,
Чтоб вечером к бабам, к пивку, на кровать.
Им служба — обуза. Им форма — как маска.
Им лишь бы скорее закончить свой день.
А мне эта душная «мирная» сказка —
Как будто я зверь, что заперт в вольере, в тени.

Скорее бы в Херсон. Скорее бы к делу.
Туда, где не ноют, где не торгуются,
Где каждый твой шаг — по горячему мелу,
Где либо ты встал, либо ты не проснулся.
Там нет генералов с фальшивой улыбкой,
Там нет равнодушных, скучающих рыл.
Там каждый — живой. Даже если ошибкой
В протоколе его занесут в «нелюдим».

Я пью энергетик, чтоб не сорваться,
Чтоб не послать их всех в этот пыльный уют.
Скорее бы в Херсон. Туда, где братство,
Где ждут меня те, кто не кутит, а воюют.
Где я не бумажный, не «временно годный»,
А нужный. Настоящий. Свой. До костей.
Скорее бы в Херсон. Скорее бы в город,
Где мне не придётся играть в «Лямкачей».

Я не для парадов. Я не для нарядов.
Я — для войны. Для её тишины.
И пусть эти «воины» смотрят с досадой —
Мне с ними не по пути. Мне — в окопы, во сны,
Где ветер приносит не духи, а порох,
Где ценят не слово — а то, что ты сделал.
Скорее бы в Херсон. Я уже готов.
Заберите меня. Я не здесь. Я — не с теми.

А если я умру — значит, так надо.
Значит, небо решило: довольно с меня.
Значит, падаю в землю, как падают снаряды,
Чтобы утром взойти тишиной, не зная огня.
Значит, так суждено. Значит, точка в сюжете.
Значит, кто-то другой донесёт этот крест.
Я не буду просить. Я не стану в ответе
Перед теми, кто ждал. Я исчезну. Исчез.

Если я умру — не жалейте. Не надо.
Лучше вспомните, как я хотел уйти в бой.
Лучше выпейте чаю. Посмотрите на фасад.
И скажите: «Он был не бумажный. Живой».
А я — я уйду, как уходят солдаты:
Без крика, без позы, без лишних следов.
Просто стану землёй, и травой, и закатом.
И не буду мешать. И не буду рабов
Здесь держать своей смертью. Всё просто. Всё честно.
Если умер — так надо. Таков уж закон
Тех, кто выбрал войну. Тех, кому интересно
Быть не в списке. А там. Где решает огонь.

Скорее бы в Херсон. Я готов. Я на месте.
А умру — значит, так и должно было быть.
Только дайте мне шанс — я хочу с ними вместе
Не бумажную жизнь, а живую — прожить.

Отдай мне мою петлю.

Я не прошу. Я требую. Слышишь?
Я пришёл сюда не за утешением.
Не за «держись, брат».
Не за «всё наладится».
Я пришёл за своим.
И моё — это она.
Петля.
Та, что лежит подальше от чужих глаз.
Та, что не задаёт вопросов.
Та, что не предаст.

Но не на сейчас.
Не на завтра.
Не на «сорвался».
Нет.

Она — на тот момент,
Когда я пойму,
Что старость пришла.

Когда руки уже не могут
Крепко держать автомат.
Когда пальцы дрожат,
Как у последнего паникёра.
Когда поднять ствол —
Это не вопрос силы,
А вопрос памяти:
Помнишь ли ещё, зачем поднимал.

Когда глаза уже не различают
Своего перед тобой
Или чужого,
И ты щуришься в прицел,
А видишь только муть,
Как будто весь мир
Залило грязной водой.

Когда в голову лезут
Старческие мысли.
Не про бой.
Не про выживание.
А про то, как болят суставы,
Про то, что надо бы поесть,
Про то, что кто-то там
Живёт себе спокойно,
А ты всё ещё во сне
Кричишь «воздух».

Вот тогда,
Когда я стану обузой.
Когда перестану быть полезным.
Когда вместо меня
В строю будут другие,
Молодые, злые, правильные,
А я — лишний,
Отработанный,
Списанный,
Как стреляная гильза.

Тогда она мне и понадобится.

А сейчас —
Отдай. Просто отдай.
Не смотри так.
Ты не видел, как я выл в подушку,
Когда не мог вспомнить лицо матери.
Ты не слышал, как я разговаривал с теми,
Кого уже закопали,
А они всё отвечали,
И я не мог понять — то ли это память,
То ли я уже вместе с ними,
Просто не понял.

Мне не нужна помощь.
Мне не нужны разговоры.
Мне не нужно ваше «оно пройдёт».
Оно не прошло.
Оно вросло.
Оно дышит вместе со мной,
Жрёт вместе со мной,
Спит вместо меня.
И единственное, что ещё моё —
Это петля.
Последнее прибежище.
Последний патрон.
Последний выход,
Который не заминирован.

Отдай мне её.
Не из жалости.
Из уважения.
Ты же помнишь, каким я был.
Ты же видел, каким я стал.
Так отдай.
Пусть хоть это останется по-честному.

Я не отдам её никому.
Ни командиру.
Ни врачу.
Ни богу.
Ни матери.
Ни тебе.

Потому что это — мой выход.
Не сейчас.
Но он будет.

И я хочу уйти,
Когда ещё смогу
Держать голову прямо.
Когда ещё смогу
Сам затянуть узел.
Когда ещё не превращусь
В слюнявого старика,
Которого кормят с ложки,
Пока он смотрит в стену
И не узнаёт своих.

Лучше петля.
Лучше по-мужски.
Лучше сам.

А если не отдашь —
Я уйду в подвал.
В лес.
В гараж.
В темноту.
И сделаю её сам.
Из ремня.
Из провода.
Из простыни.
Из собственной кожи.
И это будет хуже.
Потому что я это умею.
Я теперь много что умею.
Кроме одного —
Жить.

Так что отдай.
Молча.
Без слёз.
Без молитв.
Просто положи на стол
И выйди.

Дальше — не твоё дело.

Она мне нужна
Не для слабости.
Она мне нужна
Для последнего шага,
Который я сделаю,
Когда посчитаю нужным.
Не раньше.
Не позже.

А пока —
Отдай.

И не спрашивай больше.

Я пишу тебе письма без адреса.
Без конвертов. Без марок. Без сил.
В них — ни слова о том, как я падаю,
Как я землю под ноги просил.
В них — ни жалоб, ни просьб, ни прощания.
Только серый, размытый пейзаж:
Тишина. Фонари. Умирание.
И озябший подъездный этаж.

Я пишу тебе письма без адреса,
Потому что не знаю, где ты.
Может, в городе, пахнущем заревом,
Может, в поле, где стынут кресты.
Может, в старой квартире, где радио
Никогда не умеет молчать.
Может, в той, где мы были не рады, но
Продолжали друг друга искать.

Я пишу тебе письма без адреса,
Как бросают монету в фонтан.
Как бросают себя — без пристанища —
В самый ветреный край, в океан.
Только эхо в ответ. Только осень.
Только дождь, что смывает слова.
Только мир, что меня не выносит.
Только я. И моя тетива.

Я пишу тебе письма без адреса,
Потому что боюсь, что дойдут.
Что прочтёшь их — и станет не радостно,
А тоскливо, как в старом аду.
Что ты вспомнишь мой голос, и заново
Всё, что было, накроет волной.
И не сможешь уснуть до туманного
Утра, глядя на город пустой.

Я пишу тебе письма без адреса.
Я их жгу. Я их рву. Я их лью.
Я в них вкладываю свою слабость,
Свою злость и невзятую тьму.
Я в них прячу себя — не спасённого,
Не простившего, не своего.
И бросаю в огонь, словно сонного,
Утомлённого, но не всего.

Я пишу тебе письма без адреса.
Всё никак не закончу одно.
В нём бы только спросить: «Ты ведь рада ли,
Что мы больше не видим кино?
Что мы больше не спорим о вечности,
Не молчим в трубку, зная, что ждём?
Что остались лишь шрамы на нежности,
Да и те затянуло огнём?»

Я пишу тебе письма без адреса.
И отправлю — в никуда.
Пусть летят, как дымки от папиросы,
Пусть сгорают, как вьюгой года.
Пусть летят к тебе птицами поздними,
Пусть несут на крыле пустоту.
Только знай: если станет вдруг морозно мне,
Я прочту тебя. И дочитаю. И дойду.

Но пока — ни строки. Ни ответа.
Только листья в осенней грязи.
Только я, и моя сигарета,
И письмо, что нельзя отослать.
Только ты — где-то там, за туманом,
Где другие, наверное, ждут.
Только я — никому не нужный,
И письмо, что сгниёт под дождём.

06.02.2025

Ты просила остаться.
Говорила: «Вернись. Будь со мной.
Не надо контракта. Не надо войны.
Нам и здесь неплохо. Нам и тут тепло».

А я смотрел в твои глаза —
и видел в них не страх, а правду.
Ты боялась не за себя.
Ты боялась за меня.
И я это знал.
И всё равно ушёл.

Я сказал: «Я иду, чтобы защитить».
Ты спросила: «Кого?»
Я сказал: «Тебя. Нас. Всё, что дорого».
Ты замолчала.
А потом — тихо, почти шёпотом:
«Зачем ты мне нужен,
если ты умрёшь?»

Я не нашёл ответа.
Потому что его нет.
Ты была права.
Я не нужен мёртвый.
Ты хотела живого.
А я выбрал то,
что могло сделать меня
не живым.
Для других.
Для тех, кто тоже хотел жить.
И для тебя тоже.
Но ты этого не поняла.
Или поняла —
но не приняла.

Я ушёл.
Ты не писала.
Или писала —
но я не читал.
Не потому что не хотел.
А потому что не мог.
Там, где я был,
не было места словам.
Там были только приказы.
И грязь.
И смерть.
И память о тебе.
Которая жгла.

Я вернулся.
Не весь.
Часть меня осталась там.
А часть — здесь.
И я не знаю,
нужен ли я тебе
такой.
Не целый.
Не тот.
Который ушёл.

Ты сказала тогда:
«Зачем ты мне нужен,
если умрёшь?»
А я не умер.
Но и не живой.
Я между.
Как всегда.
И ты —
уже не со мной.

Может, ты была права.
Может, и сейчас права.
Может, и не нужен я тебе.
Ни целый.
Ни такой.
Ни живой.
Ни мёртвый.

Но я хочу, чтобы ты знала:
я шёл не за славой.
Не за деньгами.
Не за идеей.
Я шёл за тобой.
За тем, чтобы ты
могла жить.
Даже если без меня.

И если ты не ждала —
я не в обиде.
Ты хотела живого.
Я не смог им быть.
Не потому что не хотел.
А потому что война
забирает всё.
Даже право на любовь.

Прости меня.
За то, что ушёл.
За то, что вернулся не тем.
За то, что не смог ответить.
На твой самый простой
и самый страшный вопрос:
«Зачем ты мне нужен,
если умрёшь?»

В ВК музыке уже вышел мой трек, кому интересно прошу ознакомиться

https://vk.ru/audio536742987_456239925_8b50b04abf4fa08231

А вот и Яндекс музыка раздуплилась

https://music.yandex.ru/album/44126368/track/156199154?utm_medium=copy_link&ref_id=7305d65d-9a09-45cc-acca-dbb022d4e686